Алина вертит ключи в руках, всматриваясь в брелок с котиком. Она снова одна дома, мама вернулась на работу. Мысли о рыжем санитаре не покидают ее беспокойную голову, и Алина решает, что, кажется, пришло время для последней глупости. Пора поставить вопрос ребром. Андрей из-за нее пропал, она в этом уверена. Но как выбраться из квартиры? Кто-то из оперов точно дежурит внизу, мимо не проскользнешь. Но… Как будто в первый раз. Алина порывисто встает и собирается. Калашников и патроны остались в квартире Галлера, это хорошо. Это очень хорошо. Если это тоже не было иллюзией, хотя она, после того как Саня вытащил его из воздуха, спала с калашом вместо плюшевого медведя две ночи. Если Саня не может ей врать, то ответит на вопросы. Хотя бы на те, на которые может. Не о себе даже. Алина набрасывает куртку на плечи и выходит, тихо спускаясь на первый этаж. Квартиры напротив выходили окнами на улицу, а не во двор, этим можно воспользоваться. В десятой квартире жила одинокая баба Софа, совершенно выжившая из ума и доводящая весь подъезд до ручки своими постоянными претензиями. То под дверь ей кто-то нассыт, то дерматин изрежет; в общем, жизнь у бабки была насыщенная, хоть и воображаемая. Алина тычет пальцем в звонок, нацепив на лицо самую милую из своих улыбок.

– Ой, Алинка. – Старуха улыбается золотыми зубами. – Вернулась-таки! Чего надо? – Старуха подозрительно щурится. Мало ли, кто это новое поколение знает, может, тоже под дверь нассыт.

– Дома сахар кончился. Не одолжите?

Бабка облегченно вздыхает и машет рукой, мол, заходи. Шаркающей походкой удаляется по коридору, тихо матерясь. Алина быстро прошмыгивает в комнату, одергивая плотные шторы и с треском распахивая старенькое окно, впуская в комнату свежий воздух. Она забирается на подоконник и прыгает вниз, ойкнув и едва не потеряв равновесие. Спасибо, что не на колени. Алина пригибается и бежит вдоль дома, остановившись на углу и стараясь отдышаться. Перебежать через дорогу – и все, шалость удалась. Она срывается с места, быстро перебирая ногами и размахивая руками, как рассерженная индюшка, перепрыгивает длинную лужу, рухнув в воду прямо у асфальта и изгваздавшись в весенней грязи. Отфыркивается, брезгливо задрожав всем телом, и несется дальше.

Воплей оперов не слышно, значит, все хорошо. Алина направляется к нужному дому, сильнее сжимая в руках ключи до красной полоски на ладони. Она не дает себе времени отдохнуть и подумать, если остановится, то струсит. Как пить дать – струсит. Дверь в квартиру беззвучно открывается, она заходит, чуть не вскрикнув. Галлер стоит там, где был оставлен почти месяц назад.

– Я видела твою могилу, – она выпаливает, не успев отдышаться. – Ты правда брат бабушки?

Саня быстро-быстро моргает, будто очнувшись ото сна.

– Нет. Не брат.

Алина выдыхает, закрыв, наконец, дверь и прижавшись к ней спиной. Камень с души. Теперь кажется, что она зря пришла. Нужно было струсить и мучиться от неизвестности остаток жизни. Теперь пути назад нет.

– А кто тогда?

– Старше. Сильно старше. Я в пятнадцатом веке родился, наша семья сюда только перебралась. – Он задумчиво ведет пальцами по невидимой границе. – За то, что я осквернил труп своей невесты, меня отдали. Им. В наказание. С тех пор я обязан служить своей кровной семье. Ты последняя. Умрешь ты – я освобожусь. Но сам я навредить тебе не могу, такие условия, а вот своих «сородичей» закрыть навсегда с твоей помощью – могу. А там всего-то лет пятьдесят подождать, пока не помрешь.

Алина нервно сглатывает, сжимая и разжимая кулаки. Пьеса, достойная мировых сцен: призрак прошлого пытается решить свои проблемы с помощью нее, которая вообще была не в курсе. Удовлетворить амбиции, получить выгоду, потешить внутреннее величие. Как он всех переиграл! Как умно он все завернул!

Новое поколение не значит глупое.

– Расскажи мне то, что можешь рассказать. Сейчас. – Она подходит ближе, гневно глядя на Галлера. Он только усмехается, продолжая водить рукой в воздухе.

– Ты сейчас очень на нее похожа. На бабушку. Она вечно на меня злилась, даже могилку сделала, чтоб сделать вид, что избавилась от меня. Такой, знаешь, маленький секретик, как крестик у коммунистов под подушкой, отблеск былой империи. Да, я наверстываю, много читаю, как ты заметила. Но все получилось иначе. – Он прикрывает глаза. – В нашем роду нойдовать умели в основном женщины. Так уж повелось, что мужчинам дар редко дается легко, поэтому передавали дочерям. А вместе с даром прицепом шел я. Они пользовались мной, как было угодно. Я был и наставником, и ребенком, и любовником, у кого какая потребность. Мыслей о том, чтобы отпустить меня, ни у кого не возникало: такая власть. Что угодно могу достать в пределах периметра, пока я на службе. Создать любую иллюзию. Но вечная жизнь… – Он закрывает глаза, вдруг широко улыбнувшись. – Ты не представляешь, какое наслаждение я испытывал, когда они умирали. Слаще этого ничего нет. Жаль, что не видел, как твоя старуха умерла. Было бы славно. Восемьдесят лет назад нойды закрыли нас, когда узнали, почему умирают колдуны. Это был не мой план. Твой дружок Гриша случайно снял замок, окропив нашу землю своей кровью. Это стало ключом. В прошлый раз я подсказал нойдам, как сделать замок, но они обманули меня, закрыв вместе со всеми. Представляешь? Пятнадцать бессмертных, которые ненавидят друг друга всей душой, но не могут убить. То еще зрелище. Пятнадцать нойдов умрут, и тогда все закончится.

Алине становится его жалко, но еще жальче – себя. Она ведь просто хотела снимать фильмы и найти хорошего мужа. Так ли много она просила от жизни? А теперь приходится разбираться с судьбой своей семьи, которая висит на волоске, спасать малознакомых людей и вообще нести непомерно тяжелую ношу. Если бы это не коснулось ее лично, сделала бы она хоть что-то? Конечно, нет. Парадокс человеческой природы: можно закрыть глаза на все, пока есть еда.

– А что будет, когда я умру? – Она закусывает губу. Саня зловеще оскабливается, и жалость сразу улетучивается.

– Будешь служить мне столько, сколько я служил семье. Если не передашь меня своим детям вместе с даром. – Радость расцветает на его лице уродливым цветком. Алину передергивает.

– А отпустить тебя никак нельзя? Это нечестно. – Она хмурится. Зараза.

– Я такого способа не знаю. Да и кто откажется от власти по своей воле? Я же могу что угодно для тебя сделать. Убить, приворожить, сделать тебя неотразимой. Хочешь? Любой упадет к твоим ногам, только пальцем покажи. Поступишь в институт, как мечтала. Будешь жить в лучших домах, ни в чем себе не отказывать.

Алина задумывается. Нет, в ней нет никакой борьбы, очень хочется, но… Почему тогда ее семья не переехала отсюда? Что-то он явно недоговаривает. Да и быть на побегушках у беса после смерти не улыбается. Четыреста лет, подумать только. Четыреста лет расплачиваться за ошибки, которые множились поколениями. И ведь он считает, что это справедливо. Справедливо ли? Он ведь, наверное, искренне ее ненавидит. И их всех ненавидит. Одна попытка вырваться из паучьих лап, что крепли задолго до тебя, оплетая все вокруг своей паутиной, – не героизм. Хорошая попытка, но она провалилась. Паук прижал и не отпускает. И вряд ли второй раз получится обойтись без крови. Отрезая гангренозную кисть – отрезай по локоть, чтоб наверняка. И мучься всю жизнь от фантомных болей, если паук тебя не добьет. Убить паука, а не требовать от окружающих закрыть его в банке – героизм. Никто не обязан решать твои проблемы, каким бы несправедливым это ни казалось.

– Нет. Я хочу, чтобы ты помог мне найти Андрея. А больше ничего не хочу. – Она скрещивает руки на груди, щурясь. – Не все решается насилием. Насилие в общем – путь к бесконечной боли и ответному насилию. Я все еще злюсь, что ты меня обманул. Да и в любовники я бы тебя не взяла, не мой типаж.

– Как знаешь. – Его лицо снова становится безразличным. – Андрей у нас. Но он со мной не пойдет, я уже пытался его выманить. Совсем с ума сошел.

Алина шумно выдыхает, ей хочется отходить Галлера по рыжей голове.

– Знаешь, что меня раздражает? Ты ведь один из них, но делаешь вид, что ты свободная птица. Ты такой же убийца, как все они, но твоя борьба направлена лишь на восхваление себя любимого. Жертва злобных злыдней. Ты должен отвести меня туда. Со мной он пойдет. Я его уговорю. – Она верит в это так искренне, что никаких сомнений не остается: нужно идти. – Иначе моей семье придется уехать. Тебе это вряд ли понравится.

Саня оживляется, глазки-то как забегали. Ага, цепанула гада за живое!

– Ты понимаешь, что можешь не вернуться? Если кто-то узнает, тебя просто запрут там, пока не понадобишься. А потом убьют.

Алина непонимающе вскидывает брови.

– Почему сразу не убить?

– Мертвый не может вредить нойду. Живое для живого. Своими руками они никого не убивали. В прошлый раз понадобилась не одна сотня лет, чтоб появился человек, который подошел под это дело. Сейчас все проще. Город большой, людей много, это тебе не две деревни на триста человек общей численностью.

– Сколько человек уже умерло?

– Семь. Осталось восемь.

Алина прикрывает глаза, мысленно отсчитывая до двадцати, чтоб успокоиться.

– Ты присутствовал там? Ну, в момент смерти. Ты видел, как убили Толика?

– Нет. – Саня мотает головой. – Я просто чувствую. Мы все чувствуем. У нас не принято этим делиться. Даже ощущая чужую смерть, мы предпочитаем делать вид, что ничего не происходит.

Алина жует губы, лбом прислоняясь к дверному косяку.

– Ты сможешь провести меня незаметно? Мне очень нужно вытащить Андрея.

Саня задумчиво чешет подбородок, глядя в потолок.

– Да. По вечерам они ходят в храм. Раньше они там беса кормили, но твои друзья от него избавились. Теперь нового ищут. У нас есть… часа два, пока служба не кончится.

Алина думает несколько секунд, тянет руку, вставая на носки и выдергивая из наличника бересту. Галлер выдыхает с облегчением, устало потерев переносицу.

– Спасибо. Не будем терять времени?

Она кивает, проходя мимо Сани в комнату, и начинает собирать автомат. Галлер смотрит почти с умилением, склонив голову набок.

– Это зачем? По мертвецам стрелять собралась?

Алина фыркает, перебрасывая оружие за спину и поправив ремень.

– У вас все еще есть тело. И ноги. Без ног догнать будет тяжелее.

Галлер усмехается сам себе, довольный.

– Не все решается насилием, говоришь… Вся в меня. Прости, – смеется, – как есть. Я в свое время навоевался. Судьба очень странная штука. Всю одежду выверни наизнанку и так надень. Такие правила.

Алина рассовывает патроны по карманам и раздевается, игнорируя чужой насмешливый взгляд. Пора перестать стесняться своего тела. Установка, что тебя будут любить и не будут осуждать, только если ты идеальна, – разрушительна.

– Они тебя ненавидят? Скажи честно. Ты поэтому сбежать хочешь?

– О да. У нас очень специфические отношения. Жаль, что рассказать всего не могу, ты бы была в восторге. Просто я единственный остался в служении у нойда, это порицается. Быть рабом не почетно. – Он протягивает бледную ладонь, когда она заканчивает перешнуровывать ботинки. – Готова?

Алина кивает. Они выходят из дома, сердце бьется бешеной псиной в клетке ребер, она сжимает зубы. Никто не обращает внимания, как будто их и нет вовсе. Алина понимает: иллюзия. Их, наверное, и правда не видно. Когда они подходят к складу, ноги уже начинают ныть из-за неправильно надетых ботинок, она останавливается на секунду, собираясь. Страшно. Как же страшно. Если он один раз ее обманул, может ведь и второй раз. Но ничего. Без ног еще ни одна нечисть не бегала.

Старая дверь все так же приоткрыта, Саня заходит первым, обернувшись на всякий случай. Никого. Алина идет следом, не отпуская чужую ладонь, он резко тянет ее на себя, сжимая в объятиях и падая. Алина вскрикивает, чувствуя, что летит головой в пропасть, волосы бьют Галлера по лицу. Мир будто переворачивается: голубое солнце встает на черном горизонте, она сильнее прижимается к рыжему, не позволяя себе кричать. Ты справишься. Ты справишься. Мир под ногами проявляется из зеленой травяной кляксы, растекаясь все дальше, уже видны очертания домов и огромное поле. Алина тяжело вздыхает, вцепляясь в Саню ладонями: под ногами загораются зеркальные темные лужи, подсвеченные железными фонариками, развешанными вдоль удаляющейся к домам тропинке. Когда Алина ходила в походы с Женькой и ее папой, очень страдала от комаров. Непривычно находиться в такой местности без навязчивого писка и шизанутых ролевиков со следами костра на одежде.

Старый мир… Именно так бы Алина его назвала. Мир, созданный фантазией тех, кто в нем жил. Такой ли он на самом деле? Помня о Саниных способностях иллюзиониста, она не уверена. Ужасающий спрут, завернутый в красивую обертку. Он потрясает и шокирует своей неправильностью. Таким ли они видели мир когда-то? Таким ли он был на самом деле? Купол неба совсем близко, ни звезд, ни лунного глаза. Корявые лиственницы опустились в поклоне вокруг тропинки: мистически-прекрасное зрелище.

– Быстрее. Тут время течет иначе. – Галлер вырывается вперед, дергая Алину за собой. Она чувствует ужасную тяжесть в голове, будто кровь приливает, но старается не обращать на это внимания, стараясь рассмотреть все, что видит. Дышать тяжело. Сзади – маленькая роща, тонущая в синей полупрозрачной дымке, слева серебрится тоненький ручеек, фонари освещают путь тусклым холодным светом. Как странно. И почему огонь в них – зеленый?

Если предположить, что перевернутая реальность – зеркальное отражение мира живых, то все становится понятным и логичным. Она наступает на лужу, с удивлением понимая, что та превратилась в ледышку. Как иронично, что такой, как она, здесь не место. Воздуха слишком мало, пожалуй, у нее бы точно начала ехать крыша от нехватки кислорода, пробудь она в этой фантазии чуть дольше. Может, уверовала бы, что тоже мертвая… Или умерла на самом деле, превратившись в часть пейзажа прекрасного прошлого. Линдград она любит всем сердцем, но он ни на йоту не может приблизиться к воображаемому величию этого мира. Но будет ли всем хорошо, если попробовать его возродить? Вряд ли. Алина чувствует себя пешкой в огромной шахматной партии. Перестанешь играть отведенную тебе роль – умрешь мучительной смертью или окажешься в заточении прошлого. И это бесит больше всего.

Они забегают в деревню, Саня резко сворачивает налево, спугнув стайку фиолетовых светлячков, один из них врезается в щеку, обжигая ледяным холодом. Нет времени: Алина бы с удовольствием рассматривала этот жуткий мир несколько часов кряду, но увы.

Посреди поляны стоит чан, в котором кипит золото. Что это золото Алина уверена наверняка, не понимает только зачем. Ее мысли снова возвращаются к создателям этого места и тому, что они творят. Как странно, что, создавая собственный мир, мы обязательно хотим насадить его окружающим, даже если они не выражали на то желания. Иметь ответственность за свою фантазию – значит иметь высокую нравственность. Может, для других она неприемлема. Может, другие о ней и не просили.

Дома из черного сруба стоят фундаментом наверх, в окнах без ставен не горит свет, только мерцают, переливаясь, крошечные огоньки, будто глаза. Спросить, что это, Алина не решается: страшно. Деревня отделена от поля красным частоколом. Такой блестящий, будто кровь на нем свежая. Или это и правда?.. Галлер останавливается у самого маленького дома, еще раз обернувшись. Двери нет – поэтому он просто отворяет закрытые ставни громадного окна и лезет внутрь, проваливаясь в темноту. Алина шагает за ним на выдохе, темнота ослепляет ее.

Чужая рука пропадает, она мечется в панике, но слышит хлопок: и тут же загораются зеленые огни под потолком. Андрей лежит на импровизированном диване, его лицо красное, почти бордовое, Алина закрывает рот ладонью, вновь душит рвущийся наружу крик. Она падает рядом с ним на колени, начиная трясти изо всех сил.

– Нет, тебе нельзя умирать, нельзя умирать! – шепчет себе под нос сбивчиво, едва не начиная плакать. Тероев открывает мутные глаза и отшатывается, оттолкнув Алину во всю свою немаленькую силу.

– Уйди, нечистая. Уйди, сказал! – Видно, что он не может встать, но все равно дергается в попытках. Алина всхлипывает от боли, потирая ушибленную голову. Ладно, это будет сложнее, чем планировалось. Она перебирает в голове все, о чем они говорили. Что-то должно его вытрезвить. Только что?

– Андрей, это я. Правда я. Я пришла за тобой. – Голос становится ниже от подступающих слез. – Пойдем со мной, ну же, пожалуйста…

Гениально. Тероев отрицательно мотает головой.

– Это не Алина. Алина умерла, я знаю. А ты снова пытаешься меня обмануть, но я не поведусь, нет, не поведусь… То, что внизу, аналогично тому, что вверху. И то, что вверху, аналогично тому, что внизу, чтобы осуществить чудеса единой вещи. Теперь все ясно, теперь мне все ясно, – он бормочет себе под нос. Алина смаргивает слезы.

Это не похоже на Андрея. Это его измученный близнец, который продолжает сопротивляться по инерции, как мертвое тело, которое дергается после смерти мозга. Но продолжает. Все равно продолжает. Сколько же в нем воли… Сколько ума. Сколько хорошего он мог бы сделать, сколько плохого натворить. Теперь же он превратился в обезумевший кусок мяса, который познал суть, к которой так стремился.

– Мы с тобой почти ровесники. Потому что ты не считаешь годы, проведенные в тюрьме, за настоящие. Ты младше моих друзей. И я нашла разгадку про духа помещика: никакой он не дух, он мертвец, которого специально там закопали, чтоб служил нечистой силе. Но мои друзья от него избавились. – Она делает аккуратный шаг вперед, покачиваясь. В голове начинает ощутимо шуметь. – Андрей, пожалуйста, пойдем. Я обещаю больше не сжигать твоих машин, только пойдем. – Перехватывает его руку, губы уродливо выворачиваются от слез. – Я обещаю больше не делать глупостей. И не подвергать себя опасности.

Как будто ее глупости могут на него теперь повлиять. Нужно говорить с ним о нем же, но о нем прежнем. Как будто можно отмотать время и вернуть человека образца какого-то времени и места. Было бы чудесно, будь у человечества такая способность, возможно, было бы меньше безумцев.

Тероев смотрит сквозь нее, мотыляясь из стороны в сторону. Алина наклоняется и аккуратно целует его в щеку, отстраняясь и стирая с лица влагу кулаками. Желание передать тепло. В этом отжившем восставшем прошлом она для него сейчас – единственный шанс на будущее, потому что в ней осталось простое тепло, не искалеченное временем. Иногда человеку нужно так мало.

– Если ты не вернешься, то я умру. Они убьют меня за то, что я сюда за тобой пришла. – Она берет его ладони в свои и тянет наверх ласково, почти нежно. – Пожалуйста… Отвоюй себя для себя самого, береги и копи время, которое прежде у тебя отнимали или крали, которое зря проходило мимо. – Ее начинает колотить истерика. Тероев моргает.

В висках пульсирует непроходящая тупая боль. Это земля. Земля, призванная рожать, сегодня сожрет их, если она не справится. Логичное продолжение противоестественности происходящего.

– Сам убедись в том, что я пишу правду: часть времени у нас отбирают силой, часть похищают, часть утекает впустую. – Он несмело улыбается. Алина всхлипывает и падает на него, сжимая в объятиях. Они обязаны победить, обязаны. Хотя бы один раз.

– Время, – Галлер подает голос. – Андрей Палыч, давайте руку, я вас вытащу, сами вы не дойдете.

С молчаливого согласия Тероева Саня сгружает его к себе на спину с легкостью и вылезает из окна, хлопнув в ладоши еще раз. Свет гаснет. Алина спешит следом, стараясь не отставать, и смотрит, чтоб Андрей не свалился в кусты черной сирени. По щекам все еще текут слезы, Галлер только ускоряет шаг, будто не чувствует никакой тяжести. Они вылетают из деревни на знакомую тропинку, рыжий тянет левую руку – она с готовностью хватается за нее.

Самое страшное сейчас для нее – что никто ей никогда не поверит. Как бы она ни убеждала родителей, сколько бы доказательств ни приводила, они слепы в своей реальности. Их уничтожил быт, низвел до атомов телевизор, растворили газетные заголовки. Понятный мир. Забавно, что покойный Толик тоже не верил, как и она, но, когда выяснилось, что Гриша был прав, оказалось уже слишком поздно. И теперь от него остались только кости, которые глодают черви. Ей не хочется, чтобы это случилось с ней. Ей страшно, что это случится с ней. Но осознание, что правда не нужна никому из-за ее неудобства, – уничтожает.

Мир переворачивается с болезненным рывком в районе спины, будто за позвоночник дернула невидимая рука.