Не знаю сколько времени проходит, но дождь, разыгравшись не на шутку, не позволяет зараженным покинуть парковку. Они периодически принимаются за еду, и каждый раз я молюсь, чтобы они не подошли к моей куче. Зараженные перемещаются и, кажется, общаются между собой. Непонятные глотающие звуки наполняют парковку. Слышу, как они дышат, утробно, словно загнанные лошади.

Даже боюсь подумать о количестве несчастных, сколько их тут? Тысячи?

Пожалуйста, я не могу умереть сегодня. У меня ещё столько дел. Я… я. Нет.

Только не сегодня.

Только не так.

Пожалуйста.

Больше не чувствую отвратительного запаха, он пропитал меня с головы до ног, вся одежда промокла в субстанции из крови и слизи. Не чувствую тела из-за постоянного положения, которое не в силах изменить. Я лежу так уже больше часа, это точно.

Каждую минуту бросаю взгляд на парня, он словно чувствует это и переводит глаза, в которых застыл испуг, с зараженных на меня. Как давно он тут? Почему не сбежал? Неужели из этого места нет выхода? Есть. Я его видела. В нескольких десятках метров.

Одними губами произношу: "Спасибо". Он прикрывает глаза и слегка кивает. Если бы не его предупреждение, моё ослабленное тело оказалось бы прямо на пути голодных зараженных.

Странный звук привлекает моё внимание.

Тук. Тук-тук-тук. Шх-х-х-х.

Немного не долетая до меня, мимо прокатывается металлический цилиндр. Хмурясь, приглядываюсь к предмету и тут понимаю – шашка. Подобные я видела на занятиях на восьмой базе.

Я не успеваю даже вскрикнуть. Ожидаемого взрыва не происходит. Тихий щелчок, а следом за ним из маленьких круглых отверстий начинает валить дым.

Это дымовая шашка? Дым заполняет пространство со скоростью куда большей, чем нужно мне, чтобы зажать нос и рот. Едкий привкус осаживается на языке, и я тут же давлюсь. Кашляю, тем самым привлекая внимание зараженных.

Глаза начинают слезиться, но я успеваю увидеть, как зараженные бросаются в сторону выхода. Видимо, едкий дым им неприятен.

Зажмуриваю глаза и зажимаю рукой рот и нос. Долго я так не пролежу.

До слуха доносится голос Закари, приглушенный и видоизмененный, но то определенно его голос. Он раздаёт приказы, а потом сыпется град пуль. Не очень осознаю происходящее, потому что дым не простой. Он снотворный? Глаза начинают слипаться, рука соскальзывает с лица. Гильзы с грохотом и звяканьем валятся на пол, тела некоторых зараженных так же падают. Уши закладывает от эха выстрелов. Я даже не слышу звуков зараженных и уже практически не вижу их.

Глаза слипаются, но я всё же замечаю черную форму и стараюсь столкнуть с себя тела. Слабо получается.

– Зак, – пищу я и тут же закашливаюсь от дыма, несмотря на то, что он быстро рассеивается из-за открытого пространства в конце парковки.

Передо мной присаживается мужчина в респираторе. Заметив голубые глаза тут же хватаюсь за его руку. Он с легкостью поднимает меня и выносит прочь.

– Там человек, – говорю я, оказавшись под защитой дождя.

Я рада ливню, он быстро смывает с меня останки тел, слизи и вонь.

Кашель душит, а глаза так и норовят закрыться.

– Где? – спрашивает Закари, снимая респиратор.

– Напротив того места, где я лежала.

Закари отворачивается от меня.

– Рэнли, там живой. Вытащи его и сожги всё дотла.

Закари снова поворачивается ко мне, осматривает руку и сжимает губы в тонкую линию.

– Очень плохо? – спрашиваю я, борясь с першением в горле.

– Нет, – лжёт он.

Снова поднимает меня на руки, помогает сесть на мотоцикл, только я оказываюсь спиной к рулю. Закари устраивается передо мной, закидывает мои безвольные ноги себе на бедра, приказывает крепко держаться. И я хватаюсь за него как за спасение, которым он и является. Правой рукой сминаю мокрую черную куртку, левая безвольно висит, так словно я и вовсе её лишилась.

Мотоцикл страгивается с места, и мы уносимся прочь от логова. Сознание мутнеет, но я успеваю услышать, а после увидеть взрыв и огромное облако темного пепла, но его слишком быстро уничтожает дождь.

Прижимаюсь ещё ближе к Закари, кажется, что я в любую минуту могу свалиться с мотоцикла. На особенно резких поворотах Зак одной рукой придерживает меня за талию, за это ему отдельная благодарность. Мотоцикл то набирает скорость, то сбавляет её. Оставшуюся часть пути я преодолеваю с закрытыми глазами. Заставляю себя не потерять сознание и не отпустить куртку. Примерно спустя час, сквозь рёв мотоцикла и шум дождя я снова слышу технику, которая продолжает строить стену, словно ничего и не было. Мотоцикл проезжает по парку и останавливается у входа в церковь.

– Держись, – говорит Закари мне в волосы и слезает с мотоцикла вместе со мной на руках. Я вишу на нём как обезьянка.

– Я могу идти.

– Уверена?

– Нет.

Входим в церковь и тут же отправляемся к лифту. Краем глаза замечаю Герду, она стоит в стороне и внимательно наблюдает за нами, не сводит взгляда, пока двери лифта не пресекают это.

Спускаемся на девятый этаж, вокруг всё белое, как в психиатрической больнице. Коридор широкий, по обе стороны примерно через каждые десять метров стоят военные с оружием.

– Где Лейзенберг? – спрашивает Закари, остановившись у одной из множества идентичных дверей.

– На опытах, – отвечает чей-то голос.

– Пусть вернется в свой кабинет.

– Он просил не беспокоить его.

– Сейчас же, – громкость голоса Закари не меняется, но даже у меня по руке пробегают мурашки.

Входим в комнату, которая очень похожа на палату в восьмерке, только тут одна кушетка и стоит она по центру. Закари опускает меня на неё и помогает снять обрывки куртки, потом футболку. Остаюсь только в лифчике, но сейчас мне не до стеснения. Плевать, как я выгляжу, спасите мою руку.

Дверь открывается, и на пороге возникает Лейзенберг.

– Закари, я… – начинает он.

– Осмотри её! Укусы обнаружены только на руке.

Доктор быстро проходит к кушетке, и только сейчас я могу заметить, что только один из его глаз шевелится, второй же остаётся недвижим. Жутковато, не более. Я видела вещи, которые заставляют кровь превращаться в желе. Так что стеклянным глазом меня не удивить.

– Время? – спрашивает психо-доктор, напряженно хмуря лоб.

– Около двенадцати часов, – отвечает Закари.

О господи, сколько же времени я провела в отключке на свалке тел. Зараженные вполне могли меня сожрать, а я бы даже этого и не узнала.

Доктор отрицательно качает головой и тихо говорит:

– Слишком давно.

Закари поворачивается к доктору, я больше не могу следить за их перепалкой. Голова откидывается на кушетку, адреналин спадает, и боль возвращается.

До слуха доносится голос Закари и от его слов мне становится неловко. Он не должен так рьяно бороться за меня. Да он вообще мог не идти за мной…

– Если ты не спасёшь её, я лично прострелю тебе колени и отправлю за периметр.

Доктор и Закари смотрят друг на друга всего пару мгновений, а потом Лейзенберг говорит:

– Привяжи её, я буду выжигать. Начнем с этого.

– Что, простите? – спрашиваю я и пытаюсь сесть.

Закари не даёт мне этого сделать. Достаточно резко опускает меня на кушетку и уже в следующую секунду вокруг моей груди появляется ремень, потом на руках и ногах.

– Закари, не надо, – прошу его я.

Его лицо склоняется надо мной, на нем ничего не написано, но мой спаситель плавно убирает прядь волос с моей щеки.

– Так надо, – говорит он. – Ты будешь спать. Ничего не почувствуешь.

– А ремни…

– Это для рефлексов. Тело может повести себя странным образом.

– Что… – начинаю я и тут чувствую легкий укол в правое плечо.

Поворачиваюсь к доктору, он начинает отсчет от десяти, и на шести я уже впадаю в беспамятство.

Я не чувствую боли, сырости своей одежды и чьего-либо присутствия рядом. Но ощущаю время. Удивительно, но я каждой клеточкой своего тела чувствую минуты, которые превращаются в часы.

Что-то назойливо пищит, открываю глаза и, медленно моргая, смотрю на белый потолок. Всё двоится и кружится. Во рту сухо, как в пустыне. Губы потрескались от недостатка жидкости в организме.

Воспоминания о парковке наваливаются на меня, и я резко сажусь, прикрывая лицо руками. Что-то больно колет в изгиб правой руки. Опускаю взгляд – катетер. А тот самый надоедливый писк – это не что иное, как монитор с моими жизненными показателями.

– Всё в порядке, – произносит Рэнли.

Нахожу его взглядом. Он сидит на стуле у двери и внимательно смотрит на меня, потом подносит к губам рацию.

– Зак, приём. Это Рэнли. Она очнулась.

Убирает рацию от лица и медленно подходит ко мне. Почему он так крадётся?

– Как ты себя чувствуешь? – спрашивает он.

– Нормально, – хрипло говорю я и тут же прочищаю горло.

Безмерно хочу пить.

Смотрю на левую руку, она вся перемотана бинтами, начиная от плеча и заканчивая кистью.

– Меня покусали, – вспоминаю я.

– Это так. Но наш чудак доктор тебя спас.

Не он меня спас, а Закари. Он уже дважды спас меня, от этого я чувствую себя последней дрянью. Чтобы он не сделал, я всё равно этого не заслуживаю.

Естественно, об этом я никому не скажу, но немного самокопания мне не повредит.

Рэнли передает мне часы на металлическом ремешке.

Принимаю их и, хмурясь, спрашиваю:

– Это зачем?

– Зак велел передать тебе, чтобы ты больше не опаздывала.

Сжимаю часы в руке. На глазах выступают слезы, но они никак не касаются странного подарка Закари и вообще моего пробуждения в целом.

– Они Волка убили, – пищу я.

Рэнли забирает часы, надевает их на мою правую руку, они оказываются немного ниже черного браслета.

– Нет. Ему сильно досталось, но он жив.

Лавина сходит с плеч, и я уже улыбаюсь сквозь слезы.

– Где он?

– В твоей комнате, но он ничего не ест уже несколько дней.

Слова Рэнли заставляют напрячься каждый сантиметр тела. Несколько дней. Это сколько? Я ведь не провалялась тут очень долго? Полковник. О боже!

– Что? Несколько дней? – с напряжением в голосе спрашиваю я.

– Да. Кажется, он не хочет есть, пока не увидит тебя, но доктор…

– Рэнли, какой сегодня день недели?

– Среда.

Спускаюсь с кровати и практически падаю, но Рэнли помогает устоять на ногах. На мне больничная пижама, и я знаю, что сзади я абсолютно нага. Гадство!

Опять я с голой жопой.

– Куда ты собралась?

Вынимаю катетер и, держась за Рэнли, шаркаю к двери.

– Мне нужно к Волку, – лгу я.

Среда, очередной разговор с полковником. Боже!

Хромаю, и Рэнли предлагает донести меня, отказываюсь и, обливаясь потом, дохожу до лифта. Поднимаюсь и выхожу в холл церкви. В этот раз на меня смотрят все. Стараюсь запахнуть пижаму, чтобы не сверкать своими прелестями. На мне нет ошметков того, в чем Закари занес меня сюда, значит меня кто-то помыл, но вот волосы грязнее некуда. Они сосульками накрывают лицо и мешают нормальному обзору.

Поднимаясь по лестнице, оседаю на втором пролёте. Я больше не могу идти. Сажусь на ступень, Рэнли присаживается напротив меня, берет мою правую ладонь в свои и, просверливая меня зелеными глазами, снова предлагает:

– Давай я тебя донесу.

– Я сама смогу.

– Не сомневаюсь, но зачем истязать себя, когда это никому не нужно?

Отвечаю Рэнли таким же пристальным взглядом и говорю чистую правду:

– Рэнли, это нужно мне. Стоило мне попасть на вашу базу, как я стала обузой для себя самой. Я перестала тренироваться. Я стала спать как хорек. Потеряла бдительность и стала полностью полагаться на вас.

– Это не плохо.

– Это ужасно. В итоге я всё равно останусь одна и не смею забывать об этом. Опасность везде, но я об этом позабыла и чуть не умерла.

Снова встаю на ноги, но успеваю заметить, как Рэнли пытается подобрать слова, но так и не находит того, что бы мне возразить. Мне этого достаточно.

Ступень за ступенью я поднимаюсь. Шаг за шагом. Всё, что сказала Рэнли, чистая правда. Я размякла и это практически лишило меня жизни. Через что бы я не прошла, какие бы потери не пережила, но я не собираюсь становиться суицидницей и терять свою жизнь по собственной глупости.

Я хочу жить, но, чтобы это осуществилось, я снова должна начать тренировки и прекратить полагаться на других. Остановившись перед дверью, победно улыбаюсь и утираю пот со лба. Колени трясутся, и теперь я ещё больше хочу пить. Поворачиваюсь к Рэнли и говорю:

– Смогла.

– Я не сомневался в этом. Ты сильная.

Откуда тебе знать, какая я? Никто из живущих на базе номер девять меня не знает. И не узнает.

– Рэнли, извини, но можно я попрошу тебя об одолжении?

Рэнли кланяется как рыцарь перед дамой, из-за этого я не могу сдержать легкой улыбки.

– К вашим услугам.

– Принеси, пожалуйста, Волку еду. Не уверена, что пойду в столовую.

– А тебе принести?

Смотрю на часы, время шесть часов вечера.

– Не стоит. Но от воды я бы не отказалась.

У меня в восемь и так будет ужин.

Рэнли уходит, и я отправляюсь в свою комнату, стоит мне открыть дверь, как волк бросается ко мне. Виляет хвостом, словно он домашняя собака, а не грозный хищник. Волк словно чувствует, что я не выдержу его вес и просто упирается мне в ладонь носом.

– Я тоже скучала, – говорю ему я, и сердце сжимается.

Сажусь на колени и обнимаю серую морду. Боже, как я испугалась, когда подумала, что потеряла его. Дожидаюсь, когда Рэнли принесет еду, наблюдаю, как волк с огромным аппетитом в мгновение ока съедает всю миску. Замечаю на его бедре вырванный клок шерсти, подобная отметина оставлена и на его передней лапе. Он сбросил в весе, как и я. Малышу досталось.

Подползаю к рюкзаку, достаю рацию, нажимаю на канал связи и спустя пару мгновений слышу голос полковника.

– Где ты пропадала?

– Была небольшая заминка, – отвечаю я и внутренне напрягаюсь.

Откуда она узнала, что что-то случилось? Мне не нужно задавать этот вопрос, так как полковник говорит следом:

– Почему не вышла на связь на прошлой неделе?

На прошлой неделе? Я была в отключке полторы недели?

– Была в больничном блоке, – честно признаюсь я. – Как сестра и дети?

Я обещала себе, что больше не буду спрашивать об этом полковника, но не могу не сделать этого сейчас. Я пропустила неделю. Чёрт!

– Всё в порядке, – отвечает полковник и тут же задает вопрос. – Как продвигается наше дело?

"Наше" дело.

– Я ещё ближе на шаг, – отвечаю я, смотря на часы.

Полковник отключается, и я убираю рацию, зарываю её на дне рюкзака. До ужина осталось полтора часа. Всё это время я трачу на ковыляние до душа, смываю с себя "кому" и, одевшись в новую одежду, которую ранее нашла в шкафу, сажусь на край кровати.

Я немного замочила бинты, хотела снять повязку, но не уверена, что готова увидеть то, что происходит с моей конечностью. Может, она и вовсе потеряла человеческий цвет кожи и стала черной.

Дожидаюсь, когда на часах остаётся всего три минуты до восьми и поднимаюсь. Прошу волка остаться в комнате, и он, словно понимая меня, повинуется.

За дверью нет охраны. Я снова одна.

Иду в кабинет Закари и думаю о том, что сейчас я выгляжу процентов на пятнадцать привлекательней мумии. За время моего лежания в больнице я скинула несколько килограмм, пару сотен грамм содрали зараженные. Я видела себя в зеркале и прекрасно знаю, как выгляжу, но именно сегодня я сама хочу пойти на этот ужин, чтобы сказать спасибо тому, кого я в итоге предам.

Стучу в дверь, по ту сторону снова тишина, вхожу и оглядываю кабинет. Пусто.

– Закари?

Ответом мне служит молчание стен. Направляюсь в сторону спальни, заглядываю внутрь, там тоже никого нет. Это вероломно, но я не собираюсь уходить, не сказав спасибо. Подхожу к окну, напротив которого в прошлый раз стоял Закари, смотрю на туман, слушаю технику за окном и понимаю, насколько этот звук успокаивает. Если работа продолжается, значит, всё идёт по плану и опасности нет.

– Не думал, что ты придёшь сегодня.

Не оборачиваясь, говорю:

– Спасибо, за часы.

– Не за что.

– Они для того, чтобы я не опаздывала на ужин?

– Да.

Поворачиваюсь и на мгновение перехватывает дыхание, я вспоминаю его взгляд, там, в самом центре ада. Он спас меня. Не уверена, что сделала бы для него то же самое. До произошедших событий – нет, но сейчас я в этом сильно сомневаюсь.

Зейн обрисовал мне монстра, который сидит внутри Закари, но как бы я на него не смотрела, разглядеть подобное мне не удается. Он безусловно себялюбивый, авторитарный и непреклонный. Иногда его слова могут ранить, но я не считаю его монстром.

– Я пришла сказать спасибо.

– Ты уже сказала.

– Нет.

Медленно иду к нему и останавливаюсь на расстоянии полуметра. Вглядываюсь в его глаза и говорю так искренне, как только могу.

– Спасибо за то, что спас меня. И я благодарна, что ты услышал меня и убрал охрану. Для меня это много значит.

Протягиваю руку, Закари немного хмурит брови и принимает мою холодную маленькую ладонь в свою большую и горячую. Сжимает мои пальцы немного сильнее нужного и тихо говорит:

– Это была ошибка. Если бы с тобой были Рэнли или Нео, ты бы никогда не оказалась там.

– Все это только моя вина. Не хочу показаться наглой, но я бы хотела продолжить тренировки. На базе номер восемь я входила в отряд Зейна, и именно опасность, которая всегда дышала мне в спину, стимулировала не оступаться. Быть всегда настороже.

Закари никак не реагирует на моё заявление, и я добавляю:

– Прошу тебя, позволь мне снова стать той, кем я была раньше. И больше тебе не придётся спасать меня, я буду делать это сама.

– Можешь тренироваться, когда поправишься…

– Завтра. Я готова приступить завтра.

Забираю руку и сглатываю нервозный ком в горле. Закари молчит, но не сводит с меня испытывающего взгляда. А потом поднимает руку и до боли нежно проводит пальцами по щеке.

Что он делает?

От столь неожиданной и легкой ласки сбивается дыхание.

– Я не знаю как к тебе относиться, – тихо говорит он.

У меня складывается ощущение, что это его мысли, и я каким-то неведомым образом смогла в них заглянуть.

Во рту пересыхает, и я не могу выдавить ни единого слова. Закари убирает руку и отступает на шаг назад.

– Если хочешь, можешь приступать к тренировкам завтра. Боюсь, сегодня ужин отменяется, но на завтра всё в силе. А сегодня еду доставят тебе в комнату.

Киваю и прохожу мимо него, но что-то заставляет меня остановиться. Оборачиваюсь и встречаюсь с голубыми глазами, по шее пробегают мурашки. Говорю первое, что пришло в голову, лишь бы что-то сказать.

– Не думала, что ты вообще ездишь на мотоцикле.

Закари слегка улыбается, он словно знает, что я хотела сказать нечто иное, но всё же отвечает.

– Только в экстренных случаях, в основном я предпочитаю комфорт. Настолько, насколько это возможно.

– Жаль, мотоцикл был крутой.

– Дарю.

Я нервно смеюсь и убираю прядь волос за ухо.

– Я не умею водить.

– Я тебя научу всему… что нужно.

Киваю, и ухожу куда быстрее, чем моё поглоданное тело способно. Спрятавшись в своей комнате, я улыбаюсь. Не знаю, чему именно, но улыбка не сходит вплоть до того, пока голова не касается подушки.