– Ты чего такой? – Толя сидит на лестничной клетке, залитой мягким золотым светом. – Где вас год носило? Я все прошлое лето пропинал мяч в одиночестве. Мне не понравилось.

– Я… – Глеб не знает, что сказать. Мать уехала только вчера, он никак не находил в себе сил зайти к соседу и поздороваться, поэтому замер сейчас с мусорным ведром, как идиот.

– Ты. Где шлендрал? Бабка сказала, что твоя матушка вчера отчалила, я думал, что вместе с вами.

Глеб не знает, с чего начать. Ему и не хочется начинать, опять завоет дурниной, разгромит квартиру. Несдержанность.

– В тюрьме. – Сжимает губы, готовый к вопросам. Толик подрывается, перекатывает сигарету зубах, глаза по десять копеек.

– Докажи. – Его глаза горят огнем интереса. Не презрения или отвращения, а искреннего, неподдельного интереса. Приходится задрать майку и продемонстрировать небольшую синюшную татуировку. Толик присвистывает, ногтем шкрябает, проверяет, настоящая ли. – Вот это ты крутой…!

– Ты дебил, Лебедев?

– Я? Да. А я еще думал, че ты не появляешься, рожу кривишь. Да ты не ссы, я никому не скажу. А Макс с матерью уехал?

Скорбь – странное чувство. Помимо тупой боли, постоянно напоминает о себе колючим осознанием. Хочешь человеку что-то рассказать, а нет уже человека. И естественны эти мысли, и неожиданны, голова просто отказывается принять факт, что человек мертв. Совсем. Навсегда. Снится тебе сон идиотский, есть бутылочка в шкафу, и хочется этим поделиться, повод встретиться, состряпанный на коленке. А потом тебя прошивает осознанием, густым, горьким.

Сколько еще? Дней, месяцев, лет? Привычка, что человек жив, просто так не уходит. Отвыкать – самое бездарное времяпровождение.

В гробу человек не похож на себя. Это не особенно зависит от наличия грима и количества формалина, может, самообман. Но смерть меняет человека. Глаза, будто слепленные клеем, не лицо – маска. Губы темные, желтые пятна начинающегося гниения. Зубчатая алая линия на голове. Хорошо видно, если человек лысый.

У Толика было видно все.

Глеб непрерывно смотрел на его лицо, пытаясь понять, как это чучело с красным нимбом вокруг черепа могло быть его другом. Тем, с которым они воровали у старух, тем, который был для него опорой, поддержкой, утешал после тюрьмы, смешил в самых страшных ситуациях. На Гришу страшно смотреть. Серый весь, глаза ввалились, бормочет что-то неразборчивое. Даже проклятого Кургина не хотелось убить, а это сверхъестественная ситуация. Месяц назад он не мог представить, что они напару будут тащить Заболоцкого по кладбищу до машины, а тут даже тени сомнения не было.

Необходимость, без оценки «можно» или «нельзя».

А Катя… Глеб не находит нужных слов. Она от него их и не примет.

Вечером Глеб нажрался в несознанку, ему, наконец, не снилось ничего. Ни мужика этого странного, ни брата, даже Толик не снился. Завтрак, опохмел, желание кинуть бутылку в стену. Просто так. Отца нет, квартира снова похожа на склеп. Раньше он был бы рад, но это было раньше, теперь хоть на стену лезь. Нужно сходить к Алине. Ее папаша разорется, будет скандал, вызверится на него обязательно. Капля жизни в море тишины. Глеб врубает магнитофон, зарядив «Гражданскую оборону», на десятый раз драит сковороду.

– Как дела?

Глеб подскакивает, выставив перед собой орудие на случай драки. Отец смеется, тыкает костлявым пальцем кнопку – снова тишина.

– Поехали.

– Куда?

– Будем закрывать долги. Тероев говорил, ты профессионально спрашивать с людей умеешь.

Глеб мрачно ухмыляется. Хоть что-то он умеет делать профессионально.

– Допустим. А с кого?

Папаша пожимает плечами, неопределенно жестикулируя. Странно. Обычно он был крайне конкретен в своих мыслях и желаниях. С другой стороны, разве есть выбор?

– Прими соболезнования. Мне жаль, что ты потерял друга.

Глеб останавливается, все еще держа в руках проклятую сковородку и не понимая, куда себя деть. Такие простые слова. Когда ему кто сочувствовал, кроме друзей?

– Спасибо, – давит из себя, разглядывая старенькие тряпичные тапочки. Нужно новые купить, эти уже дырявые, износились.

– О мести уже думал?

– Думал. В своей голове я нахожу убийцу и разрываю его голыми руками, на деле так может не получиться.

– Практики не хватает? – Слышно, что отца этот разговор начинает веселить.

– Я никогда не убивал людей.

– Разве?

– В смысле сам.

– Но косвенно ты был причастен…

– Это не то. Ты понимаешь. Не хочу струсить в последний момент. – Глеб поднимает на отца глаза. Какой абсурд вести об этом разговор.

– Дело не в этом. Ставлю на то, что ты в состоянии аффекта сделаешь все максимально кроваво и уедешь в Сибирь. Вот майор будет рад.

Все будут рады, кроме самого бывшего великого смотрящего.

– Поехали.

Отец везет его за город, в противоположную от Петербурга сторону. Экскурсию по болотам устроить решил, не иначе. Глеб думает, что сейчас ему как никогда хочется увидеть Анатолия. Пожаловаться, как в старые добрые, послушать дебильные шутки, выложить все, что в голове, а не нравоучения от папаши стенографировать своей единственной извилиной. Толя, да как так-то?..

Машина подскакивает, заехав колесом в рытвину, и Глеб впиливается носом в стекло.

– Блять. – Трет ушибленную переносицу. – Не картошку ж везешь.

Тут он замечает странное, словно за скрипом всего салонного барахла слышится чей-то стон. Через пару метров машина снова проваливается в яму, и глухое мычание повторяется уже отчетливее.

– Это че такое?

Глеб с нескрываемым изумлением смотрит на батю, потом переводит взгляд на брезент, которым укрыт практически весь задний ряд. По ощущениям, звук доносился именно оттуда.

– Это? Дети. – Гроб с абсолютно безразличным видом следит за дорогой, объезжая особо глубокие лужи.

– Какие, на хер, дети?!

Глеб уже не пытается сохранять спокойствие. То, что его батя поехавший, хорошо было известно еще с питерской стрелы.

– Да чего ты так разволновался, – говорит папаша с мягкой, ободряющей улыбкой. – Живые же.

У Глеба натурально отвисает челюсть в попытке подобрать хоть один подходящий вопрос. Он порывается обернуться назад, чтобы отдернуть брезент, когда на его плечо ложится рука.

– Сидеть. Не надо резких движений.

«Чероки» съезжает с дороги на лесную просеку, и мысль предпринять вторую попытку отваливается сама по себе: Глеб вцепляется в ручку двери, чтобы хоть за что-то держаться. Машину мотыляет на колее, под колеса то и дело попадают тонкие стволы поваленных за зиму деревьев.

Машина останавливается глубоко в лесу.

– А теперь выходи.

Глеб выскакивает из салона, чуть не навернувшись с рамы. Он вообще перестал понимать, что тут происходит: какие, к чертям собачьим, дети, почему машина завалена под завязку и за каким бы хреном они притащились в этот проклятый лес.

Головоломка складывается одномоментно. Люди начали умирать, когда в город приперся папаша. Совпадение ли это?

– Че, нахуй, происходит?!

Гроб вылезает со своей стороны, прихватив из салона черный увесистый чемодан. Машет ему рукой.

– Сейчас поймешь.

Отец обходит машину сзади, Глеб рысью бежит следом, останавливается у багажника и с ужасом смотрит на ручку. Неужели он выкрал мать у ее хахаля и притащил сюда всех народившихся детей? С этого бы сталось.

Механизм упруго щелкает, и крышка отъезжает вверх на крепких газовых упорах. То, что он видит внутри, заставляет желудок сначала с облегчением опуститься на привычное место, а потом заново сделать кульбит.

Нет, не мать. И даже не ее хахаль.

– Откуда… – Опешивший Глеб делает шаг назад.

Он узнал их с первой секунды. Муха и Рыжий, повзрослевшие, успевшие обзавестись заметной щетиной, поебанные жизнью и путешествием в багажнике, оба какие-то замусоленные и обрюзгшие, со следами начинающегося алкоголизма.

– А разве важно?

Глеб ошарашенно всматривается в их сонные лица и только отрицательно мотает головой.

– Я не буду их убивать.

Гроб только пожимает плечами, доставая из кармана тт. Смотрит насмешливо, как на ребеночка. Вот и утренний разговор аукается, вот и все борзые мысли о мести разбиваются о трусость. На словах мы все мстители. Вот они – лежат в багажнике. Что хочешь с ними делай, только страшно. Не потому, что узнают, а потому, что будут сниться. Из жизни уйдут, а из головы – нет. Было бы неприятно.

– А тебя и не просят. Эй, ребятки, подъем, – он громко стучит рукоятью по стойке багажника, тела начинают шевелиться. – Давайте-давайте, хоть немного задницы растрясете.

Глеб смотрит, как Рыжий с Мухой неуклюже переваливаются через бортик и  становятся рядом с машиной, чуть пошатываясь и отупело шаря глазами по окружающему пространству.

– Доброе утро, – Гроб улыбается, говоря тоном заправского конферансье. – Поясню сложившуюся ситуацию.

Взгляд Рыжего упирается в Глеба: они на несколько долгих секунд встречаются глазами.

Глеба в это мгновение едва ли не колотит. Сука, узнал. Он тоже его узнал. Если начнет сейчас мычать и тянуть к нему руки, Глеб струсит и побежит. Не потому, что связанный этот упырь может действительно причинить хоть какой-то вред, а из иррационального, совершенно животного ужаса. Но папаша не даст. Папаша его сам добьет, как пить дать.

– Как вы догадались, привез я сюда вас по делу, – тем временем продолжает Гроб свой монолог, который никто не может прервать: рты у обоих кадров заклеены скотчем, а Глеб в лучшем случае выдавит из себя какое-нибудь сипение. – С этим молодым человеком вы уже встречались. Но если что, я напомню обстоятельства вашего знакомства: Ижевская ВТК, тысяча девятьсот восемьдесят четвертый год. Глеб Маркович, мой сын.

Глеб думает, что только аплодисментов сейчас не хватает.

– Я довольно долгое время был уверен, что у меня только один сын. Но Глеб Маркович мне поведал занимательную историю о том, как две борзых малолетки лишили меня второго. Искренне считаю, что за это Глебу стоило бы вам кишки выпустить, но он у нас пацифист. Не хочет вас убивать. Не хочешь же?

Глеб только отрицательно машет головой. В его башке сейчас только желто-коричневый сортир их блока, из которого Макса вынесли уже на носилках.

– Ну вот, – Гроб согласно кивает. – Так что придется мне ему помочь.

Он неспешно закуривает.

– Вы же помните, откуда я вас забрал? – Муха с Рыжим переглядываются. В прямом свете они уже не выглядят такими взрослыми, как в желтоватом освещении подсветки багажника. Они, в общем-то, почти ровесники: Рыжему сейчас должно быть двадцать восемь, а Муха старше всего на год. И это уже не лютые активисты, готовые пиздить тебя до полусмерти за любое нарушение режима. Это просто два загнанных в угол пацана, которых поставили отвечать за ошибки своей безмозглой юности. – Помните. Это важный момент. Итак, я даю вам выбор, прошу хорошо подумать, прежде чем его сделать. В машине на заднем лежат ваши дети. Клофелин стоит недорого, переживать не нужно. Скоро они проснутся. – Гроб закуривает, зловеще ухмыльнувшись. Рыжий и Муха пялятся на Глеба, но тому и подтверждать ничего не нужно, все на лице написано. – Либо вы сделаете с ними то, что сделали с моим сыном, а потом мы вас убьем, либо это сделаю я, а потом вас убью. Выбор не очень велик, к сожалению. Если бы я узнал об этом раньше, я бы с удовольствием устроил вам так называемый брак с трупом, который еще Вергилий описывал. Это когда к убитому привязывается убийца и они вместе гниют. Справедливо, как по мне, но вам повезло за давностью лет. Поэтому око за око, вы уж не серчайте.

Глеб звучно сглатывает, попятившись назад. Папаша сдирает скотч сначала с одного, потом со второго, раскрывает массивный чемодан и передает сыну. Глеб стоит в оцепенении, молча пялясь на многочисленный огнестрел. И граната. Нахрен он гранату притащил?!

– Выбирай, пока они думают. Одна пуля для тебя. Или для меня. Или для них. Выбери смерть сам. – Спокойствие Гроба напрягает еще сильнее. Глеб берет стечкин, продолжая тупо пялиться перед собой. Мысль, что отец и правда украл детей, вводит его в панический ужас. Кривая какая-то справедливость получается, дети-то в чем виноваты?

– Это был несчастный случай, – выдавливает из себя Муха, нервно подергивая головой. – Мы не хотели, это…

– Это, то – какая теперь разница. Я не спрашивал, хотели вы или не хотели моего сына петушить и убивать. Я спросил, кто сделает то же самое с вашими.

Глеб отставляет сумку, начиная судорожно думать. Нет, просто стоять нельзя. Сколько лет он представлял, как убивает этих двоих, в подробностях, со смаком, оттяжкой, без какого-либо сожаления, а когда оказался здесь, весь пыл куда-то испарился. Ни наслаждения, ни долгожданного ощущения отмщения. Дети в этом уравнении сделали его нерешаемым для Глеба. Что бы он сам сделал в таком случае? Да он бы уже кинулся на этого сумасшедшего мужика, выгрыз бы ему кадык, и плевать, что самого порешают. Лишь бы был шанс, что твой ребенок не пострадает.

Но они этого не делают, так и стоят, молча лупая глазами. Это вызывает отвращение.

– Ты ебнутый, – выплевывает Глеб, наставляя пистолет на папашу. – Сука, лучше бы ты дальше сидел.

Гроб пожимает плечами, насмешливо глядя на дуло. Сколько человек ему угрожало, интересно, что он так философски относится к перспективе умереть от руки собственного сына? И мог ли он завалить Толяна и остальных в угоду своей собственной справедливости?

– Допустим. Что делать будешь? – Улыбка такая ободряющая, будто ждет чего-то. Сука, безумный. – Мы зашли в дипломатический тупик.

Глеб злится, откидывает чемодан, подходя к пленникам. Смотрит сначала на одного, потом на второго. Так будет лучше для всех.

– Пошли, – кивает на тропинку в лес. – Пошли-пошли.

Те, переглянувшись, грузно топают в чащу, Глеб зыркает на папашу со всей ненавистью, с которой только может, медленно проходит мимо. Какая же тварь! Он пригибается от колких веток, Муха и Рыжий останавливаются метров через сто, оглянувшись. Глеб недоумевающе выглядывает из-за их спин, мрачно усмехнувшись про себя. И могилку вырыл заранее, какой заботливый отец.

– Отпусти, а? – Рыжий подает голос, жалобно так, высоко. Глеба это только раздражает. – Я все что угодно сделаю, только не убивай.

Падаль. Какая же падаль. Мать родную продаст, лишь бы жопу свою сберечь. В этот момент Глеб уверен, что подобные люди жить не должны. Это противоестественно. Нет ни злорадства, ни яркой вспышки возмездия, только стойкое, тошнотное ощущение, как от таракана под тапком.

– Макса воскреси. Не можешь? Тогда не договоримся, – он говорит сквозь зубы, брезгливо сплевывая в траву.

– Если нужно сделать то, что хочет твой папаша, то я готов. Только не убивай. – Муха пятится, Глеба передергивает от отвратительности его слов. Сука. Он действует не головой, сердцем: поднимает волыну и спускает курок.

Короткая очередь, оба валятся назад с глухим ударом, скрываясь в яме. Глеб рвано выдыхает, зажмурившись и помотав головой. Слишком быстро. В его голове это должно было происходить медленно, но сил терпеть этих тварей еще хотя бы минуту нет. Невыносимо. Он разворачивается и молча возвращается к машине. С каждым шагом тяжелая бетонная плита вины отпускает его, дышать становится легче. Как будто удавка на шее расслабляется, невидимые скользкие руки не сжимают горло.

Папаша стоит у машины и меланхолично курит, выдыхая дым вверх. И ухмылочка эта мерзкая, чем он лучше этих обмудков? Глеб выставляет стечкин перед собой, уперев Гробу в лоб. Тот даже не дергается.

– Детей не хочешь сначала развязать? Машину вести, когда руки в крови, не очень удобно.

Глеб шумно выдыхает носом воздух. Да. Нужно проверить детей. Он порывисто открывает заднюю дверь, переворачивая брезент и раскидывая шмотки. Челноков Гроб, что ли, обнес? Свитер летит на переднее, Глеб замирает, выронив ствол.

– Ну ты и гандон, – на выдохе. На заднем спит Хирург, его пьяное омбре бьет в нос, Глеба начинает колотить истерика, он закрывает лицо ладонями. – Какой же ты старый, невыносимый гандон! – Он бьет папашу в плечо, пока тот содрогается от беззвучного смеха. Развели, как малолетку. – Ты все предусмотрел, да? Знал, что так будет?

Конечно, знал. Не знал бы, давно бы в лесу так же червей кормил. Профессия у человека специфическая, игра с людьми на тонких струнах.

– Знал, что ты зассышь. Я тоже зассал в первый раз. Скелеты из шкафа надо хоронить иногда, чтоб стало легче. Некоторые люди не поддаются перевоспитанию. – Батя протягивает пачку сигарет, Глеб нервно закуривает. На него вдруг нападает такая усталость, что хоть сейчас ложись на землю и засыпай. – Справедливость – это точка зрения. В жизни никакой справедливости нет. Так, пора Аркашеньку будить, чтоб копательное мероприятие организовал.

Перед глазами прыгают черные точки, Глеб делает шаг назад, жадно хватая ртом воздух и теряет равновесие, проваливаясь в темноту. Больше он не слышит ничего.