На следующий день письмо от «Красного Июля» принёс Сергей.

— Михаил Алексеевич, — сказал шофёр, протягивая мне конверт. — Посыльный оставил. Просил передать лично в руки.

Я вскрыл конверт ножом для писем и быстро пробежал глазами короткий текст. Без лишних реверансов, без угодливости и без страха. Редакция принимала моё предложение о личной встрече и направляла корреспондента Георгия Константиновича Молотова, место — один из городских парков у старой липовой аллеи, время — после полудня.

— Что пишут? — спросила Екатерина.

— Зовут поговорить.

— Где?

— В парке.

Сестра подняла глаза от бумаг, и взгляд у неё сразу стал таким, что я внутренне приготовился к спору.

— В парке? Не в редакции, не в ресторане, не в общественном месте с нормальной охраной, а в парке?

— Парк тоже общественное место.

— Не притворяйся глупым, Миша.

— Я возьму Сергея.

— Сергей не армейский взвод.

— Если уж на то пошло, то в случае возможного нападения меня этот взвод ни разу не спасёт. Да и я иду на простую встречу.

Она хотела возразить, но, видимо, поняла, что я всё равно поеду. Не потому, что был безрассудным идиотом, хотя иногда со стороны это могло выглядеть именно так, а потому что отказаться от разговора означало добровольный отказ от понимания происходящего под поверхностью газетных лозунгов. А ещё мне нужно было узнать, могли ли они иметь хоть какое-то отношение к убийству моего «отца».

Сначала мы завезли Екатерину в ресторан. Там уже кипела жизнь: Пётр Иванович ругался с привезёнными учениками, которых предстояло отправить на новое производство, в зале спорили поставщики бумаги, а у входа дежурил журналист, притворявшийся обычным посетителем с такой бездарностью, что мне стало его почти жалко.

— Без глупостей, — сказала Екатерина, уже выходя из машины.

— Это слишком широкое требование.

— Тогда конкретнее. Не дерись, не жги людей, не спорь с жандармами и не обещай левым революцию.

— Постараюсь ограничиться разговором.

— Вот это меня и пугает сильнее всего.

Сергей повёз меня в парк молча. Он не любил лишних вопросов, но сегодня его молчание было особенно плотным, и я прекрасно понимал причину. Встреча с левыми газетчиками для молодого дворянина могла означать серьёзные потери и дополнительное внимание со стороны жандармерии, чего хотел определённо не каждый.

Георгий Константинович Молотов ждал у липовой аллеи. Он оказался моложе, чем я ожидал. Лет двадцать, может, немногим больше, худой как жердь, с острым лицом, тёмными глазами и плохо подшитым пальто. На нём не было ни бороды, ни красного банта, ни прочей театральной атрибутики революционера из карикатур. Просто молодой человек, коих сотни и даже тысячи живёт по всей стране.

— Михаил Алексеевич Читалов? — спросил он.

— Он самый. Георгий Константинович?

— Да. Благодарю, что согласились встретиться.

— Я сам предложил.

— Многие предлагают, когда хотят выглядеть открытыми. Не многие приходят.

Мы пошли вдоль аллеи, держась так, чтобы разговор не слишком привлекал внимание. Молотов сразу показал себя человеком неприятно прямым, и это мне даже понравилось. Он не тратил время на восхищение моим бульоном, газетными статьями или сценой с генерал-майором, а начал с того, что действительно его интересовало.

— Вы видели разгон стачки у фабрики?

— Да.

— Что вы об этом думаете?

— Что людей били за требования, которые в нормальном обществе должны быть предметом переговоров, а не поводом для дубинок.

Молотов бросил на меня быстрый взгляд. — Какие требования вы считаете нормальными?

Я пожал плечами, хотя внутри всё же напрягся. Сейчас каждое слово могло превратиться в статью, донос или и то и другое сразу.

— Рабочий день, который не превращает человека в расходный материал. Обеденный перерыв. Регулярная и понятная оплата без внезапного урезания. Запрет детского труда на опасных производствах. Больничная касса, чтобы болезнь не становилась смертным приговором для семьи. Представители рабочих, с которыми можно обсуждать условия, пока люди ещё говорят, а не бросают камни.

Чем дальше я говорил, тем внимательнее становился Молотов. Для меня это был почти скучный набор базовых норм из двадцать первого века. Для него же, судя по взглядам, слова звучали похожими на манифест.

— Вы понимаете, что такие взгляды многим не понравятся? — спросил он.

— Подозреваю, я уже многим не нравлюсь, так что очередь придётся упорядочить.

— Вы говорите как человек, которому есть чем рисковать, но который ещё не решил, насколько далеко готов зайти.

— Возможно. А теперь мой вопрос, Георгий Константинович. Что вам известно о взрыве в моём ресторане?

Он остановился не сразу, но шаг замедлил. — Вы думаете, это сделали левые?

— Я думаю, что мой отец погиб, я едва не умер, а человек, который всё это устроил, может решить добить семью. Поэтому я обязан рассматривать все версии, даже неприятные.

Молотов посмотрел на меня уже без журналистского интереса. В этом взгляде было что-то более личное — обида, злость и, возможно, понимание того, что вопрос всё равно справедлив.

— Я не знаю всех подпольных кружков Москвы, Михаил Алексеевич. Никто не знает. Но из тех, с кем связана редакция, и из тех, о ком говорят в рабочих районах, никто не брал на себя подобного дела. Более того, такой удар нам невыгоден.

— Почему?

— Потому что граната в дворянском ресторане даёт жандармам прекрасный повод давить всех подряд. После вашего взрыва уже шли обыски у типографщиков, студентов и двух кружков взаимопомощи. Если это сделали люди, называющие себя левыми, то они либо идиоты, либо провокаторы. Я бы склонялся к последнему, понимая всю опасность возможного.

— Охранка?

— Тайная полиция, частные люди родов, фабричная охрана, кто угодно. Иногда легче бросить бомбу самому, чем дождаться, пока её бросит настоящий фанатик.

Мы дошли до сбитенщика. Старик с красным носом и паром, клубящимся над медным баком, посмотрел на нас с профессиональной надеждой, которая одинаково узнаваема в любой вселенной.

— По стакану? — предложил я.

— За ваш счёт, дворянин? — сухо спросил Молотов.

— Считайте это попыткой развратить вас мелкобуржуазным гостеприимством.

Он усмехнулся краем губ. — Тогда беру.

Старик только начал наливать густой горячий сбитень в стеклянные стаканы с металлическими подстаканниками, когда мир щёлкнул. Звук выстрела в парке был сухим, злым и коротким, как резко сломанная ветка прямо у уха. Стоящий рядом Молотов дёрнулся, будто споткнулся о тяжёлый камень под своими ногами. Я не сразу понял, что произошло. Но затем увидел, как его рука судорожно схватилась за горло, а между плотно сжатыми пальцами быстро проступила тёмная кровь.

Молотов упал на колени, а пуля прошила горло, перебив ему речь, дыхание и все недосказанные вопросы мгновенно. Второй выстрел ударил по стволу липы рядом со мной, выбив щепу. Третий просвистел там, где мгновение назад была моя голова. Люди закричали.

Парк рассыпался движением. Дамы рванули детей за руки, гимназисты бросились к кустам, сбитенщик опрокинул стаканы и полез под свою тележку, а я рухнул за ближайшее дерево, почти падая на влажную землю. Сердце ударило так сильно, что на секунду заглушило всё вокруг, но голова работала холодно и очень быстро.

Стреляли слева, из-за павильона или с линии кустов. Не просто по толпе, а прицельно, прямо по мне. Молотов умирал в трёх шагах, выгибаясь на земле и хватая воздух ртом, из которого выходили только влажные хрипы. Я хотел броситься к нему, зажать рану, сделать хоть что-то, но новый выстрел разорвал кору над плечом и окончательно объяснил: если я выйду, рядом будет два трупа, а не один.

И тут один человек побежал не от выстрелов, а ко мне.

Не панически, не случайно, не в попытке укрыться. Он шёл низко, быстро, почти бесшумно, огибая деревья, и с первого же взгляда было ясно: это не прохожий. Обычное тёмное пальто, рабочая кепка, лицо ничем не примечательное, но вокруг его рук воздух странно дрожал, словно над раскалённой мостовой. Только вот дрожал он не от жара, а от влаги.

Вода возникла у него между пальцами тонкой серебристой лентой прямо из воздуха, собираясь из пара, тумана, дыхания людей и, возможно, самой весенней сырости. Лента вытянулась, уплотнилась и хлестнула по дереву, за которым я прятался. Кора лопнула, будто по ней прошли острым ножом.

Водный маг.

Прекрасно. Просто замечательно. Именно этого мне не хватало для полного счастья — стрелок где-то в кустах и боевой маг прямо перед носом.

Я сорвался с места, уходя за следующую липу. Водяной хлыст ударил по земле позади, рассёк мокрую глину и поднял фонтан брызг. Я попытался вызвать огонь, но ладонь ответила жалкой искрой, которая умерла раньше, чем я успел её разозлить. После больницы, после предупреждений врача, после всех этих разговоров о нестабильном даре я знал, что рассчитывать на управляемое чудо глупо, но организм в такие моменты не просит у разума разрешения надеяться.

Маг двигался уверенно, совершенно не бросаясь вперёд, а просто методично сокращал расстояние, раз за разом выбрасывая из рук водяные ленты, которые то превращались в хлысты, то сжимались в прозрачные лезвия. Одно такое лезвие срезало ветку над моей головой, второе разбило чугунную ножку скамейки, третье прошло так близко, что холодная вода полоснула по щеке, оставив тонкую жгучую царапину.

Я отступал, петлял между деревьями, пытался держать между нами стволы и одновременно не попасть под стрелка. Выстрелов больше не было, видимо, нападавший с револьвером или винтовкой боялся задеть своего, зато водный маг работал за двоих. Воздух вокруг него становился белым от пара, вода срывалась с пальцев, кружилась, уплотнялась, и каждый новый удар был точнее предыдущего.

— Кто тебя послал⁈ — крикнул я, отскакивая за каменную урну.

Ответом стал удар, разбивший урну пополам. Осколок больно ударил по плечу, но я уже бежал дальше. Внутри поднимался жар, однако он был не таким, как раньше. Не послушным теплом, не случайной вспышкой, а чем-то тяжёлым, глухим, будто под грудной клеткой просыпался зверь, которому очень не нравилось, что его загнали.

Водяной хлыст настиг меня у низкой ограды.

Удар пришёлся по ноге чуть ниже бедра. Сначала я даже не понял, насколько всё плохо, только почувствовал ледяной рывок и рухнул на одно колено. Потом боль пришла сразу, белая, режущая, ослепительная. Ткань брюк разошлась, кровь горячо потекла по ноге, а края раны выглядели так, будто их не разрезали, а выдрали тонкой пилой. Маг подошёл ближе. Я поднял голову и увидел его лицо. Совсем обычное. Такое лицо забываешь ещё до того, как отвернёшься.

Он поднял руку, и вода свернулась в прозрачный клинок над его головой. И уже тогда во мне что-то сорвалось. Жар под рёбрами рванул наружу без формы, без команды, без моего согласия. Я помню, как выставил ладонь, но не помню, хотел ли ударить. Помню, что воздух перед глазами стал оранжевым. Помню, что водяной клинок вспыхнул паром раньше, чем достиг меня.

Дальше всё пошло кадрами. Я видел белую стену пара, летящую в мою сторону, затем то, как с моей руки срывается раскалённый вихрь. Запомнил крик, возможно, даже мой, и лицо мага, впервые потерявшее спокойствие.

Я двигался, но словно не сам. Боль в ноге исчезла, страх тоже, мысли сгорели первыми. Осталось только пламя, огромное, голодное, радостное до ужаса. Оно лилось из рук, из дыхания, из кожи, из самой крови, обнимало стволы деревьев, стелилось по траве, поднималось стеной между мной и всем миром. Водный маг пытался защищаться, собирал влагу в щиты, бросал прозрачные копья, но каждый его удар исчезал в шипении, а каждый мой шаг превращал землю вокруг в чёрную корку. Последнее, что я запомнил, был страшный жар. Жар, который поглощал всё вокруг.

Потом пришла тьма.

Очнулся я от жажды, такой страшной, будто меня пару дней сушили вместо бульонных кубиков. Горло превратилось в наждак, язык чувствовался чужим, губы потрескались, и первая осмысленная мысль возникла о невыносимом желании воды.

— Воды, — прохрипел я.

Кто-то поднёс к губам стакан. Я попытался выпить его залпом, но строгая рука удержала голову, заставив делать маленькие глотки. Вода показалась лучшим напитком во всех мирах, включая тот, где уже изобрели нормальный кофе.

Когда зрение прояснилось, я понял, что снова в медицинской палате. На этот раз приборов и артефактов вокруг было куда больше: над кроватью висел матовый шар, в котором плавали синие искры, у ноги стояла стойка с кристаллической пластиной, от которой тянуло прохладой, а сама нога была перевязана так основательно, будто её собирались отправить отдельной посылкой.

Боль пришла следом. Глубокая, тяжёлая, с острыми краями.

— Не дёргайтесь, — сказал доктор. — Боевое рассечение водной стихией. Неприятная рана, но ногу сохраним, если вы не будете изображать героя.

— Я уже изображал?

— Судя по тому, что вас принесли обожжённым, обезвоженным и без сознания, да. Весьма убедительно.

Рядом с доктором стоял ещё один человек.

Не Лавров. Этот был моложе, лет тридцать пять, гладко выбрит, в штатском тёмном костюме, но принадлежность его к силовым структурам читалась лучше любого мундира. Спокойное лицо, цепкий взгляд, руки без суеты. Такие люди не повышают голос, потому что знают: за них повышают температуру в камере.

— Виктор Андреевич Сомов, — представился он. — Тайная полиция.

Я прикрыл глаза и тяжело выдохнул. — Прекрасно. А жандармерия уже закончилась?

— Жандармерия охраняет дверь. Я задаю вопросы.

— Мне можно сначала узнать, что произошло?

— Именно для этого я здесь.

Он взял со стола несколько плотных карточек и разложил их передо мной. Фотографии. Не очень чёткие, зернистые, но достаточно подробные, чтобы желудок неприятно сжался.

Парк. Обугленные деревья. Вокруг чёрный круг выжженной земли, напоминающий воронку от попадания снаряда. Даже скамейка, превратившаяся в кучку угля и чугуна. И рядом с местом, где, судя по подписи, нашли меня, лежал испепелённый скелет. Почти полностью чёрный, с остатками обугленной ткани на рёбрах и странно вытянутой рукой, будто человек до последнего пытался закрыться.

— По остаточным частицам водной энергии мы предполагаем, что это один из нападавших, — сказал Виктор Андреевич. — Гипотетически — маг, который нанёс вам рану. Личность на данный момент не установлена.

Пять баллов по шкале Распутина, говорили они. Посредственный уровень, говорили они. Интересно, что тогда делают десять баллов — плавят Кремль?

— Молотов?

— Мёртв. Пуля оказалась смертельной.

— Он не был целью.

— Почему вы так решили?

— Потому что после первого выстрела стреляли в меня. А маг шёл ко мне. Молотов оказался рядом.

— Очень удобное объяснение для человека, которого нашли рядом с мёртвым корреспондентом левой газеты и испепелённым неизвестным.

— Вы хотите спросить о моих связях с подпольем?

— Уже спрашиваю.

— У меня нет связей с подпольем. Я ответил на письмо газеты, потому что хотел понять, не причастны ли левые к взрыву в моём ресторане. Мой отец погиб. Я хочу знать, кто его убил. Если вы считаете это преступной связью, то у нас очень разные представления о логике.

Виктор Андреевич не обиделся. Он вообще выглядел человеком, которого трудно обидеть без специальной подготовки и тяжёлого предмета.

— О чём вы говорили с Молотовым?

— О рабочих условиях. О стачке. О разгоне. О взрыве. Он сказал, что известные ему московские левые группировки к взрыву непричастны и что подобная атака больше похожа на провокацию.

— Провокацию кого?

— Он не успел уточнить. Его убили.

Доктор тихо кашлянул, явно напоминая, что пациент, вообще-то, только очнулся после магического срыва и потери крови. Виктор Андреевич это услышал, но отступать не спешил.

— Господин Читалов, вы за последние дни оказались в центре слишком многих событий. Покушение в ресторане, публичная благотворительная акция, контакт с армейским генералом, переписка с левой газетой, теперь нападение в парке и погибший корреспондент. Для случайностей это тесновато.

— Согласен.

— И что вы об этом думаете?

Я снова посмотрел на фотографию обугленного круга. — Думаю, кто-то очень не хочет, чтобы я задавал вопросы и занимался своим делом.

— Это всё?

— Нет, — сказал я, чувствуя, как жажда возвращается вместе со злостью. — Ещё думаю, что этот кто-то уже дважды промахнулся.

Виктор Андреевич впервые едва заметно улыбнулся. — Осторожнее с такими словами, Михаил Алексеевич. В вашем положении бравада может стоить дорого.

— Я уже успел это понять.