– Живучий таракан, посмотри-ка. Был бы постарше, так помер бы, а так тело молодое, выносливое, – детский голос совсем тихий, почти шепчет.

– На скелет теперь похож. Зато деток накормили. Чай, не каждый день нойдовой крови отведать удается, – женский голос грубый, громкий, его обладательница явно не пытается скрываться.

Гриша открывает глаза. Землянка обита грубым лохматым срубом, подпорки в потолок сделаны из кривых стволов осины; пальцами ощупывает лежанку, отмечая бьющий в нос хвойный запах. Ель, как у покойничков. Поднимается медленно, тело слушается с трудом, в голове шумит нестройный бесовской хор. Лемба потрудились его переодеть в льняные штаны, вытягивает руки – на коже следы от острых зубов превратились в свежие, розовые шрамы, а мышцы потеряли всякую рельефность, как будто ему снова шестнадцать и на скелет ради шутки натянули кожу. Аккуратно касается пальцами лица, нитка никуда не пропала, дырки затянулись плотными кровяными корками. Бесы сидят в углу за столом, разделывая мелкую птицу. Над ними висит светильник, наполняющий землянку мягким янтарным светом. Это не похоже на электричество. Замерший в мгновении огонь.

– Я победил. – Мальчишка скалится, стрельнув глазами в девушку. – Я у тебя Кариночку забираю.

Девка недовольно щерится, выкидывая на стол что-то похожее на кольцо. Ее кожа отдает мертвецкой желтизной в этом свете, а глаза совсем заволокло молочной дымкой, не как у мертвой уже, а как у слепой.

– Да подавись ты. Не так уж она мне и нужна была. Приличная такая, совсем ничего не требует. Тьфу, – картинно сплевывает на пол. – Что, нойденыш, очнулся? Пора поработать за бабку-то.

Гриша хочет сказать, что сначала плата, но порвать черные нитки не может ни пальцами, ни зубами. Вот ведь хитрое отродье. И есть совсем не хочется, странно.

– Помолчишь, не переломишься. Любитель учить всех как жить, сам-то откуда знаешь как? – Поднимается, зашуршав длинной юбкой и отряхивая фартук от чернильной птичьей крови. – Я тут тебе одежу добыла, шоб по моде. – Швыряет на кровать холщевый мешок, потирая руки и стуча друг об друга длинными полупрозрачными ногтями, начавшими завиваться в штопор. Девка взбирается по хлипкой лестнице наверх, не прощаясь, Гриша задумчиво разбирает вещи. Как будто с бомжа сняты. Черные свалянные старые штаны, рубаха больше на размера три, здоровая кожаная куртка и идиотская стоячая шапка. Лекцию бы им о современности почитать… На дне мешка находятся отличные, хоть и ношеные, кожаные сапоги.

– Мужик недавно умер, подумали, что тебе будет впору. – Маленький бес придирчиво ощипывает перья с птицы, раскладывая их по цвету и размеру. – Да наоборот надевай, дурак, внутренней стороной наружу, слева-направо, мы же внизу, а не вверху. – Выдергивает длинное перо, рассматривая его на свет из лампады под светильником. Церковная, кто бы мог подумать. – И оставила же нам Манечка такого идиота, не обучив толком. – Трясет рукой, что-то высматривая в воздухе. – Глупый, самоуверенный, все он может, к бесам договариваться пошел… Ты в курсе, что твои амулеты-то для мужской силы в чреслах и определения нечистой силы? Хочешь быть уверен, что точно трахаешь мертвяка? Колдун, – фыркает себе под нос, откладывая многострадальную птичью тушку. – И обувь местами поменяй.

Грише становится стыдно. Взял у бабки два амулета в надежде, что это будет его защищать, а на деле… Тьфу. Застегивать одежду наоборот не сильно удобно, носки ботинок смотрят в разные стороны и пережимают большие пальцы, Гриша делает несколько шагов вперед и почти падает, маленький бес смотрит с нескрываемой долей иронии.

– Ну, прости, такие правила. Давай, работать пора. Отработаешь – мы тебе покажем, что с братом случилось. Может быть. – Он взбирается по хлипкой лестнице наверх, Гриша лезет следом, высовывая голову из землянки и чуть не рухнув назад. Он висит вниз головой, но падения в небо не происходит, просто ощущение такое тяжелое, кровь к черепу приливает. Гриша подтягивается и распрямляется, мнет свежую траву, пытаясь привыкнуть к ощущению. Лемба носятся по лесу, торопятся, передают друг другу что-то крошечное и убегают обратно в чащу. Мелкий бес взбирается по нему, как ребенок по горке на детской площадке, и вцепляется острыми коготками в плечо. Гриша поворачивает голову, чуть не отпрянув от острозубой пасти.

– Спокойно, спокойно. Ты не переживай, будешь под контролем работать, чтоб не отлынивал. – Ногой попинывает в спину, намекая, что надо идти вперед. Гриша послушно топает, стараясь ничему не удивляться. Лемба все в странных одеяниях, ткань летящая, полупрозрачная, отливает перламутром; трава зеленая-зеленая, но без костра воздух ледяной, из носа валит белый пар, как при сильном морозе. Бес решил, что Гриша теперь его велосипед, когтями нажимает то на левое, то на правое плечо, лавируя между деревьями. Они проходят мимо тропинки, поросшей можжевельником, парень останавливается, всматриваясь в темноту. Что там дальше, без света не видно, костры остались у землянок.

– Земляные колыбельки, дальше иди. – Бес командует, Гриша ступает вперед, щурится. Ночью в лесу все видно, руки-ноги помнят, а тут темень густая, как будто осязаемая. – В дерево не врежься. – Вытягивает руки вперед, кора цепляется за кожу и царапает, из темноты прямо в лицо прилетает ветка, чуть не выколов глаз. Бес тихо шипит и выругивается: – Нитерк.

Кретин, да. Читать текст задом наперед было просто, а на слух воспринимать придется научиться. Бабка так умела, ругалась часто, говорила, что это бесовский язык. У них все наоборот внизу.

Кто ж знал, что это был не словесный оборот…

Гриша выходит на поляну, поросшую крапивой, когти впиваются в плечи ненавязчиво, но ощутимо. Стоп.

– Я тебе сейчас покажу, потом сам будешь собирать. Шурка, гадюка, украла наши плоды, нужно собрать столько, сколько она забрала. Понял меня? Она так жизнь себе продлила, один плод – один год, а ты вмешался, недоучка проклятый. – Бес спрыгивает в крапиву и шурует вперед, копошится в высоких изумрудных стеблях. Гриша стоит на месте, боясь окончательно потеряться.

– Смотри! – Шорох, топот маленьких ножек, тишина. Бес выскакивает на него, зацепившись за штанину одной рукой и вытягивая в ладошке что-то маленькое, сияющее белым огнем. Гриша ногтями подцепляет непонятное нечто, так ярко, что форму не разглядеть. – Пятьдесят должен собрать. Они растут по десять в год, поживешь у нас пока.

Гриша кивает. Пять лет…. Бес забирает сокровище обратно, сует в карман полупрозрачного одеяния и подходит к осине, трижды постучав когтем. Темные пятна, похожие на глаза, загораются красным светом. В детстве ему казалось, что осиновая роща следит за ним, теперь же это происходит на самом деле.

– Это чтоб видеть, куда прешь, нойденыш. – Его бледные зрачки недобро сверкают. – Как устанешь, назад дорогу сам найдешь. Попробуешь сбежать, – ухмылка, – я увижу.

Гриша ныряет в крапиву, руками раздвигая стебли, маленький бес исчезает в чаще. Ты ж так хотел работу руками, а теперь недоволен… Растения обжигают кожу невидимым огнем, но Гриша упорно шарит, стараясь не получить по лицу. Он как-то в детстве свалился в крапиву, бабка долго причитала, пока руки с ногами горели. Алый свет не сильно помогает, только сбивает с толку, Гриша медленно продвигается вглубь поляны. Сверкающих «плодов» не видно, только черная земля с неестественно зеленой травой. Минут через двадцать бесцельных поисков Гриша останавливается, трясет порозовевшими кистями, подул бы, да только рот не открыть. Он скрупулезно обшаривает поляну, обходит ее несколько раз, придавив большую часть крапивы. Ничего. И как тут что-то найти? Свет мигает, парень резко разворачивается. Проклятая осина моргает часто-часто, Гриша пятится назад, расчесывая руки о внутрянку куртки. Осиновые глаза медленно гаснут. Видимо, пора обратно. Гриша бредет в направлении поселения, зло пнув ствол подглядывающего дерева. Послать бы его…

Он не понимает, зачем Шуре было продлять жизнь, для чего плоды используют бесы, если они уже мертвые, как вообще их можно украсть и вынести отсюда незамеченным, может, потому баба Шура и ударилась в религию? Целых пятьдесят штук! Непохоже, правда, что крест животворящий ей помог, но в этом явно был какой-то сложный смысл. Он останавливается у можжевеловой тропинки, воровато оглядывается. Лемба не видно, вокруг одни старые ели, Гриша сворачивает в темноту, идет наощупь.

Ветки тихонько хрупают под ногами, Гриша щурится, пытаясь разглядеть хоть что-то. Он идет довольно долго в абсолютной темноте, натолкнувшись на внушительный валун, медленно, крадучись обходит его. Из-за деревьев льется едва заметный рассеянный голубой свет. Можно осмотреться.

Камень лежит посреди леса, изъеденный мхом и временем. Большой, зеленый, такой и вдесятером не поднять. Гриша забирается на него, всматриваясь в вырезанные символы, но ни черта в них не понимает. Звезды, луна, деревья выдолблены в середине. Похоже на могилу. Разве у мертвых есть могилы? Такое странное чувство. Дежавю. Как будто он уже здесь был. Может, во сне. Гриша съезжает по скользкому мху обратно и шарит ладонями по земле, проваливаясь по локоть в крупную дырку. Сука, неужели не соврала… Надо сваливать, пока никто его тут не нашел.

Он подскакивает и торопливо идет на свет в надежде выйти к землянкам, но выходит в ячменное поле, останавливаясь на лесной границе. Бело-бирюзовый закат тлеет на горизонте, но здесь это… Рассвет?

В эту секунду Гриша отчетливо понимает, что он и правда недоучка, который совсем не знает, как работает тот и этот свет. Он испытывает стыд, что не слушал старуху, пропускал ее размышления мимо ушей, списывая на старые сказки и метафоры. Мертвецы ходят по нашим ступням и молодеют в ожидании возвращения. Или дороги дальше.

В детстве они с ребятами в книжном клубе много читали разной литературы, и Гриша со временем стал принимать часть бабушкиных высказываний за старые былички. Нойдовство казалось ему лишь влиянием на жизни окружающих, исцеление, смерть, ворожба, шестеренки в машине земного бытия. Лишь теперь он понимает глубокий смысл каждого слова старухи, лишь теперь может сказать, что это образ жизни, а не то, что отличает тебя от других. Кто-то посвящает себя семье, кто-то карьере, кто-то изучает науку, а они всего лишь живут со смертью. И учатся ее уважать.

– Сбежал, а? – шепот у самого уха, Гриша мычит, дергаясь. – Красиво тебе? – Из-за плеча выходит знакомая бесовка, босыми ногами зарываясь в пушистые ячменные колосья. Здесь, на границе, совсем не холодно, с запада дует легкий ветер с грозовым запахом. Странность этого места поражает: как будто разные времена года засунули в банку и встряхнули. Будет забавно, если тут есть место с зимними снежными шапками и удушающей летней жарой. Девка двигается плавно, полупрозрачная накидка развивается вместе с волосами, она подставляется под ласковые воздушные потоки, поднимая руки. Гриша садится в траву, подобрав под себя ноги и пристально наблюдая за ней: на бабкиных похоронах она была жуткой, будто обезвоженной, здесь же она женщина во всех своих проявлениях.

– Хотела поделиться с тобой мыслями. Напрямую не могу, нельзя, но можешь попробовать разгадать загадку. Вся эта история тянется почти тысячу лет, и проблема даже не в том, что порочный круг не прервать, а в подходе. Все вы – потомки, которые ничего не знают о своей истории. Есть этот ворох старых быличек от якобы очевидцев, есть исследования обычных людей, которые к этому отношения не имеют. Нет среза. Кровоточащего, ужасающего. Но есть иллюзии, на которые вы ведетесь. Все вы не виноваты, что так получилось. Но разгребать все равно вам. И чтобы это закончилось, хотя бы одно поколение должно принять на себя груз ответственности за то, что наворотили до вас, и решить проблему. За предков, которые на все закрывали глаза, пока тепло и хорошо. Бесы все сделают, бесы же твари подневольные. Вся наша мертвая братия делит власть, живет по правилам, трясясь над традициями. Подношения только по заранее оговоренному алгоритму, обрядовая часть – по старым схемам. Ты ведь – часть своего народа. Нойдового отродья, которое мне ненавистно. Ничего о нем не знаешь, ни истории, ни традиций, у тебя есть только бабкины тетрадки, которые пытаются передать суть. Обелить. Нойды ничего хорошего никому никогда не делали, потому что власть над мертвыми – не благо. Бремя. Ты сейчас страдаешь за свою семью, которая сделала неверный выбор. А это противоестественно, так не должно быть, но так происходит. Жить во время кровавой бани всегда сложно. – Она задумчиво смотрит вдаль, будто окаменев. – Часть нойдов уехала. И за это тоже расплатятся потомки. Вы не хотите принять, что ваша задача не власть иметь, упиваясь ей, а помогать естественному течению вещей. Не мешать развитию. Я тебя понимаю. Мой отец тоже сделал достаточно, чтобы я посмертно расплачивалась. Если честно, я не готова тебя терпеть пять лет. От тебя жизнью воняет, фу. – Морщит аккуратный нос. – Так что подумай, куда старуха спрятала плоды. И проблема решится.

В лицо прилетает маленький желтый лист, Гриша даже рад, что у него зашит рот. Если бы пришлось отвечать – он бы не придумал достойный ответ. Потому что она права. Впрочем, успеется еще подумать о глобальности их противостояния, нужно решить проблему. Анатолий точно перебирал все бабкины вещи, будь там коробочка с яркими искрами, он бы заметил ее, но ничего необычного, кроме черных икон, там не затерялось.

Или Грише, как обычно, не доложили.

Значит, оно выглядит как-то иначе. Гриша расшнуровывает ботинки, освобождая ноги, ногти на больших пальцах треснули, измазав пальцы кровью. Девица цокает языком, наклоняясь и путаясь в собственных длинных волосах.

– Вспоминай. Мы не можем рыться в вещах, руки жжет. Старуха их заговорила. Может, ученик твой поможет? Он же у нас ищейка с дипломом, почти чистокровная псина. Как думаешь, нароет?

Бесам верить нельзя, это Гриша знает наверняка, поэтому качает головой из стороны в сторону. Он сам ничего не знает о правилах этой игры, а Кургин даже о себе не знает достаточно, куда ему лезть.

– За пять лет они всех убьют, ты подумай. – Садится рядом. Голубое солнце медленно поднимается над горизонтом, слепит холодным сиянием. Гриша смотрит в другую сторону, хочется ударить бесовку. Они? Кто «они»? Сородичи Галлера, о которых он не может рассказать? И почему Галлер, чтоб ему пусто было, не мог его, Гришу, коснуться? Слишком много вопросов.

Вдалеке по полю бредет огромная фигура, медленно, еле передвигая громоздкими руками и ногами.

– За горизонтом их земля. Ижанд сторожит границу. – Она сплевывает в траву. – Здесь только мы. Больше никому не положено. Я не скажу Галу, что ты видел жальник. Ты ведь не помнишь ничего, а?

А что нужно помнить? Чей жальник? Гриша коротко кивает, продолжая наблюдать за великаном. Никогда вживую не видел, надо же… Бабка говорила, что к нему только в самых крайних случаях обращаться надо, если совсем прижмет. Плата непомерно высока.

– Чего смотришь? Кого закопали интересно, да? Если есть Ижанд, то есть и Эмаг. Вот и думай. – Прикрывает глаза. – А еще ты не веришь, что они умрут. – Ее губы медленно растягиваются в жуткой кровожадной улыбке. – Так проверь, – шепчет. Грише становится жутко. Он тычет пальцем на свой рот, но девка лишь смеется, отрицательно качнув волосами. – Нет, здесь нельзя. Гал увидит. – Когтями расчесывает темную гриву, начиная заплетать волосы в тугие косы. – Он меня послал, чтобы привести тебя обратно в деревню, но ты не буянишь, а тут красиво, поэтому сиди пока.

Эмаг… Если есть хозяин, то есть и хозяйка. Логично. Гриша берет с земли острый камушек и выводит слово на земле: «Они?» Девка тут же стирает рукой надпись, приложив палец к губам и наклоняясь к самому лицу.

– Они нас услышат, если я скажу вслух. Они за ними наблюдают, пока ты тут прохлаждаешься, скоро не останется никого. Гал тебе покажет, если найдешь плоды. Или разрешишь мне взять в оборот кого-то из твоих дружков, – шепчет быстро, сбивчиво. Девка вскакивает и тянет руку, Гриша поднимается, размышляя, может ли это быть очередная уловка. Его быстро выводят к деревне, Гриша жмурится от боли, понимая, что оставил ботинки на ячменном поле, холод лижет пальцы, ветки царапают босые ступни. Гриша валится в землянку, вылезая вверх ногами и чувствуя нестерпимое облегчение в голове. Встает, взмахнув руками и теряя равновесие, вцепившись в осиновую подпорку. Гал мерзко хихикает, с наслаждением наблюдая, как его штормит по полу от головокружения.

– Что, плохо тебе, а? Иди проспись, завтра в другую часть леса тебя отправлю. – Гриша на руках тащит себя к кровати, землянка кружится каруселью перед глазами, он с трудом подтягивается и падает лицом в подушку с черной наволочкой. За пять лет он тут подохнет от какого-нибудь внутричерепного давления, он не очень разбирается в медицине. По ощущениям – точно помрет. Шумно дышит носом, в голове шарик, распирающий череп. Он забывается в полусне, перед глазами пляшут отблески костра, мерещится, что он лежит в траве, а вокруг стоят пять пар армейских ботинок. Гриша не знает, сколько прошло времени, пока неприятные ощущения не покинули его, осталась только легкая тошнота и зуд в обожженных руках. Он переворачивается на спину, оглядываясь.

Гал куда-то ушел, в землянке никого нет, отличный шанс порыскать и, возможно, что-то интересное найти. Не убьют же они его, пока не расплатится, в самом деле. Гриша на это надеется. Спускает ноги на земляной холодный пол, подходит к столу. Свет лампады подрагивает, освещая залитый засохшей кровью стол, Гриша рассматривает камни и птичьи перья, не понимая, зачем они. Он роется в шкафу, но находит только неизвестные травы, чихает от облачка пыли. В глубине находит черную деревянную шкатулку, поднося на свет и медленно открывая. Золотая светящаяся пыль, как пудра у девушек в косметичке. Странно… Гриша возвращает все на свои места, задумчиво обходя помещение. В углу комнаты притаилась маленькая дверь, приходится наклониться, чтобы открыть, он давит с силой и вываливается прямиком в лес. Слышится потрескивание костра и тихие голоса, Гриша осторожно ползет вперед. Хорошо, что не вверх ногами…

– Ымелборп тудуб адгот и илибу ен оге ым отч, теанзу ано, – девичий голос раздраженный, с холодными нотками ледяной ярости.

– Мадто оге я, одан тедуб илсе. Ьшеавижереп кат ыт отч, итясед и теребос ен но, – голос Гала спокойный, уверенный. Гриша разбирает только половину слов, но ему этого хватает, чтобы начать думать о побеге. Какой же ты кретин, какой кретин… Сам на смерть пришел.

– Еокат… Лижулсаз ен он, йопут но, одан ен, – девушка повышает голос. – атсйулажоп, лаГ.

– Тачноказ и ьтсуп ино, илачан отэ ино. Илижулсаз есв ино. МоднажИ с юровогоп яндогес я, Атир.

Атир. Рита. Так вот как тебя зовут, милая. Больше ничего не разобрал, но интонация ему не нравится.

Гриша крадется прочь от костра, чем дальше отходит, тем меньше травы вокруг, земля по-весеннему лысеет. Гриша быстрее перебирает ногами, метров через сто проваливаясь в промерзшее болото по колено. Черт… Руками шарит вокруг, трясина не дает выбраться рывком. Слабость такая, что он готов утонуть.

Его вытаскивают за шкирку мощным рывком, парень инстинктивно съеживается, падая на мерзлую землю. Над ним возвышается Рита, скаля острые зубы.

– Тебе же сказали не бежать. Вспомнил, куда старуха спрятала плоды?

Гриша отрицательно мотает головой, пятясь назад и упираясь лопатками в ствол дерева. Она наклоняется близко, тянет руку к лицу, губы обжигает вспышкой боли. Гриша открывает рот, пытаясь вдохнуть воздух, с языка срывается маленькая птица, улетая в темноту.

– Как они выглядят? – хрипит, ощупывая разорванные черные нити. – Я найду.

Рита нервно оглядывается.

– Маленькие, переливаются от преломления света. Светятся в темноте. У тебя мало времени, скоро Гал вернется, и у нас будут большие проблемы. Не обмани меня, нойд. Или я сама в твою шкуру влезу, – последние слова выплевывает, зло обнажив зубы.

– Почему ты мне помогаешь?

Она пожимает плечами.

– Вот помрешь с мое, так поймешь. Я не тебе помогаю. Я себе помогаю.

Гриша быстро кивает, цепляясь за ствол и поднимаясь, бежит прочь, туда, где лежит снег, туда, где живые. Останавливается у камня, обернувшись. Бесовка замерла светлым пятном в темноте, смотрит вслед, будто окаменев.

– Кто такие эти они? – Сжимает кулаки. – Скажи мне.

Рита мнется, переступая с ноги на ногу, делает несколько шагов вперед.

– Если скажу, они нас услышат.

– Но Галлер сказал, что вы можете…

Она кричит раненой птицей, преодолевает расстояние в несколько прыжков, схватив Гришу за плечи. Встряхивает, как пластикового манекена, ее белесые глаза расширяются.

– Он солгал, потому что он один из них. – Клацает зубами у носа. – Он солгал, потому что он всегда всем лгал. Его семья держала его в рабстве четыреста лет, он все что угодно сделает, чтобы освободиться.

Гриша оторопело смотрит на нее, стараясь не дышать лишний раз. Лицо лемба морщится, она отстраняется нехотя, рычит, издает нечеловеческие звуки, больше похожие на звериный плач.

– Но…

Коготь впивается в губу, Гриша замолкает.

– Найди плоды. И узнаешь все. Найди плоды – и спасешь своих друзей. Найди плоды, и Гал тебя не отдаст.

Она пропадает. Без хлопка, свечения и спецэффектов: Гриша моргает и оказывается в привычном лесу. Мокрые штаны холодят ноги. Пахнет весной, цветением и грядущим летом, деревья позеленели, выпустив маленькие еще листья, пятки щекочет молодая трава.

И никакого льда в болоте. Чтоб их всех… Он поднимает голову и жмурится от яркого зеленого света, ударившего по глазам. Было ли это Северное сияние? Или очередные проделки травмированного разума?