Алина стоит перед дверью своей квартиры, не решаясь постучать. Ей кажется, что она выплакала все слезы, что были уготованы ей высшими силами на остаток жизни, лицо саднит от соли. Володя и Глеб уже ушли, чтоб не попасть под горячую папенькину руку, взяв с нее обещание не делать глупостей. Как всегда. Все ее об этом просят.

Глупости… В них Алина преуспела впереди всего Линдграда. Алина думает: что было у тебя в голове, когда ты доверилась незнакомцу? Какого избавления он от нее хотел, непонятно, зато понятно, почему колдовать в одиночестве не получалось. Потому что живой существует в иной плоскости, нежели мертвый. Ей страшно за Гришу, который остался, страшно за себя и остальных. Смерть Толика она пока не осознала полностью, ей хочется забыть этот день, как страшный сон, она не верит, что видела труп друга детства. Это ведь невозможно. Это же Анатолий, бессмертный, бесстрашный и чистый сердцем. Настоящий герой.

Даже в книжках самые добрые всегда погибают первыми, давая мотивацию остальным персонажам побеждать зло. Но кто его убил? Мог ли Галлер это сделать? Уходил ли он на самом деле в больницу?

Она звонит в дверь несколько раз, чувствуя, как ноги слабеют. Она успела за день съесть всего пару ложек фирменного володькиного супа, Глеб сказал, что Толик обещал поляну, и просил никого не есть, чтоб сибаритствовать по полной. Дверь распахивается, за ней – сонная матушка.

– Доченька… – Мать сгребает ее в крепкие, теплые объятия. Из глаз снова брызжут слезы, хотя казалось, что это невозможно.

– Прости меня, мамочка! – Она вцепляется в материнский халат, тычась носом в изгиб шеи. – Я больше так не буду, я правда не буду, – очень детские, но очень искренние слова. Слишком долго она пыталась строить из себя амазонку, но оказалась совсем не готова к реальной жизни и ее проблемам.

– Все хорошо, хорошо. – Ее гладят по голове. – Абрам! Иди сюда, Абрам!

Сонный отец выбегает из спальни, чуть не уронив очки. Алина кидается к нему, продолжая содрогаться от слез, от отца пахнет мылом и новым одеколоном. Ее ведут на кухню, отец бегло осматривает на предмет травм, но не находит ничего, что бы его взволновало.

– …тебя держали? Ты слышишь меня? – Лицо отца так близко. Боже, за что она им? Где ж папенька так нагрешил?

– Меня нигде не держали. Я просто. Я испугалась. Страшно было вернуться, я, я… – Она всхлипывает, отец порывисто прижимает к себе, путаясь пальцами в волосах. – Я вас так сильно люблю, – бормочет в плечо.

Любовь. Близость одного существа с другим. Любовь не может быть невзаимной, это миф. Невзаимной может быть влюбленность, привязанность, навязчивая идея. Но не любовь.

Матушка встает на ее сторону: сейчас нужно выспаться, а потом устраивать допрос с пристрастием. Она уводит Алину в комнату, теперь все кажется здесь чужим. Будто ее не было не месяц, а целую вечность. Ее детская комната, расставленные в ряд книги, плюшевый слон на кровати. Детская. Слово перекатывается на языке сладким леденцом. Взрослый в детской всегда теряется.

Она раздевается, щелкает замком, расстилает покрывало на ковре и ложится на него, свернувшись калачиком. Лунный свет холодный, но он кажется Алине чем-то понятным и родным, хотя и безумно далеким. Как-то она нашла в библиотеке книгу, в которой луна и лунный цикл ассоциировались со славянским богом Ярило, ей тогда показалось это забавным и интересным, сейчас же, глядя в окно на белый глаз, она понимает, насколько неверен этот тезис. Луна не может быть мужским символом, даже ее серп всегда стремится к кругу, а круг – образ истинно женский. Артемида, вечная дева и возможная невеста Пана, вот, что такое луна. Холодная. Мертвая. Сейчас Алине кажется неправильным просто вернуться к жизни. К солнцу.

Она помнит отчетливо, что смерть бабушки не стала для нее ударом: слишком мал был ум, слишком не готов к осознанию конца. После трагедии с Анатолием чувство совсем другое. Первобытный ужас, резкое осознание собственной смертности и ощущение себя пылинкой в огромном пространстве вселенной. Понимание и осознание каждой клеточкой тела опыт совершенно разный, как оказалось. В ее голове мир разделился на до и после, а в масштабах не то что города, даже района ничего не поменялось, но она никогда не сможет до конца оправиться от этого. Хочется бежать на улицу и кричать во все горло, чтобы люди услышали, поняли, насколько сильно чья-то смерть может повлиять на мир вокруг.

Но этого не случится. Сложно оторваться от бытовых забот и телевизора, проникнуться трагедией, Алина помнит себя, когда у друзей кто-то умирал: ты в оцепенении пытаешься подобрать слова и поскорее хочешь, чтобы это закончилось. Потому что это нельзя понять, только почувствовать, а чувствовать не хочется, ведь вокруг так много привычных и понятных занятий. Смерть всегда ходит где-то рядом, но не касается, чтоб не напугать раньше времени. Русское бессознательное. Если не вижу – значит, этого нет.

Алине снится океан с черным песком на берегу, сквозь песок струятся тонкие лучики света, синие волны подхватывают ее и несут на самое дно. Коралловый риф, серебристые переливающиеся рыбки, диковинные чудовища, тысячи человеческих тел, из которых вырываются белые, яркие лучи. Волны медленно выталкивают ее наверх, лучи превращаются в пар, трансформируясь в алые закатные облака. Море внизу, море наверху. Нутро земное, нутро небесное.

И жуткое жжение над солнечным сплетением. Ощупывает себя, наклоняет голову: уродливый розовый шрам, два слипшихся боками человечка, мужчина и женщина. Что за?

Просыпается она от аккуратного стука в дверь. За окном уже занимается рассвет, она трет руками глаза, с трудом поднимаясь и разминая спину. Так и уснула на полу, ноги заледенели.

– Ты спишь? – тихий голос матери из-за двери. Алина натягивает на себя пижаму, устраняя следы своего нового способа сна, и открывает. Мама выглядит обеспокоенно, но, увидев дочь, расслабляется. – Пойдешь завтракать?

Алина кивает. С кухни ярко пахнет ванилином, на столе – аккуратная стопка блинов.

– Сегодня день памяти бабушки, нужно будет на кладбище сходить. – Она не смотрит на Алину прямо, это вызывает вопросы. Как будто готовится что-то сказать, но никак не придумает, как к этому подступиться. Алина ее не торопит. – Ешь.

Блинчики тают во рту, мягкие, совсем тоненькие, у нее никогда такие не получались, только резиновые и толстые. Мама точно знает секретный ингредиент.

– Ты не хочешь мне рассказать, где была? – мама начинает издалека, очень аккуратно. Алина отрицательно мотает головой, продолжая сосредоточенно жевать. – Нам придется уехать. Через месяц, если ничего не изменится.

Алина замирает, не донеся блин до рта.

– Что? Куда уехать? – Ее захлестывает паника. После всего, что было, она не может бросить друзей, они все теперь в опасности.

– Подальше. Ты сожгла машину бандита, ему угрожают. Он ведь пропал сразу после, во всем винят тебя. – Мама вздыхает, сжимая узловатые пальцы. – Скрыть, что ты вернулась, в этом городе невозможно. Мне бы не хотелось терять дочь, кто знает, что они с тобой сделают, если ты окажешься одна. В квартиру они не полезут, внизу теперь кто-то из оперов будет дежурить. Ты ничего не знаешь о том, где Тероев? – Внимательно смотрит на Алину. Та закусывает губу, крепко сжав блин.

– Мы поссорились, и я вспылила. Я думала, раз он разбил мне сердце, я разобью ему машину. Не смотри так, мы не спали, даже за руки не держались. Просто… Получилось, как получилось.

– Так это не он тебя украл? – Мама выглядит удивленной.

– Нет, конечно. Я в квартире у друга пряталась. И нет, ты его не знаешь. С ним я тоже не спала, если тебя это волнует. Когда машина загорелась, до меня дошло, что я сделала, и стало очень страшно. Не хотелось ввязывать в это вас. Глебов папаша – большая бандитская шишка, с ним можно поговорить и решить вопрос.

Мама закутывается в шаль, обнимая себя руками. Она всегда мерзнет, холодные руки и ноги, только летом ее отпускает. Ей бы жить где-то на экваторе, а не здесь.

– Приходил мужик, назвался Даниилом. Вежливо разговаривал, сказал, что мы должны тебя найти и допросить. Если они не найдут Тероева, у нас будут большие проблемы. Я предположила, что вы сбежали вместе, зная твою романтичную натуру. Теперь я не знаю, что им сказать. Если он не найдется живым или мертвым, они могут с тобой что-то сделать.

От слов мамы Алине становится жутко. Она не знает, кто такой этот Даниил, и не уверена, что тот настолько же джентльмен, как Андрей Павлович. Вряд ли в тюрьме есть курсы рыцарства. Мама поднимается, поджав губы.

– Собирайся. На улице прохладно.

Алина слушается. Она хочет скорее отдать дань бабушке и вернуться домой ждать отца. С одной стороны, ей хочется рассказать о смерти Анатолия, а с другой – страшно. Может, они и правда подумают на Гришу, кто знает. Остается надеяться, что Лебедева найдут раньше, чем он превратится в смердящий комок плоти. От этой мысли ее прошивает физически ощутимая боль в груди.

Они с мамой выходят на улицу, сгружаясь в служебную машину. За рулем сидит улыбчивый лейтенант Фурсов, подмигивает Алине. Сиденья грязные, но она не обращает на это никакого внимания. Не до того. Не сейчас. По нему видно, что хочет отпустить пару скабрезных комментариев, но держится. Всю дорогу до кладбища они молчат, по радио играют романсы. УАЗ тормозит у церкви, Алина выходит первой, машина кажется ей слишком душной. Жутко представить, что совсем скоро она вернется сюда не чтобы отдать дань семье, а чтобы проститься с другом детства.

Мама петляет в лабиринте оградок, не оборачиваясь, Алина поспевает за ней, подумав, что надо будет запомнить дорогу. Пора бы уже перестать делать вид, что это не ее дело. Дети часто игнорируют эти моменты, спохватываясь слишком поздно. Но детство кончилось. Мама отворяет калитку и заходит на семейный участок, останавливаясь у ближайшей могилы, раскладывает блины и кисель.

– Смотри, какая она была красивая. Вы так похожи, ты вся в нее. И характером тоже. – Мама прикрывает глаза, видимо, вспоминая бабушку. Алина отворачивается, пряча улыбку. На кладбище улыбаться не стоит. Взгляд падает на одну из соседних могил, и она замирает, несколько раз моргнув, не показалось ли?

– А кто такой Александр Галлер? – Надгробие дореволюционное, явно старое, без фотографий. Мама подходит к нему и аккуратно складывает блинчик, стряхивает засохший мох с серого камня.

– Брат бабушки. Он умер, когда она была еще молодой. Она говорила, что это была большая трагедия для всей семьи, он был ее поддержкой, опорой и лучшим другом в одном флаконе. Он есть на старой семейной фотографии, я покажу, когда будем дома.

Алина ей не отвечает, не в силах отвести взгляд от надгробия. Брат… Твою мать. Она вспоминает их диалоги, отмечая правильность выводов Володи: на прямые вопросы Галлер не лгал. Никогда. Сам нес откровенную околесицу, пока она сидела, развесив уши, но если спросить… Сколько он «шутил» ему лет? Четыреста пятьдесят? Шутил ли? Она терпеливо дожидается, когда матушка положит всем почившим родственникам по блину и торопливо идет обратно к церкви. У машины вальяжно курит Фурсов, подмигивает незнакомой девушке у оградки; увидев Алину, тут же подбирается.

– Ты чего такая бледная, призрак увидела? – Хихикает. – Не хочешь рассказать, где тебя носило?

Она молча лезет в машину. Очень хочется домой, в свою комнату, спрятаться от всего мира. Проснуться, наконец, от этого кошмарного сна. Лбом упирается в стекло, стараясь отвлечься на происходящее на улице. Прохожие снуют туда-сюда по своим делам, начхать им на мертвецов. Ну кладбище, что мы, кладбище не видели? У соседки новый хахаль, вот что достойно внимания. А на кладбище как-нибудь потом, в день памяти. А лучше, как помрем.

Мимо товарища лейтенанта проходит девушка, и Алина фокусируется на ней. Маленькая, с мягкими чертами лица, пухлыми губами и огромными наивными глазами, волосы спрятаны под массивную шапку. Бесит в ней все: и подростковая тоненькая фигура, и наивное выражение лица, и аккуратные ногти с красным лаком. Даже ботинки, и те не нравятся, новые, начищенные. Алина отворачивается, поймав себя на мысли, что это неправильно. Неправильно испытывать подобные эмоции к человеку, имя которого ты даже не знаешь. Это какая-то поломка культурного кода, она настолько привыкла, что ей обязательно скажут гадость, поэтому начала эти гадости транслировать сама, прикрываясь свободой слова. У Машки стрелки криво нарисованы, а у Ленки жопа толстая. И без ее мнения они никак об этом не узнают, ведь как жить, если ты не в курсе, что у тебя срака, как дирижабль? Хорошо, наверное, жить. Не высовывайся, не выделяйся, зачем ты выпендриваешься? Алина ведь любит красный лак. И ботинкам новым бы очень радовалась. Неужели вызывает ненависть отражение себя в другом человеке? Кривое зеркало реальности, где весь мир крутится вокруг чьего-то распухшего «я».

Мама выходит на дорогу, Фурсов что-то у нее спрашивает, но она только отмахивается. Понятно. Обсуждают истеричку-дочь. Девочка уже давно скрылась из виду, но никак не дает Алине покоя. Вот за что она так к ней?

А за что ее, когда она впервые ярко накрасилась, бабки у подъезда назвали шлюхой? Бесконечный круг ненависти.

Машина трогается в направлении дома, Алина думает, что приедет и обязательно накрасится. Просто так. Не потому, что хочет выпендриться, а потому что ей красиво. И булку еще одну съест, что бы там мама ни говорила. Сорок восьмой размер с ее мелким ростом не повод ложиться и умирать от ожирения.

Оказавшись дома, мама сразу ведет ее на кухню, ставит тяжелый чайник на плиту. Алина шумно дышит, стараясь не рухнуть в обморок: чем больше она думает о кладбищенской находке, тем хуже себя чувствует. Матушка приносит фотоальбом и начинает активно его листать, как будто игнорируя ее состояние.

– Смотри, какой милой ты была в детстве. В детском саду была главной снежинкой. – Ее рука ласково проходится по волосам. На стол ложится коричневая фотография, пятеро женщин и один мужчина в старых деревенских нарядах. – Вот, смотри. Это бабушка, совсем еще молодая.

Алина смотрит и не может поверить своим глазам. Она и правда похожа на бабушку, те же щеки, ненавидимые всей душой, светлые глаза, нервно поджатые губы. Наверное, она была очень удивлена от вида фотоаппарата. Прямо за ее спиной стоит мужчина, его острое лицо до боли знакомо.

– Вот он, видишь? Мы эту фотографию в архиве нашли. Мне в твоем возрасте очень была интересна история семьи, – мама рассказывает бодро, Алина не может оторвать глаз от фотографии. – Галлер – наша фамилия по бабушке. Она сменила ее, когда вышла замуж. У нее было шестеро сестер, и, говорят, они все умели нойдовать. В детстве, помню, бабушка часто шептала всякие заговоры, говорила, что это отгоняет злых духов. Правда, чем старше она становилась, тем сложнее было ее разговорить. Говорят, что ведьма умирает долго, но она отошла совсем быстро, во сне.

Алина в красках помнит тот день. Бабушка была уже лежачая, совсем старенькая, вечером маленькая Алина заглянула к ней, чтобы пожелать спокойной ночи. Бабушка долго держала ее за руку и рассказывала сказку про чудесные плоды, которые растут в лесу. Если их найти – обязательно будешь жить вечно. Алине тогда казалось это волшебной сказкой, теперь же она сомневается. Во всем сомневается. А наутро бабушка скончалась.

– А он тоже умел нойдовать? Александр. – Алина поднимает глаза на маму. Та качает головой.

– Он был самым сильным колдуном в семье. По словам бабушки, он расплатился за дар ранней смертью. Он мертвых умел поднимать. Все ее сестры умерли во время войны от голода. Хорошо, что дед вернулся героем, иначе бы ее совсем подкосило. Трагическая судьба. О, смотри!

Еще одна фотография ложится на стол.

– У бабушки была лучшая подруга, Настасья. Она не нойдовала, но бабушка говорила, что ее все окрестные черти боятся. Уж не знаю почему.

Какая красивая подруга, надо же. Вот, так правильно, а не пытаться сразу критиковать из зависти. Чужую красоту надо признавать. Алина крепко обнимает маму, положив подбородок на плечо. Ей на сегодня достаточно.

– Спасибо. Это очень интересно. – Отстраняется, чмокнув в щеку. – Можно я пойду к себе? Хочу побыть одна. Вечером предстоит долгий разговор с папой.

Когда дверь комнаты закрывается, Алина медленно сползает на пол, закрыв лицо руками. Ей нужно срочно поговорить с друзьями, но разве теперь у нее есть такое право? Скорее всего, нет. И Гриша… Остался ли жив Гриша?

– Алина! Алина, к тебе Володя пришел! – голос мамы из-за двери. Алина вздрагивает, подняв голову. Володя… Ее вечная ниточка во внешний мир из тюрьмы домашней заботы. Черносвитов в коридоре скромно улыбается, натягивает домашние тапочки.

– Я испек тебе пирог.

Володя-Володя. Помнится, после смерти отца он каждый день таскал ей пироги, это помогало ему справляться со страхом смерти. В пирогах всегда много жизни, если есть пирог, сразу становится чуть легче. Алина пропускает его в свою комнату, посторонившись. Хорошо, что мама ничего не спрашивает, думает, наверное, что он видел их у церкви.

– Ты видел Гришу? – она говорит шепотом.

– Нет, но я видел майора у кладбища, Гриша у него сейчас. – Володя выкладывает на стол завернутый в тряпку пирог. Боже, как пахнет!

– Завидую твоей будущей жене, правда. – Присаживается на краешек кровати. – Галлер мой родственник. Мы были на кладбище, я его могилу видела, мама показала мне его фотографию. Она говорит, что он умер до революции и был сильным колдуном.

Алине страшно говорить об Анатолии и одновременно очень хочется. Кажется, что если произнесет хоть слово, снова начнет рыдать.

– Я подумаю, что это может значить. Но на заложного покойника он не похож. Я видел похожих в церкви. Они выглядят как люди, только совсем не люди. Нечистая сила, как пить дать. – В руки Алины ложится горячий кусок пирога, она с благодарностью смотрит на друга. Такая теплая, простая забота.

– Я буду скучать по нему, – выпаливает. Не сдержалась. – Он был таким хорошим. Это несправедливо, что все так. – Кусает пирог, смаргивая слезы. Хорошо, что не сладкий, иначе было бы совсем невкусно. Володя садится рядом, приобнимает за плечи, его глаза блестят, но он держится.

– Я тоже. Я бы написал сборник его рассказов, как на самом деле круто жить в Ленинграде. И сигареты там бесплатные, и подземный город больше наземного. Помнишь? Он говорил, что старый город закопали, поэтому окна так низко в центре. Это забавная теория, он был бы замечательным ученым альтернативной истории. Столько теорий заговора…

Алина морщится, чтоб не завыть в голос. Мама услышит и начнет задавать вопросы.

– Однажды я сниму об этом фильм. Приключения Анатолия в Ленинграде. Это будет отличная фантастика, круче «Звездных войн». Обещаю. – Тычется Володе в плечо, всхлипывая. – «Оскара» получу за него. Точно тебе говорю. – Жирными руками хватается за чужой кусачий свитер, подрагивает от слез.

– Знаешь, я думаю, что Богу с ним точно будет не одиноко. Он столько историй никогда не слышал, может, потому его и забрал. Просто заскучал. Мы не должны его осуждать.

Алина искренне верит, что Анатолий попал в рай. Хоть он и грешил напропалую, но его душа была однозначно чистой и доброй. Самой доброй из тех, что она знала.

– Я уверена, что он уже пожалел о своем решении. Нас-то четверо, а он один.

Володя целует ее в макушку.

– У него есть ангелы. Им точно не поздоровится. В ад Анатолия отправить нельзя, столько идей дьяволу подаст своими шутками. Так что я даже не знаю, куда его распределять.

Алина тихо смеется.

– Это точно, – поднимает голову. – Спасибо. За пирог и вообще. Убийцу обязательно найдут, у нас в городе прекрасные сыщики.

Володя смотрит в стену, рвано вздыхая.

– Да, я знаю. Гриша тоже этого не оставит. Никто из нас. Я тебе, кстати, подарок принес. Нашел дома, думаю, тебе понравится. – Володя роется по карманам. Он надеется отвлечь Алину от горя, она это знает наверняка. – Смотри.

На его ладошке лежит вырезанный из зеленого камня лев с прозрачным шариком в крошечной пасти. Алина наклоняется, чтобы рассмотреть получше: такая тонкая работа, даже глаза видно и ощерившуюся злобную морду в морщинах.

– Откуда он? – Алина беспардонно вытирает руки о штаны, бережно взяв находку. – Красивый такой…

– В вещах отца нашел. Подумал, что тебе понравится, у меня просто пылиться будет. А ты сбережешь.

Алина сжимает фигурку в кулаке и кивает. Она обязательно сбережет.