Гал сосредоточенно пересчитывает бусины в шкатулках, подергивая маленькой уродливой ножкой. Он закусывает черный длинный ноготь, задумавшись.

– Там все? – Бесовка, сидящая в углу, подает голос. На ее лице свежая царапина – расплата за неповиновение.

– И даже больше. Эта старая шваль умудрилась из святилища наворовать, я все думал, кто мог так с нами поступить… – Бес поднимает сосредоточенное лицо, коротко кивнув Грише. – Спасибо. Эх, вот закончится эта смерть, наступит новая, и я Шурке сраку морщинистую надеру. – Он мечтательно улыбается отвратительной пастью. – Так чего ты там знать хотел? Давай без глупостей только.

– Я хотел знать, кто брата моего убил. – Гриша терпеливо ждет, скручивая в пальцах нитку в крошечный жгут. – Хочу отомстить.

Гал кряхтит, что старый дед, неодобрительно всматриваясь в Гришино лицо.

– Это все? Смотри, если потом будут вопросы, я ж с тебя плату попрошу. Это сегодня у нас день щедрости.

– Хочу знать, о ком вы все говорите. Кто может услышать. – Он смотрит куда угодно, только не бесу в глаза. Страшно.

– Принято. Что-то еще?

Гриша набирает воздуха в легкие и задерживает дыхание.

– А про будущее можно спросить?

– Нет. Но ты скоро там окажешься, зачем переживать об этом. Так или иначе. Судьбу не обманешь, хотя вы вечно пытаетесь. Живые. – Гал кивает на лежанку. – Лучше ложись, чтоб головой не ударился и не помер раньше времени. Ты нам еще пригодишься.

Гриша наклоняется, укладываясь на еловой подушке. Не успевает он открыть рот, как проваливается в вязкую чернильную тьму.

Мимо озера бегут девушки, белые сарафаны развиваются, как крылья диковинных птиц. Их шеи обнимают золотые украшения, в ушах звенят массивные серьги. Девушки выбегают из леса, падая перед землянкой, голосят звериными, страшными воплями. Из землянки выскакивает старик с длинной бородой, падает на колени, пытаясь их успокоить. Гал не сказал Грише, что будет происходить, просто щелкнул когтистыми пальцами. Он медленно идет вперед, сразу понимая, что его не замечают.

Потому что его здесь нет.

Одна из девушек, низкая, тонкокостная, поднимается, пытаясь отдышаться. Самая старшая, остальные совсем детьми кажутся. Гриша не знает языка, но понимает: что-то случилось. Старик сдержанно кивает и уходит, пока девушки активно обнимаются. Гриша подходит ближе, чтоб их рассмотреть: две русые и одна брюнетка, лица разные, блестящие от слез, искаженные горем. У старшей, что обращалась к старцу, в руке блестит нож. Гриша знает наверняка: ритуальный. Она отстраняется от подруг (сестер?), нетвердой походкой направляется в противоположную от них сторону. Девушка обходит землянки, о чем-то переговариваясь с их жителями, некоторые соглашаются пойти с ней, иные же отрицательно мотают головой. Сейчас что-то случится.

Картинка тает мерцающей дымкой.

Гриша стоит на краю огромной ямы, всматриваясь в горизонт. Из леса выходит колонна людей в белых одеждах, медленно приближаясь. Он считает на всякий случай, насчитывает пятнадцать человек. Это кажется важным. Не упустить ни одной детали.

– Мы называем их вису. Так они называли себя, когда это случилось, – голос Гала звучит в голове естественно, Гриша даже не дергается. – Они пошли к Ижанду, чтобы тот подарил им вечную жизнь. Уж не знаю, чем она ему отплатила, но дело было сделано. – Колонну замыкает знакомая девушка с распущенными длинными волосами. – Они называли ее арбуй. Жрец.

Люди залезают в яму, помогая девушке с горящим блюдом в руках опуститься. Она ставит пламя в самый центр, возводит руки к небу, произнеся несколько слов на том же неизвестном языке. Пламя отражается в золотом обруче на ее голове, огонь кажется здесь ключевым элементом ритуала. Гриша знает это чувство: главное не терять ритм, иначе ничего не получится. Колдовская привычка. Она резко наклоняется, подставляя лицо огню, и люди выбивают незаметные до этого подпорки вокруг ямы, земля засыпает их всех, принимая в себя заживо. Гриша в шоке пятится, впиваясь ногтями в собственные ладони до крови.

Реальность переворачивается, чувство такое же, как у лемба в гостях.

– Ее желание исполнилось. Они отстояли поселение, но не были готовы к плате за эту победу, – голос беса в голове совсем тихий. – Они единственные, кто не может отправиться дальше. Мы можем. Да, наше путешествие длится дольше, но мы можем. А вот они – нет.

Картинка меняется. Мужчины в толпе вскрикивают один за одним и валятся замертво, остальные готовятся к осаде в вырытых вокруг могильника рвах, но это не нужно: мертвых нельзя убить. Все те же пятнадцать детей голыми руками расправляются с войском, окрасив одежду блестящей алой кровью. Даже ребенок не отказывает себе в удовольствии и ковыряет лицо почившего уже воина острым камнем. Вокруг валяются вырванные внутренние органы, мятые латы и окровавленные мечи.

– Все они были нойдами. Уж не знаю, почему они бежали из своих земель сюда, но что-то гнало их. Или кто-то. Впрочем, это уже неважно. Их народ испугался крещения и отправился дальше, воспользовавшись моментом. Они остались одни.

Картинка снова меняется, как будто время быстро мотают вперед. Молодые деревья крепнут на глазах, озеро медленно мутнеет, превращаясь в болото.

– Не знаю, почему так привлекает эта земля колдовское отродье, но факт остается фактом. После этих пришли другие и основали Шимверь. Она появилась гораздо раньше, чем указано в летописях. Сначала были землянки, потом выросли дома… Около тридцати домов, и в каждом – нойдово отродье. – Гриша осматривается. Они стоят посреди небольшой деревни, мимо проносится взъерошенная лохматая курица, за ней бежит ребенок, маленький, розовощекий. Он замечает мать ребенка, та сидит на пороге и поигрывает небольшой палкой. Удар! Ребенок зависает в воздухе и медленно плывет назад, яростно сопротивляясь и продолжая двигать ногами.

– А это я. Мое первое служение. – Присмотревшись, Гриша замечает, что ребенка несет человек. Гораздо выше, чем сейчас, дряхлый старик. Забавно. Выходит, с возрастом они уменьшаются? От старения и до рождения, какая тонкая ирония мироздания.

В Шимвери золотое солнце к закату клонится, Гриша идет вперед, с удивлением наблюдая, как вновь меняется окружение. Дома множатся, разрастаясь, огороды заполняются деревьями, в разгар лета на ветках тяжелеют румяные плоды. Дети растут на его глазах, превращаясь в стариков: похоронная процессия во главе с плакальщицами, раскидывая еловые ветви, проходит мимо. Если принюхаться, можно почувствовать запах. Знание множится, дар разрастается: стоят нойды в кругу, сосредоточенно шепчут что-то над младенцами. Защищают от дурного глаза.

– Вису не учли, что колдовской народ будет власть над ними иметь. Как и над всеми нами. Мертвыми. Кого-то обманули и связали клятвой, кто-то оказался мудрее. Они что-то не поделили у себя в могильнике и откопали двух мужчин, решив заменить их местными жителями. Парочка особо жадных до власти братьев согласилась повторить обряд и встать на место изгнанных. Неопытные еще были колдуны, но гордость вперед них родилась. В первый же день после погребения их раскусила одна ведьма и заставила себе служить. Триста лет мучались, передаваемые в наследство вместе с даром. Деревенской жительнице ведь что нужно: хороший любовник, убранный двор и еда в достатке. И чтоб яблони цвели круглый год.

В одном из дворов появляются двое юношей, обнимающие хлипкую яблоню. Из дома выбегает старуха и хлещет по спинам полотенцем, орет громко, гневно. У них очень правильные, красивые лица. Их глаза полны искреннего страдания и ненависти. Жестокая расплата за глупость.

– Но они дождались своего часа. Это, кстати, ее правнучка. – Слышно, что Гал усмехается. Юноши тащат труп женщины по деревне за волосы, за ней волочатся кишки красными змеями. – Сами-то навредить не могли, медведя в лесу натравили на нее. Тот ей брюхо разодрал и давай наворачивать за обе щеки. Они его напугали и притащили нойду в деревню. – Братья насаживают женщину на кол с мерзким хлюпаньем. – Чтоб неповадно было вису обманывать. Впрочем, других нойдов это не остановило. Те, кто был против местных законов, отправлялись в ссылку в могильник насильно.

В Шимвери золотое солнце к закату клонится, по главной тропе бежит знакомый рыжий парень, пытаясь скрыться в лесу от толпы. Кто-то шибко меткий попадает ему в голову камнем, и Галлер валится на дорогу, ударившись головой. Нойды подхватывают его за ноги, тащат через хлипкий мост. Река тогда была гораздо шире…

– Он заставил свою невесту встать из могилы, а та была потомком знакомых тебе братьев. Они его в оборот-то и взяли за то, что он над мертвой девкой надругался. Около десяти раз, если мне память не изменяет. Велик был его дар, только сам он был глуп как пробка. На тебя чем-то похож. – Гал хихикает. – Но нойды на этом не остановились. Как только вышел Александр из-под земли, они сразу заставили его связать себя клятвой с семьей. С тех пор служит, а род все никак не прервется.

За рекой медленно появляется вторая деревня, Гриша спешит туда, но стоит только подумать – и он уже на месте. Линдашка.

– Тут рядом проходили торговые пути, люди очаровывались местными лесами и оставались жить. Зря. Очень зря. Обрати внимание на черноволосую барышню, – Гриша щурится против солнца, – Наталья Красильникова. Красотка, каких поискать. Сорок мужчин на тот свет отправила. Идейная, так сказать, вдохновительница арбуя.

Пухлые губы, румяное лицо, огромные зеленые глаза. Обманчивая красота.

– Нойдам мы все вредить не можем. И вису в том числе. Восемь из них уснули, когда попытались убить нойда, так что осталось их семеро. Скажу тебе честно: кто убил твоего брата, я не знаю. Но могу показать, как это было раньше. Там точно замешана женщина.

Уснули… Жестокое наказание. Вечность провести в небытие. В бодрствовании хоть есть сознание, а во сне? Снится ли им хоть что-то? А может, так даже лучше. Может, именно сознание обрекает на страдания.

В Шимвери золотое солнце к закату клонится, на лавке в неестественной позе сидит девушка, издавая трескучие полувскрики.

– Машенька. Ярослав Алмазов, один из вису, обрек ее на кликушество. Забавная порча: жертва делает то, что ты от нее хочешь, а потом не помнит ничего, потому никакими заклятиями из нее это не вытащить. Очень женское проклятие. Получить кровь от женщины очень просто, главное момент подгадать. Кликуша медленно сходит с ума, ведомая чужой волей, в ее сознание прорываются обрывки забытых событий, мешаются с реальностью. Это очень больно.

Машенька вскакивает и идет на прямых несгибающихся ногах, продолжая сипеть, входит в один из домов.

– Чтобы освободиться от власти могильника и остаться бессмертной, арбуй должна собрать пятнадцать нойдовских даров, столько же, сколько их там лежит, спящие же никуда не делись. Обмануть землю. Четыре они успели взять в прошлый раз. – Машенька выходит из избы абсолютно голая и ныряет в бочку, смывая кровь. Затем бочку переворачивает в траву, чтоб следов не осталось. Умно. – К их глубокому сожалению, труп должен пролежать сутки, чтоб дар окончательно отпустил, поэтому они не прибираются за собой. Впрочем, им это и не нужно.

В Шимвери золотое солнце к закату клонится, на дороге лежит мертвая кликуша с топором в грудине. Алая лужа медленно расползается вокруг.

– Алмазов не самый умный из них, поэтому так получилось. Нойды узнали. И начали искать способ избавиться от соседей. С нами они всю жизнь в мире жили, Ижанда и Эмаг чествовали, а с этими и водиться никто не хотел, воспринимали как потенциальных слуг. Сами себя на такую участь обрекли, сами пусть и страдают. К ним как к равным относиться нельзя, хоть и мастаки они до иллюзий. Этого мало. Жизнь – динамическая субстанция, находясь в стагнации, она замирает. Это неправильно.

Мимо Гриши на полной скорости пробегает арбуй, хохоча, за ней несется крепкий мужик. Его волосы едва тронуты сединой, он ругается на чистом русском. Гриша спешит за ними, арбуй останавливается, широко улыбаясь.

– Здесь, – топает ногой, – здесь будет конюшня.

Мужик кивает, падая перед ней на колени.

– Тогда ты выйдешь за меня, голубушка? Все что угодно сделаю для тебя. – Он тянет руки, арбуй только смеется, позволяя схватить себя за ладони.

– Тогда выйду. И церковь не забудь! Надо же нам где-то деток крестить будет.

Гриша качает головой. Как типична эта история: хитрая юная девушка и до смерти влюбленный в нее пожилой мужчина, который на седых мудях решил заиметь себе вторую молодость. Впереди вырастает знакомый тероевский склад, совсем новенький, красивый, вдалеке виднеется белая церковь. Картинка меняется: арбуй вместе с мужчиной в поповской рясе кидают труп мужчины в сундук и закапывают под порогом церкви.

– Мы его дочку забрали. Так надо было. А вису его сами добили и привязали к храму, с тех пор он им и служил, подпитываясь молитвами сердобольных верующих. – Гал в голове вздыхает. – Они так Ижанда победить хотели. Не было у них сил, чтоб и над ним власть иметь, решили воспитать себе ручное подобие. Но не успели. Нойды нашли способ избавиться от назойливых неупокоенных соседей. Галлер подсказал, он же такой затейник. Думал, что его пощадят, ан нет: всех вместе решили запереть.

Гриша с удивлением смотрит на людей, режущих себе руки и шепчущих наговор. Земля содрогается всего раз, и колдуны расходятся, как будто ничего не случилось, только одна белокурая девушка падает, истошно заорав.

– Открывай глаза.

Гриша садится на лежанку, перед ним сидит Гал, плетет из перьев нечто похожее на ожерелье.

– Но как они вырвались? И скольких убили? – Гриша облизывает пересохшие губы. Воды бы попросить, только даст ли? Тело ощутимо чешется от грязи, хочется окунуться во что угодно, хоть в болото, лишь бы избавиться от зуда.

– Ты совсем тупой, да? Кто ладонь свою порезал на могильнике? Нойдовой кровью запирали, нойдовой кровью и открыли. – Бес презрительно хмыкает. – Четверых убили тогда. Троих сейчас. Считать умеешь? Тебе кликушу надо найти и закрыть их, все очень просто.

– Одному?

Гал откладывает перья, спрыгивая на пол и злобно сверкнув глазами. Видно, что разговор начинает его порядком раздражать.

– Ты же один открыл, так? Один и закроешь. Поройся в бабкиных записях, там что-то должно было остаться, я этого обряда не знаю. Не положено. – Поднимает палец в жесте великого учителя. – Каждый должен делать то, что ему положено. Ты нашел краденые плоды, сделал то, что должен был. Я показал тебе то, что тебе нужно знать. Какие могут быть вопросы? Думай сам дальше.

Гриша ежится, ему становится не по себе. Это пространное «думай сам» его напрягает, вот бабка бы точно обо всем давно догадалась, а он не сможет один. Ему нужны мозги поумнее в команду спасения.

– Хоть намекни, куда мне теперь пойти? – Гриша поднимается, терпит ноющую боль в ступнях.

– В церковь, конечно. Куда ж еще. Бог простит. – Бес ухмыляется, ненавязчиво отворяя маленькую дверь, через которую Гриша сбежал в прошлый раз. – Только пошевеливайся, а то не успеешь. Страшный суд грядет.

– А за то, что вы зарыли Эмаг под камнем, вам ничего не будет, да?

Гал злобно щерится, но не отвечает.

Гриша хромает к выходу, решив уйти по-английски и не прощаться. Кликуша… Кто может быть кликушей? Какая женщина могла знать и Анатолия, и Марину, но не попасться? Мысль кажется ему слишком очевидной. Даже логичной. Алина пропала сразу после смерти Марины, Алина была с Галлером, который мог ее околдовать, Алина искренне испугалась трупа Толика, потому что ничего не помнит… Дочь начальника милиции, проводящая время в отделе с юных лет, знающая, на что смотрят следаки, умеющая убирать улики. Перед глазами стоит Алина из воспоминаний: совсем еще ребенок, девочка с круглым лицом и огромными щеками, тянет его за руку, чтобы поиграл с ней в классики, а то Глеб с Толей слишком взрослые для этого. Воображение подкидывает картинку обнаженной Отеговой, стоящей с ножом над трупом брата. Становится дурно.

Гриша выходит из леса и опускается на порог собственного дома, закрыв лицо руками. Какой идиот. Если бы пошел раньше, если бы не боялся… Толик был бы жив. А может, и Марина была бы жива. И Алину бы не заколдовали. А все из-за трусости и попытки сделать вид, что кто-то тут самый великий волшебник. Он заходит в дом, натягивая на ноги старые разношенные ботинки, выгребает мелочь из кармана и спешит на автобус. Сейчас нельзя останавливаться, остановка означает смерть. За окном плывет весенний город, зелень разбавила привычную серость. Хочется жить. Очень хочется жить.

Достает из кармана уголек. Он так и не понял смысла, может, выкинуть его просто? Гриша зло его сжимает, уголек ломается, обнажая белоснежный камень.

Опять что-то невразумительное.

У старой церкви Гриша стреляет у прохожего сигарету, глубоко затягиваясь дымом. Тяжелая дверь в храм приоткрыта, значит, Володя еще там. Значит, у него все получилось. Эта мысль греет душу, на губах появляется несмелая улыбка. Володя умный, он сам обо всем догадался. Вместе они точно разберутся. Он тушит сигарету ботинком и взбегает по лестнице, радостно распахивая дверь.

– Ты здесь?

Но церковь хранит молчание. Уличный свет прорезает плотный полумрак. Гриша сразу проверяет трапезную, начиная нервничать. В дверном косяке трапезной торчит береста: Черносвитов точно тут был. Почему тогда не запер? Шаги гулко отдаются в высоких сводах, тишина неестественная, гнетущая. Он подходит к алтарю, нахмурившись. Может, там? Убирается, как всегда. Гриша заносит руку и касается расписанной дверцы, делая шаг в темноту, и падает, поскользнувшись. Боль отдается в голове колокольным звоном. З-зараза… Разворачивается, чтобы подняться, понимая, что перемазался в чем-то теплом и густом. Дрянь. Он поднимает руки к глазам, в ужасе замирая: кровь. Нет. Нет-нет-нет. Полезет вперед, нащупывая босую ногу, еще теплую…

– Руки, чтобы я их видел! – Громкий голос из-за спины, Гриша продолжает пялиться перед собой, начиная различать очертания тела в темноте. – Руки поднял!

Пульс отдается набатом в голове. Вот тело, распоротое и выпотрошенное, шея, дурацкий домик из фанеры, он приподнимается, чтоб увидеть лицо и громко всхлипывает.

Его бьют по спине, и Гриша снова валится в кровавую лужу, хрипло застонав. Сзади включают фонарь, он освещает изуродованное тело Володи, и Гриша окончательно теряет голову: орет, схватившись за волосы и сжимаясь в позу эмбриона.

– В машину его. – Крепкие руки тянут за куртку, выволакивая из алтарного помещения, глаза жгут злые, болючие слезы. – Катя, мы нашли его!

Цокот каблуков по скрипящим половицам, сверху склоняется бледное лицо Чумбоевой.

– Зачем ты убил их, Гриша? Лучше признайся сам. Боже, что у тебя с лицом… – Она тянет руку, ощупывая рваные нитки на губах. – В отдел. Срочно едем в отдел.

Его снова хватают, тащат из церкви на свет, он даже не пытается вырываться, обмякнув тряпичной куклой. Каждое твое вмешательство в течение жизни превращается в трагедию. Крепкие руки толкают вперед, Гриша валится, кубарем скатившись по лестнице и жалея лишь о том, что не ударился головой насмерть. На улице стоит мужик в поповской одежде, Гриша дергается, рассмотрев лицо. Алмазов. Точно он, из видений Гала.

– Это он вас преследовал? – Чумбоева обращается к Ярославу, тот кивает.

– Да. Он постоянно ходил за мной после службы до дома. Он же сумасшедший. Думаю, он хотел убить меня, но мы с ребятами пошли слушать про чудеса Ксении Петербургской, а потом я к вам заглянул. – Он разводит руками. – Наденьте ему наручники, он же бешеный.

Гриша вскидывается, чтоб начистить наглую лживую морду, но его ласково пинают, заставив снова завалиться.

– Нужно скорую вызвать, пусть ему успокоительное вколят.

– Нет. – Гриша сплевывает кровь. – Да как вы не видите, он же мертвый! Это он все подстроил, не я! ЭТО ВСЕ ОН! – Срывается на крик. – Он же в этой церкви еще до революции работал, посмотрите старые фотографии, поднимите архивы. – Умоляюще смотрит на Катерину. – Я же помогал тебе, делал все, что тебе нужно. Это все они, это не я, это они…

На запястьях щелкают наручники, рывком его заставляют подняться и ведут к ментовской каталажке.

– Я еще зимой говорил, что он съехал. Но кто ж меня слушать будет, вы все взрослые, опытом умудренные. – Открывает дверь лейтенант Фурсов. – Достаточно твоих сказок. Вперед! – Гришу закидывают в тачку, как непослушного пса в конуру. Он лежит, ткнувшись носом в железный пол, и беззвучно плачет.

Машина с ревом заводится и стартует.

Все.