Военное Министерство оказалось зданием, которое даже не пыталось нравиться стороннему созидателю. Не вычурное, как здания других министерств, а огромная серая громада с тяжёлыми колоннами, узкими окнами, которые почти доходили до размера бойниц, и вооружённым караулом у входа. Причём бойцы были в полном облачении, при стальных кирасах и касках. У каждого по карабину в руках и револьверу на боку.

Сергей остановил машину у бокового подъезда, куда нас направил дежурный офицер, проверивший приглашение от генерал-майора Куркова. Дворянский титул, фамилия Читаловых и недавняя газетная шумиха, как выяснилось, здесь имели значение, но не то, на которое мог рассчитывать самоуверенный идиот. Меня не выгнали и не заставили ждать под дождём, зато обыскивать начали так тщательно, будто перед ними стоял как минимум анархист, в некрологе семьи которого были только смерти от подрыва.

— Руки в стороны, ваше благородие, — сказал старший караула, и голос его был вежлив ровно настолько, насколько требовал мой статус.

— Надеюсь, револьвер вы у меня не найдёте, — заметил я, позволяя одному из солдат проверить карманы пиджака.

— Надеюсь тоже, ваше благородие. Тогда нам всем будет проще.

Нашли у меня перочинный ножик, бумажник, несколько писем, сложенный лист с расчётами по бульонному производству и маленький образец сухого кубика, который я прихватил на случай, если разговор с Курковым неожиданно уйдёт в практическую сторону. Кубик вызвал больше всего подозрений, и один из караульных даже понюхал его.

— Это еда, — сказал я.

— В министерстве всякое едой называют, — мрачно ответил солдат, после чего старший караула всё же вернул образец в маленькую жестяную коробочку.

Уже после этого он заглянул в сопроводительную бумагу, которую, как я понял, получил заранее, и лицо его стало ещё менее радостным. Видимо, где-то в документе имелась свежая отметка о моих магических способностях, потому что старший бросил короткий взгляд на мои руки и протянул ладонь к стоявшему у стены унтер-офицеру.

— Ограничительное кольцо.

— Что ещё за кольцо? — спросил я, хотя по его тону уже понял, что ничего приятного в этом украшении не будет.

Унтер-офицер достал из маленького железного ящичка тусклое серебристое кольцо с тёмной прожилкой внутри. Оно выглядело слишком простым для ювелирной вещи и слишком неприятным для медицинского инструмента. Вокруг него будто стояла тонкая прохлада, не физическая даже, а такая, от которой кожа на ладони заранее начинала вспоминать, что ей может быть больно.

— Стандартная мера для посещающих министерство магов, — сказал старший караула. — Снижает стихийную проводимость, препятствует вспышкам и непреднамеренному воздействию. Надевается на время пребывания в режимной части здания.

— А если я откажусь?

— Тогда вы останетесь здесь, ваше благородие.

Логика была железная и потому крайне неприятная. Я уже вытянул руку, мысленно прикидывая, насколько эта штука может быть опасна для моего и без того нестабильного дара, когда из коридора донёсся знакомый хрипловатый голос.

— Оставьте господина Читалова без кольца.

Курков шёл к нам неторопливо, но караул вытянулся так резко, словно по ним прошёлся значительный разряд тока. В министерских стенах генерал-майор выглядел ещё основательнее, чем на площади. Там он был седым военным, случайно вышедшим из толпы, а здесь — частью самой системы, человеком, который знал цену приказу и привык, что его слова исполняются до того, как их успеют обсудить.

— Ваше превосходительство, порядок требует…

— Порядок я знаю, — перебил Курков. — Господин Читалов приглашён мной лично, беседа будет в моём кабинете, и если он вдруг решит устроить пожар в Военном министерстве, я сам надену на него не кольцо, а петлю эшафота.

Старший караула на мгновение застыл, затем убрал кольцо обратно в ящик.

— Слушаюсь, ваше превосходительство.

— Прошу, Михаил Алексеевич, — Курков указал мне в сторону коридора. — Пойдёмте, пока мои доблестные служаки не решили проверить, не спрятали ли вы ещё один бульонный кубик в сапоге.

Кабинет генерал-майора оказался куда скромнее, чем я ожидал от человека его положения. Большой стол, карты на стенах, несколько шкафов с папками, полка с книгами, знамя в углу и три стула для посетителей. Единственной почти домашней вещью была старая деревянная кружка с потемневшими краями, стоявшая рядом с чернильницей, и почему-то именно она сказала о хозяине кабинета больше, чем все ордена и карты вместе взятые.

Курков предложил мне сесть, сам опустился в кресло и без долгих вступлений открыл папку, в которой уже лежали газетные вырезки, чей-то доклад о нашей акции и, к моему удивлению, аккуратно завернутый образец бульонного кубика. Военные работали быстро, особенно когда речь шла о еде, которую можно возить без кухни и разводить кипятком.

— Итак, Михаил Алексеевич, — сказал он, сложив руки на столе. — Вчера вы на площади устроили шум, сегодня половина интендантских писарей спрашивает, что это за новый припас, который можно носить в кармане, а я имею дурную привычку интересоваться вещами раньше, чем они попадут на стол к людям, которые умеют хоронить любую полезную мысль под бумагами.

— Рад, что вызвал интерес, ваше превосходительство.

— Не обольщайтесь. Интерес в министерстве бывает трёх видов: полезный, опасный и такой, после которого человек сам не рад, что родился. Пока ваш бульон находится где-то между первым и вторым, но всё будет зависеть от того, что вы сможете дать армии не в газетах, а на деле.

— На деле мы сможем обеспечить вашу бригаду не раньше чем через месяц, — сказал я честно. — Сейчас технология ещё дорабатывается, производство только разворачивается, а первый крупный заказ уже оплачен вперёд. Я не хочу обещать то, что не смогу выполнить без потери качества.

Курков кивнул, и, кажется, мой отказ прыгать выше головы ему понравился куда больше, чем понравились бы красивые обещания. Он взял бульонный кубик, повертел его в пальцах и положил обратно на бумагу, будто перед ним лежал не кусок концентрата, а маленькая модель будущей поставочной войны.

— Месяц, значит. Для армии это почти мгновение, если речь не идёт о вчерашнем голоде. Вы можете подготовить опытную партию для полевых испытаний, скажем, на одну роту?

— Если речь идёт о разумном количестве и с учётом отчёта по результатам, то да. Мне также важно понять, как мой продукт будет работать в поле. Это практический расчёт. Всё же мне хочется смотреть не на одно блюдо, а на цепочку.

— И что же вы собираетесь делать дальше, кроме этого вашего бульона? Не верю, что человек, который за неделю успел привлечь газеты, купцов, рабочих, жандармов и мою бригаду, остановится на одном сухом супе.

Вот он шанс. Даже не просьба о покровительстве, не жалкая попытка продать больше, чем имеешь, а возможность показать крупному военному, что перед ним не случайный юноша с удачной кухонной мыслью. В прошлой жизни такие моменты решали многое. Иногда инвестор покупал не продукт, а направление. Иногда начальник поддерживал не проект, а человека, который видел дальше одного отчёта.

— Есть идея растворимого кофе, — сказал я.

Курков не то чтобы разочаровался, но энтузиазма у него явно поубавилось.

— Кофе?

— Он самый. Не зерно, с которым нужно возиться, а такой же сухой порошок, который можно будет развести крутым кипятком.

— Солдату чай привычнее.

— Привычнее, не спорю. Но солдату на марше важна бодрость, особенно когда ночь, холод, караул, переходы или работа с техникой. Офицерам кофе тоже нужен, чиновникам нужен, писарям нужен, студентам нужен, фабричным мастерам нужен. Вопрос только в цене и удобстве.

Курков откинулся в кресле и постучал пальцами по столешнице. Он уже не смотрел на меня как на поставщика бульона, но и не загорелся сразу, потому что кофе для армии звучал куда менее насущно, чем горячая пища в дороге.

— Кофейное зерно недешёвое. Если вы захотите делать напиток массовым, вам придётся думать о поставках серьёзнее, чем о костях и овощах. Смею предположить, что цепочка уведёт вас за границы нашей державы. — Генерал улыбнулся. — Как бы ни колдовали наши природные маги, но так им и не удалось придумать, каким же образом заставить расти южные продукты на севере.

— Я понимаю.

— Не уверен. Кофе идёт через длинные руки, и каждая хочет свою монету. Хотя… — он нахмурился, словно вспомнил что-то из давно лежавших в голове карт. — Прямые поставки можно попробовать через наши фактории в Африканском Роге. Там есть крепости, склады, торговые дворы, кофейные партии проходят, пусть и не такими объёмами, как хотелось бы.

Я едва не переспросил, но удержался. После стольких элементов, не сходящихся с известной мне историей, не стоило удивляться такому изменению. Раз уж тут не было Великобритании как владычицы морей, то и африканская авантюра не должна была статься столь же сложной и анекдотичной, как в моей вселенной. Вот и вышло так, что русские таки здесь закрепились и теперь могли стать для меня возможным кофейным каналом.

— Если есть возможность работать с такими поставками, то идея становится ещё интереснее, — сказал я, стараясь, чтобы голос звучал спокойно. — Растворимый кофе можно сделать не дворянской забавой, а массовым продуктом. Дешевле в употреблении, быстрее в приготовлении, удобнее в дороге. Для армии это не замена всему, но дополнение, которое даёт заряд бодрости там, где некогда разводить нормальную кухню.

Курков некоторое время молчал, потом усмехнулся.

— Вы опасный человек, Михаил Алексеевич. Сначала кормите солдата бульоном, потом бодрите кофе, а там, глядишь, и сапоги сами ходить научите.

— Если найду технологию, начну.

А технология-то была, причём лежащая почти на поверхности. Я не просто так приглядывался ко всем силовикам, с которыми мне удалось столкнуться. Обувка была важнейшим элементом снаряжения, причём крайне подверженным износу. А сейчас каждый носил на себе самые настоящие кожаные сапоги, отличные в своём качестве, но крайне накладные для казны, которой нужно было обеспечивать столь многих людей, что не каждый мог представить. И кожу нужно было менять, а у меня задумки в эту сторону всё же имелись. Осталось лишь проработать вопрос чуть глубже.

Генерал хмыкнул:

— Дерзость при вас есть, но пока она не перешла в глупость. Делайте бульон, покажите опытную партию, а насчёт кофе принесите расчёт, пусть грубый. Сырьё, способ обработки, цена кружки, предполагаемая партия. Если идея окажется не фантазией молодого дворянина после удачной газетной статьи, я поддержу начинание.

— Благодарю, ваше превосходительство.

— Не благодарите раньше времени. Моя поддержка иногда приносит не только двери, но и врагов. Впрочем, подозреваю, с врагами у вас уже недостатка нет.

С этим трудно было спорить. На выходе меня снова провели через коридоры, но теперь кольцо никто не предлагал, а караульные смотрели уже не так настороженно. Видимо, человек, вышедший из кабинета Куркова без криков, уже был достаточно благонадёжным.

Именно возле лестницы я столкнулся с Игорем Воробьёвым. Он шёл в сопровождении двух офицеров, одетый безупречно, с тем самым выражением лица, которое словно говорило окружающим: мир создан не идеально, но хотя бы он, Игорь Васильевич, украшает его своим присутствием. Завидев меня, Воробьёв чуть приподнял брови и остановился, вынудив остановиться и своих спутников.

— Михаил Алексеевич, — произнёс он. — Не ожидал встретить вас в Военном министерстве. Решили сменить ресторанную ложку на строевую лопату?

— Пока только проверяю, всем ли здесь хватает горячего питания, — ответил я. — Судя по некоторым лицам, у министерства есть проблемы с поставками.

Один из офицеров едва заметно улыбнулся, второй сделал вид, что изучает стену. Воробьёв же улыбки не потерял, но взгляд его изменился. В нём мелькнуло нечто вроде раздражения, а за ним — не испуг даже, нет, но внимательный интерес человека, который вдруг увидел, что мелкая заноза находится куда ближе к нерву, чем казалось.

— Осторожнее с армейскими делами, Читалов. Там, где ходят большие обозы, мелких людей часто давят колёсами.

— Значит, надо вовремя научиться строить свои обозы.

— Или не вставать поперёк чужих.

— Благодарю за совет. Я обязательно учту его в списке чужих ошибок.

Мы смотрели друг на друга всего несколько секунд, но этого хватило, чтобы я понял: случайной эта встреча не будет считаться никем из нас. Он увидел меня в министерстве. Я увидел, что его это задело.

Я не стал задерживаться. Поклонился ровно настолько, насколько требовала вежливость, и пошёл дальше, чувствуя между лопатками взгляд Игоря Васильевича.

В ресторан я вернулся ближе к полудню. Зал снова был полон, кухня гремела, Екатерина где-то ругалась с поставщиком бумаги, а в кабинете управляющего меня ждала гора писем, которая за утро будто успела размножиться делением. Газеты хотели комментарии, интервью, образцы, приглашения на встречу, объяснения технологии, а одна особенно наглая редакция просила «кратко описать секрет производства для просвещения публики», видимо, полагая, что я родился вчера и всё ещё пахну больничной микстурой.

Я отвечал быстро, вежливо и почти одинаково. Благодарю за интерес. Продукт находится в стадии развёртывания производства. Открытая продажа будет объявлена дополнительно. Технологические подробности составляют коммерческую тайну. Ресторан «Славянская трапеза» рад видеть представителей прессы в зале на общих основаниях.

Отдельно я отложил только письмо от «Красного Июля». Конверт лежал на столе неприятным красным пятном среди белой и кремовой бумаги. Я вскрыл его последним и прочитал аккуратный, неожиданно грамотный текст, где меня не восхваляли и не ругали, а задавали вопросы. Почему дворянин решил кормить рабочих? Как он относится к разгону стачки? Считает ли он возможным улучшение положения рабочих без права на организацию? Не является ли его благотворительность всего лишь рекламой нового товара?

Вопросы били в самую точку. В ответ я мог написать длиннющий ответ с осторожными формулировками, выверенный и идеальный, чтобы комар носа не подточил, а у жандармерии не потянулись к наручникам. Но вот длинная переписка могла растянуться ещё сильнее, утечь куда не нужно и превратиться в цитатник супротив меня самого. Оттого я и схватился за чистый лист и ответил коротко:

«Судари, если у вашей редакции имеются ко мне вопросы, я готов ответить на них при личной встрече с одним из ваших корреспондентов. Предпочитаю живой разговор длинной переписке, поскольку речь идёт о вещах, которые слишком легко исказить при пересказе. Место и время предлагаю согласовать через посыльного. Михаил Алексеевич Читалов».

Поместье дома Воробьёвых

Василий Романович Воробьёв терпеть не мог, когда сын входил в кабинет с лицом влюблённого идиота. К сожалению, средний сын Игорь делал это слишком часто, стоило разговору коснуться Екатерины Читаловой. Девица была красива, спору нет, умна сверх меры, что для жены скорее недостаток, чем достоинство, и происходила из рода, который ещё можно было подобрать за разумную цену, не унижаясь перед равными. Но после смерти старого Читалова дело стало слишком шумным, а после газетной выходки Михаила и вовсе начало пахнуть неприятностями.

— Если ты снова о Читаловой, — сказал Василий Романович, даже не предложив сыну сесть, — то я не желаю слушать ни слова. Забудь девицу. Есть дочери семейств куда полезнее, богаче и послушнее. Мы не будем бегать за рыжей сиротой, чей брат внезапно решил играть в народного благодетеля.

Игорь, к удивлению отца, не вспыхнул и не начал спорить. Он снял перчатки, положил их на край стола и сказал совсем другое.

— Читалов был сегодня в Военном министерстве.

В кабинете стало тихо.

Василий Романович медленно поднял взгляд от бумаг. Он был крупным мужчиной с тяжёлым лицом и седыми висками, человеком, который привык считать не деньги даже, а потоки денег. Деньги сами по себе были мелочью. Настоящая власть начиналась там, где ты контролируешь, кто, сколько и за что получает десятилетиями. Армейские поставки были именно таким потоком, широким, глубоким и достаточно мутным, чтобы кормить не одно поколение рода Воробьёвых.

— У кого? — спросил он.

— У Куркова.

Это имя не испугало Василия Романовича, но неприятно сдвинуло внутренние счёты. Курков был не самым старшим человеком в армии, зато из тех, кто продавался легко, и хуже того — имел репутацию офицера, который помнил своё крестьянское происхождение не как позор, а как право и необходимость говорить о солдатских нуждах громче прочих.

— Зачем?

— Думаю, из-за его сухого бульона. После площади о нём говорят и в канцеляриях тоже. Курков пил этот бульон лично, а сегодня Читалов пришёл к нему в кабинет, вышел довольный и ещё имел наглость сострить мне в лицо.

Василий Романович не обратил внимания на последнее. Обиженное самолюбие сына стоило недорого, а вот появление Читалова в военных коридорах стоило отдельного разговора. Если мальчишка сумеет дать армии дешёвый, удобный и газетами расхваленный припас, интенданты начнут задавать вопросы.

— Ты говорил с ним?

— Коротко. Он держится наглее, чем раньше.

— Значит, придётся действовать резче, — сказал он.

Игорь усмехнулся.

— Наконец-то.

— Не радуйся, дурак. Речь не о твоей девице, а о делах рода. Если Читалов полезет в армейское снабжение, его надо остановить до того, как он получит первый настоящий контракт.

Василий Романович нажал кнопку механического звонка. Через минуту в кабинет вошёл мужчина лет сорока, одетый как обычный старший охранник богатого дома, но держался он не как слуга. Широкие плечи, спокойное лицо, старый шрам у подбородка и глаза, в которых не было ни любопытства, ни страха. Такие люди не задают лишних вопросов, потому что ответы обычно мешают работе.

— Савелий, — сказал глава рода.

— Ваше сиятельство.

— Есть молодой дворянин. Михаил Алексеевич Читалов. Ресторан, новый пищевой товар, связи с Гладковыми, теперь ещё и визит к Куркову. Нужно разобраться.

— Понял, ваше сиятельство. Приступаю сейчас же.