Чайник пронзительно свистит, Володя жмурится от неприятного звука, снимая его с голубого газового цветка. Завтра Анатолию сорок дней. Кажется, что вечность прошла. Впервые он столкнулся с этим после похорон отца: первым исчез голос. Как Володя ни старался его представить в своей голове – ничего не получалось. Как будто его вымарали стирательной резинкой, оставив только ощущение, как вдавленный карандашом в бумагу образ слова. Голос Толи забылся сразу после квартиры рыжего беса, растворился в памяти. Осталось только «у нас в Ленинграде», вообразить, как бы Анатолий произнес какие-то другие фразы, оказалось невозможным. После похорон самым сложным было успокоить Алину: Отегова ревела до глубокой ночи, не в состоянии сдержать поток слез. Хорошо, если ей так легче. Как показывает практика, переживания скорби у всех разные. Он на похоронах превратился в восковую статую, Гриша, казалось, сейчас упадет в обморок, а вот Гробовецкий нервно курил, будто жалея, что сигарета не кончается с одной затяжки, и тут же вытаскивая следующую. У Алины получилась самая понятная реакция. Выход эмоций.

Но мы все выпускаем их по-разному. Или не выпускаем.

Володя скучает по другу. Ему кажется, что именно с Анатолием он был ближе всего, тот был ему словно безумный старший брат, который вроде идиот, а все равно умнее тебя. Чуял, зараза, суть человеческую лучше любой дрессированной псины. Таких людей уже не делают. С Гришей они так и не поговорили толком, только с Глебом успели обсудить произошедшее, поэтому он временно упал в храмовый быт и перестал удивляться чему бы то ни было. Алине Володя стабильно носил вредные для фигуры сладости собственного приготовления. Даже если упрется и не съест, тут важен сам факт внимания.

В церкви все стихло, никакой мистики, никаких проблем. Отец Иоанн как-то сник; что терзало его душу, было не очень интересно. Из иконы Николая Угодника больше никто не вылезает, значит, все было не зря. И как теперь бесов изгонять, спрашивается, без главного экзорциста? У Анатолия отлично получалось.

Вся эта история натолкнула Володю на очередной кризис веры, он прошвырнулся по местным маленьким сектам, послушал громогласные обещания залетных кришнаитов, пятидесятников и фанатов Толкина. Последние понравились больше всего, конечно, но поверить в эльфов не получилось. С другой стороны, в ангелов же он верит, так почему эльфов не может быть? Все диалоги сводились с иноверцами к одному: обсуждению жизни после смерти, варианты которой у всех разные, – зависит от антуража.

Книжки в небольшом полуподвальном магазинчике с музыкой тоже наводили на интересные мысли. Это ж сколько богов придумали люди, и последователи искренне верят в каждого такого идола. И если Бог един, то почему тогда доказательства его существования остались в древних веках? Советская власть научила Володю, что за облаками Бога нет. Гагарин подтвердил. Может ли он прятаться под землей? Или жить где-то по соседству, покупая сигареты в ларьке? Что Володя вывел для себя беспрекословно: в ангелов, кажется, вера тоже ослабла. И так же истончилась вера в дьявольских сущностей: рогатых мужиков с хвостами и копытами. Все, что он понял за эти долгих полгода, так это то, что есть только живые и мертвые. От Бога он отказаться не готов, а вот от дьявола отказался очень быстро. Что бы там Булгаков ни писал. Придется за руку с Сатаной поздороваться – он с удовольствием, а пока, пожалуй, повременим.

Забавно, что после развала Союза на полки хлынула литература самого разного содержания, выбор из множества вариантов верований пестрил на цветастых обложках красивыми картинками. Явно красивее, чем Евангелие. Особенно было интересно наблюдать за синими грудастыми древними богинями с детально прорисованными сосками. Таким точно захочется поклоняться больше, чем деду на облаке. Многие прихожане в храме продолжали ходить к гадалкам, о чем жаловались на отпущении грехов. Отец Иоанн это крайне не одобрял, плевался, сулил геенну огненную и прочие адские развлечения. Володя тогда подумал, что русскому человеку обязательно надо верить во что-то нереалистичное, потому что многие верят в судьбу и пытаются ее изменить, как будто в роддоме вместе с браслетом времени рождения к младенцу прилагается книга по эксплуатации. Обязательно начать курить в пятнадцать, жениться в двадцать пять, нарожать детей и завести себе любовницу или любовника. Работать на одной работе большую часть жизни, летом выезжать на дачу и натужно драть сорняки, таская детей за уши, чтоб лучше слушались. Жизнь в Союзе казалась простой и понятной, это перестроечные времена принесли свежий ветер кризиса и сеансы Кашпировского. А дальше – будто разверзлась бездна и отовсюду повылезали потомственные ведьмы, колдуны ордена Золотой Зари, йоги, духовные учителя и прочие господа, желающие заработать. На них переписывали квартиры, им молились, христианство стало благодатнейшей почвой для создания своей маленькой уютной секты: чего стоил только «Последний Завет» некоего Виссариона, считающего себя следующим воплощением Христа. Правда, по канонам воплощаться в другие тела могли лишь ребята, что преданы мифологии сансары и кармы, но Виссариону идеологически это не помешало.

Судя по тому, как живут люди в Линдграде, – множественные учения не помогают достичь богатства, зарядив воду. Нищета так сильно влияет на голову, что поверишь во что угодно, лишь бы на столе появилось качественное мясо, а у жены – новая шуба. Пока будет нищета, будут и учения. Володя бы, может, хотел тоже обманывать людей, но совесть не позволяет. Минусы хорошего воспитания. С другой стороны, а если нет никакого Бога, не обманывает ли уже?

Дни пролетали быстро и обыденно. Дома все напоминало ему об Анатолии: часть вещей бабы Шуры так и осталась у него, всякая мелочевка, записи, шкатулки, их зарисовки во время расследования, старые фотографии. Сил убрать все это он так и не нашел в себе. Он хотел отдать их Грише, но того в городе не оказалось. В голове Володи роились тревожные мысли, к сожалению, не находящие ни подтверждения, ни опровержения. С Алиной об этом он не говорил, Гробовецкого не тревожил. Вынужденное временное одиночество беспокоило, была уверенность, что все это так просто не кончится. И их выходка с рыжим бесом не пройдет без проблем, поэтому в доме он обложил берестой все входы и выходы, а также зарисовал то, что видел до этого.

В заложные покойники он записал своего батеньку, там и доказательств никаких не требуется. Почему встал, правда, неясно, но однажды он и это выяснит.

Духами места Володя обозвал двух враждующих нечистых, частью разборок которых стал вместе с Анатолием. Почему духами? Они же осязаемые вполне, но… Но. Так звучит красиво. Если вспомнить все Алинины байки и то, что говорил Крестов, можно сделать вывод, что они привязаны к месту, где лежат их кости. И крайне ограничены в передвижениях. Что, в принципе, логично. Володя где-то когда-то читал, что раньше под порогом хоронили главу семьи, чтоб охранял дом, так что вполне можно предположить, что именно так выглядели домовые. Отсюда и страх передавать что-то через порог: мертвец за руку схватит.

Гриша давненько рассказывал историю, которую ему на ночь сказывала бабушка. Мол, пришли лесные черти к умирающему колдуну и давай играть в кости, кто в его шкуру полезет. Белоглазые, острозубые, злющие – жуть. Победивший в игре черт вскрыл тело колдуна, выпотрошил его скелет и внутренности, да в кожу залез. Так его и похоронили, а мясо потом вместе сожрали. В этой байке фигурировало слово «лемба». Барышня, что приходила к Анатолю очень похожа по описанию на этот вид нечистой силы, поэтому он туда ее и записал.

Кто такой Александр Галлер? Напротив его имени Володя поставил огромный знак вопроса. То, что он не живой, было подтверждено берестой. Шут знает, чего они ее так боятся, но выяснять пока что желания нет. Позже. Галлер не похож на Геру Крестова, не похож на стремного мужика в церкви. Галлер не похож и на лемба, он совсем как человек, но… Он что-то хотел от Алины, целенаправленно. Про их поход к старому складу Отегова тоже доложила и про встречу с одним из «семьи». Могут ли они быть захоронены там все вместе? Теоретически – конечно, да. Неужели коварный помещик убил людей и закатал их в фундамент здания, а теперь они мстят за свою безвременную кончину? Но рыжий бес говорил, что хочет свободы. Почему тогда, если помещика закопали на пороге церкви, ему поклонялись люди? Люди ли это были? Похоже на дурацкий сюжет ужастика. Скорее всего, все намного сложнее.

Володя в который раз обводит ручкой знак вопроса, почти продырявив лист в тетради. Звонок в дверь застает его врасплох, он никого сегодня не ждал, планируя до вечера предаваться мыслям и анализу.

– Гриша?

Друг выглядит хреново. В непривычной на вид одежде, грязный, с израненными ногами, от взгляда на которые Володе становится дурно. Кровяные корки вокруг губ вызывают тянущее чувство в груди. В голову закрадывается мысль: а что, если он теперь тоже? Но Заболоцкий просто валится на него, преодолевая набитый берестой дверной наличник, Володя втаскивает друга в квартиру, чертыхаясь и укладывая на разобранный после сна диван. У Гриши температура, его колотит крупная дрожь, Володя приносит ему воды, судорожно думая, что с этим делать.

– Тебе нужен врач. – Он ходит по комнате кругами, заламывает руки. А что, если неизвестный убийца и его пытался со свету сжить? Неизвестный мертвый убийца.

– Где вещи бабы Шуры? – Заболоцкий хрипит, приподнимаясь на локтях. – Ты же их забрал, правда? Иначе все пропало.

Володя останавливается, закусив губу. Догадка пронзает сознание яркой вспышкой: лемба. Это все лемба. Они же с Толей кровные родственники!

– Да, все здесь. Кроме одежды, ее я сдал нуждающимся. Тут нет того, что тебе нужно. – Чудесные плоды, так Толик рассказывал. Как Володя ни старался подкараулить, в комнате ничего не светилось по ночам, а он очень ждал. – Толя рассказывал, что с него требовали, и этого точно не было. Может, я договорюсь с Катей, возьму ключи и попробую вскрыть пол?

Гриша отрицательно мотает головой.

– Они не могут выглядеть в нашем мире так, как у них. Это что-то маленькое, я их там видел… Там они – ярчайшие звезды, песчинки, обжигающие радужку глаза. Их должно быть пятьдесят. Если не принесу, то меня, как того мужика, выпотрошат и в коже похоронятся. – Лицо Заболоцкого кривится от боли. – У нас мало времени.

Володя не думает о температуре, не думает, что у Гриши могло начаться заражение крови, если он шел из леса с лопнувшими ногтями по асфальту и чернозему, не думает, что это кончится плохо. Сейчас нужно помочь. И официально записаться в экзорцисты после, гильдию там создать…

Володя кидает взгляд на икону и понимает страшное: помощи он сейчас может попросить только у Анатолия, а тот вроде как пока не канонизирован, и это не по правилам. Ничего. Бог обязательно его простит. Снова. Пока он роется в мешках, звенит бабкиным скарбом и морщится от остатков старческого душка, на глаза наворачиваются слезы. Он всем своим существом обращается к другу, зная точно, что его услышат. Потому что мертвые всех слышат там, внизу.

Из рук выскальзывает шкатулка, Володя выругивается, смаргивая слезы и поднимая ее с пола. От громкого звука сентиментальность момента резко сошла на нет. Шкатулку он осматривал сотни раз, но ничего не случалось, Анатолий вообще хотел выкинуть. Таких всего было штук пять, все с фурнитурой для бижутерии. Крышка отходит без усилия, Володя высыпает пластмассовые бусины на стол и принимается считать.

– Тебе нужно защитить церковь. И потом желательно не выходить из дома, пока я не вернусь. – Гриша хрипло выдыхает, со стоном заставляя себя сесть. – Если я не вернусь через неделю, то уезжай из города. Всем скажи, чтоб уезжали. Там не достанут.

Володя не хочет сейчас задавать ему вопросов, просто принимает на веру.

– Пятьдесят. Здесь пятьдесят бусин. – Он поднимает глаза. – Там еще четыре коробки с белыми, черными, желтыми и красными. Все остальное слишком громоздкое.

Гриша поднимается с трудом, подходя к столу чуть качающейся походкой.

– Давай все пять. – Прикрывает глаза, вцепившись в край стола. – Точно ничего маленького больше нет?

– Стопроцентно. – Ему хочется как-то подбодрить друга, заставить остаться, но нельзя. Четкое внутреннее ощущение, что сейчас – нельзя. Володя пакует шкатулки в свой рюкзак, вручая его Грише. – Пожалуйста, возвращайся.

Заболоцкий кивает, закинув рюкзак на спину.

– Не провожай. Нельзя.

Володя закрывает глаза, до крови прокусывая губу и отсчитывая до десяти после того, как дожидается щелчка замка. Шумно вдыхает носом воздух, мотает головой, от избытка эмоций пнув проклятую сумку с вещами старухи. Ну почему, почему это все случилось именно с ними? Слова о защите церкви так и стоят в ушах эхом, он внутренне подбирается и резко разворачивается, решив, что сделает это сегодня. Если нужно защитить церковь, то прихожане в опасности. Он не может этого допустить, для него приход – вторая семья. Может, с ними уже что-то случилось? Он мечется по квартире, собирая с собой иконки и прихватив Евангелие с молитвословом. На всякий случай. Паника ножом пристает к горлу; ему страшно не успеть. Есть еще время до конца вечерней службы, запаса бересты хватит на все крупные окна и двери. Володя выбегает из квартиры, решив не переодеваться, на лестничной клетке останавливается, замерев. Грязно-кровавые следы ведут в его квартиру и обратно, такие четкие, что это вызовет вопросы.

Но он потом с этим разберется. Не сейчас. Сейчас важно успеть. Он несется по весеннему городу, наслаждаясь запахом свежести. Весна – удивительное время, в клумбах, что обнимают окрашенные старые покрышки, еще не цветут разноцветные бутоны, но пахнет так, как будто цветы повсюду и в первую очередь у тебя внутри. Время перемен и томительное ожидание лета, которое в этом году он точно проведет как надо. Обязательно встретит добрую христианку, которая родит ему сына, и сына непременно будут звать Анатолий. Лучшее имя для доброго человека.

В храме людно, душно и громко. Отец Иоанн заканчивает молитву, прихожане толпятся у алтаря, Володя темной тенью проскальзывает в трапезную, начиная свое нехитрое дело. Тут окон больше всего. Закрепить бересту на старых рамах не так уж и просто, но он методично просовывает спасительную кору между холодной стеной и деревяшкой, периодически оглядываясь и чуть морщась от заноз. Голос батюшки стихает, галдят прихожане, Володя последней защищает дверь и выходит в среднюю часть храма, прикрывая за собой дверь. Большая часть народа уже разбрелась, пока он там копался, отец Иоанн говорит с небольшой группой людей в притворе, радостно улыбаясь и смеясь. Пятеро. Их пятеро. Может, так не заметит… Володя почему-то уверен, что это нужно сделать сейчас. Немедленно. И почему раньше не подумал о храме, идиот несчастный? С окнами он справляется довольно быстро, подходя к толпе, чтоб протиснуться к двери, которую те загородили.

– Володенька, редко видеть тебя стал. Считаю, что это весть благая, может, будущую матушку себе найдешь. – Улыбка батюшки светлая, теплая, такая у Христа должна была быть. – Или уже нашел?

Володя смущенно опускает глаза, давит из себя улыбку. Еще пара шагов назад…

– Нет, пока не нашел. Но я в процессе, торжественно клянусь. – Он осматривает лица прихожан, и сердце падает прямиком в желудок холодным камнем. Он видел их. Он же видел их всех, это проклятые старообрядцы. Такие молодые, красивые, ни одного старика, совершенно разных типажей, но чем-то неуловимо похожи.

– Пойдешь с нами? – Отец Иоанн смотрит пристально, не мигая. Володя, наконец, упирается в стену, продолжая держать бересту за спиной. – Мы сегодня хотели вместе послушать откровения Дарьи о Ксении Петербургской и ее чудесах, она книгу замечательную нашла, представляешь?

О Ксении Петербургской Володя послушать хотел, но еще больше он хотел вернуться домой. Перед глазами вместо Анатолия теперь стоит Гриша: изнеможденный, истощенный и явно больной. Гриша, который попросил его остаться дома и заняться защитой храма.

– Я бы с удовольствием, но у меня намечается свидание с одной из кандидаток в матушки. – Неловко улыбается, пальцы нащупывают наличник массивной храмовой двери. Отлично! – Обещаю не прелюбодействовать и ограничиться распитием чая и просмотром фильма культурного характера.

– Хороший ты мальчик, Володя. Тебе бы в семинарию поучиться, тогда мудрость обретешь, станешь как отец. У тебя во сколько свидание? Такого вечера еще долго не предвидится, хоть бы на полчаса вырвался из своих любовных забот.

Напор батюшки начинает напрягать, незнакомцы пялятся на Володю во все глаза, приветливо улыбаясь. От этих улыбок мороз пробегает по коже, Володя не понимает, он чувствует, что что-то не так. Береста с тихим шорохом встает под наличник.

Лицо батюшки искажается, он вскидывает руки, но его вместе со всей честной компанией вытягивает за дверь. Володя рвано выдыхает, перекрестившись. Чувствовал же, чувствовал!

– Кто вы такие? Что вам от нас надо?! – он срывается на крик, понимая, что остался в храме один. И это пугает больше всего.

Пятеро стоят на пороге молча, все так же улыбаясь.

– Александр Галлер – ваш?!

– Наш, – голос подает девушка. Он запомнил с мимолетного разговора после службы, именно она первой начала креститься наоборот. Юродивая Дарья. – Догадался, в свои-то годы. – Она усмехается. – И про старика тоже он догадался, кто еще мог раскопать? Откуда знаешь про Галлера?

Володя теряется, отходя на несколько шагов назад. Страх сковывает движения, проникает в кровоток ядовитой жижей.

– Потому что я умный, – голос подрагивает. – Что вам надо от нас? Это вы убиваете людей?

Девушка смотрит на него отсутствующим, пустым взглядом.

– Людей? Нет, что ты. Колдунов. Боязливых же и неверных, и скверных и убийц, и любодеев и чародеев, и идолослужителей и всех лжецов участь в озере, горящем огнем и серою. Это смерть вторая. – Она срывается на смех, истерический, страшный, закрыв лицо руками. – Убиваем… Вы слышали? – Смех обрывается, лицо становится серьезным. – Пойдем со мной, Божье создание, я тебя познакомлю с Ним. Он милостив. Он простит все твои грехи.

Володя крестится, звучно сглатывая.

– Нет, – он мотает головой. – Я останусь здесь. Вы сюда зайти не можете и ничего мне не сделаете, – убеждает, кажется, больше себя, – за друга, которого вы выпотрошили, – он быстро лопочет, стараясь не разреветься. Главное, не прекращать храбриться, в прошлый раз сработало.

Она склоняет голову набок, смотрит как на неразумного ребенка, хотя сама выглядит не сильно старше. Такое невинное лицо…

– Волю Господа исполнить может только живой. От моей руки ни один колдун не погиб. – Поднимает ладони. Свежий ветер врывается в храм, бродит по небольшой башенке, тревожа колокол. Свечи разом тухнут. – Пойдем, Володенька. Будешь вместо Галлера.

Володя достает из куртки молитвослов, быстро листая. Говорил отец: учи наизусть, мало ли что в жизни случится.

– О всехвальный, великий чудотворче, святителю Христов, отче Николае! Молим тя, буди надежда всех христиан, верных защитель, алчущих кормитель, плачущих веселие, болящих врач, по морю плавающих управитель, убогих и сирых питатель, – Володя шепчет, ведя пальцем по буквам.

– Он непробиваемый. Об этом я тоже говорил, – отец Иоанн насмешливо фыркает.

– …и всем скорый помощник и покровитель, да мирное зде поживем житие и да сподобимся видети славу избранных Божиих на небеси, и с ними непрестанно воспевати единаго в Троице поколоняемого Бога во веки веков. Аминь.

– Господу угодно было поразить Его, и Он предал Его мучению; когда же душа Его принесет жертву умилостивления, Он узрит потомство долговечное, и воля Господня благоуспешно будет исполняться рукою Его. – Девушка пожимает плечами, снимая платок и расплетая косички. – Очень, очень жа… – резко замолкает. Володя поднимает на них бледное лицо: нечисть переглядывается и срывается с места, не сговариваясь. Он оседает на пол, уткнувшись лицом в молитвослов, и тихо, болезненно всхлипывает. Подавляемые эмоции последнего месяца прорываются горячей влагой, окрапляют страницы священной молитвы. Он клянется себе, что будет молиться Николаю Чудотворцу столько, сколько потребуется, если он будет выручать его в таких безвыходных ситуациях. Володя срывается на плач в голос, выронив книгу и закрыв лицо руками, раскачивается из стороны в сторону. Сегодня он отстоял храм.

От торопливых шагов на лестнице поднимает голову, тут же начиная радостно улыбаться.

– Боже, это ты, я так испугался… Ты просто мой ангел-хранитель.