Автобус вздрагивает, утробно зарычав и с грохотом двинувшись обратно в город. Анатоль тяжело вздыхает, чешет нос и закуривает сигарету. Он тут давненько не был, пожалуй, с тех самых пор, как Гриша остался совсем один. Тогда его поразила ветхость дома: покосившийся, старый, с изумрудной от мха крышей, он внушал Толику ужас, вызывал непонимание, как тут вообще можно жить. Раз брат перебрался обратно, есть вероятность, что это медвежье логово мало того что не сгнило, так еще и их всех переживет. Умели раньше строить, умели. Тропинка, протоптанная людьми и машинами, значит, братец не бедствует. Толик так и не придумал, что сказать, все мыкался по углам квартиры, косяки пинал, размышлял. Бесово отродье говорило про какие-то плоды, он все перерыл в поисках, но так ничего и не нашел; ни магического свечения, ни колдовской загадочности. Обидно. Куда бабка могла их деть, он не знал, но все проклятия воспринял близко к сердцу, хотя Володя и говорил не обращать на это внимания.

Остановившись у калитки, Анатоль крестится на всякий случай и аккуратно открывает, делает пару несмелых шагов во двор. Сарай ожидаемо сгнил, а хибара ничего, держится, ступеньки жалобно пищат, выдавая его присутствие. Извиняться он никогда не умел, предпочитая все обращать в шутку, поэтому так и встает напротив двери с занесенным кулаком. Минуты тянутся медленно, как будто их специально растягивает невидимый часовщик, чтоб поиздеваться над непутевой лысой головой. Он стучит три раза на выдохе, закрыв глаза, но… Тишина. Толя стучит еще, а потом еще, войдя во вкус. Хлипкую дверь даже он мог бы вынести, но Гриша с него кожу живьем сдерет, денег-то ни у кого нет на новую. Минут через пять из дома доносится недовольный окрик, разобрать который Анатоль не может, дверь открывается порывисто, как будто Заболоцкий знает наверняка, кто пришел.

– Ты можешь мне хоть день споко… Ой. Привет, – Гриша осекается, неловко улыбнувшись. Недовольство на его лице сменяется удивлением. – Не думал, что ты придешь, но проходи, проходи.

Толя поджимает губы в неловкой полуулыбке и входит, пожалев, что не взял с собой крест животворящий. Травы так и свисают с потолка серыми высушенными вениками, на столе лежат карта, залитая кровью, и нож, рядом картинки, рассматривать которые Толик не собирается из вежливости, хотя очень интересно. Ну точно избушка на курьих ножках из сказки.

– А это че? – Он не знает, куда себя деть, рассматривает старые фотографии бабы Мани и бабы Шуры на стенах, лишь бы не пялиться на стол. Красивые были тетки, но даже в молодости видно, что противные.

– Ай, – Гриша сгребает все и уносит в комнату, – снова работаю с ментами за еду. Как они без меня два года прожили, не понимаю, – в нем не изменилось ничего и одновременно изменилось так много. Отросли волосы, глаза перестали быть стеклянными, сам он как-то успокоился, что ли. Непонятно.

– А почему работать не пойдешь? – Толик присаживается на расшатанный деревянный стул, тот жалобно скрипит. – И ты че, майора за подставу простил?

– Ой, это вставать рано, не хочу. – Он сует в самовар пару маленьких деревяшек. Толя помнит этот самовар, из него всегда был самый вкусный чай. – Да там… Короче, я сам виноват, как выяснилось. Неважно. Я пока не готов извиняться. – Садится напротив. – А ты как?

Толя пожимает плечами.

– А я готов. Вот извиниться приехал. Я дебил, что тебе не поверил. Ко мне какая-то баба с белыми глазами приходила и просила, чтоб я ей какие-то плоды отдал, я не понял, да и ничего не нашел. – Взгляд Гриши сразу становится сосредоточенным и серьезным. – Пророчила мне страшную смерть. Ее Володя выгнал.

Заболоцкий закуривает, выдыхая дым в потолок и тихо рассмеявшись.

– Она всем ее пророчит, ты не бойся. А Володя там каким боком? – Его глаза такие добрые и теплые, что Толе хочется попросить прощения еще раз.

– Ну мы этого, духа церкви гоняли, а потом пришел мужик с лопатой, и мы кости перезахоранивали… – Толик сам начинает нервно посмеиваться, понимая, какую чушь несет. – Там под алтарем крест перевернутый нарисован был. И иконки у бабы Шуры в вещах нашли с мужиком страшным, короче, столько всего произошло. Володя говорит, что я теперь экзорцист. А еще нас тот мужик научил нечисть изгонять.

Гриша ржет, закрыв глаза рукой. Смешно ему, понимаете ли, а кто-то чуть инфаркт не схватил.

– И кто из нас после этого сошел с ума? – Протягивает сигарету, отсмеявшись. – Крестов вообще берега потерял. – Качает головой, продолжая улыбаться широко, радостно. – Ну это ничего. Я тебя всему научу, я тут бабкины тетрадки штудирую, сопоставляю с тем, что она говорила. Экстерном нагоняю забытый материал. Ты присоединяйся. – Разливает чай по чашкам. – Интересно, какую он там нечисть собрался изгонять, себя, вестимо, – бормочет себе под нос, но Анатоль все равно слышит. Вопросов пока лишних не задает, на это еще будет время.

– Я это, Катьке предложение сделал. Зову вот всех корифеев завтра, чтоб отметить и забыть прошлые обиды, уже всех обошел. Но без невесты, она ругаться будет, если мы выпьем.

Гриша хлопает в ладоши, хватает Толика за руку и крепко пожимает. Да, когда Анатоль созреет, ждали все, больше всех, конечно, ждала Чумбоева, но Гриша постоянно подначивал его с этой женитьбой, а Толя все сиськи мял. Сейчас уже непонятно, чего тянул, никто ж ему, кроме этой кудрявой бестии, не нужен, но надежда… А вдруг бы нашлась та самая мифическая барышня, у которой четыре титьки?

– Это ты молодец, все правильно. А кто еще будет?

– Ну вы все, пару мужиков с завода еще позвал, но они вряд ли придут. Может, еще кореша из рестика, я теперь на Палыча работаю, платит больше, чем на заводе, и всегда в срок. Ты же знаешь, были б деньги, я бы всех своих знакомых позвал, а это добрая половина города. Жалко, что Алинку так и не нашли, она была бы рада. Ты ведь в курсе?

Гриша кивает, поднимаясь. Шарится по комнате и с грохотом кладет на стол здоровый альбом с фотографиями, сдувая пыль. Портал в прошлое!

– Смотри, что я нашел. – С хрустом открывает. У Анатоля сразу щемит между ребер, он и забыл уже об этих фотографиях. Когда мама была жива, она обожала фотографировать и, приезжая к бабушке в Линдград, постоянно таскалась с сыном, снимая его с друзьями. На первой черно-белой фотокарточке они стоят с мелким Гришей у забора, сзади пышные кусты сирени и детская площадка. У самого Толика лицо такое недовольное, будто соли сожрал, но он уже и не помнит, почему.

– Откуда?.. – Проводит по фотографии кончиками пальцев.

– Если честно, я его в твой первый запой забрал и привез сюда. Мне лет пятнадцать было, я думал, что, если ты не будешь видеть эти фотографии, тебе станет чуточку легче.

Толик тогда полквартиры разворотил в пьяном угаре, пока бабка не огрела сковородой по хребтине. Сейчас, спустя годы, он понимает, как сильно его это спасло, ведь тогда он все свободное время проводил за старыми альбомами, вспоминая, как было когда-то. Когда все были живы, здоровы и счастливы. Через месяц Гриша познакомил его с Катериной, и стало как-то не до воспоминаний: хотелось запомнить нынешний день, а не вернуть вчерашний.

– Блин, я думал, что уже никогда их не увижу. О! Смотри! – Он перелистывает несколько тяжелых страниц. – Вся банда в сборе.

Глеб и Толя стоят позади с очень сосредоточенными лицами, впереди Гриша и Володя сцепились руками, на которых сидит мелкая Алина. Толику казалось это выражение лица очень взрослым, а сейчас вызывает улыбку: так выглядит боль у геморройного деда, но никак не лицо крутого дядьки. Мама тогда дала Алинке свою помаду, и мелкая нарисовала на щеках два алых круга, как в детской сказке. Смешная, очень летнее воспоминание.

А через год мамы не стало.

– Согласись, мы были грозой двора. – Толя прихлебывает чай. – Меня все девочки хотели себе в женихи.

Гриша смеется в голос.

– Ага. С твоими-то прыщами все только и мечтали, поэтому бегали от тебя как ошпаренные.

– Ты ничего не понимаешь, это – животные инстинкты. Они чувствовали мои звериные феромоны и разбегались, чтобы я догонял. Надо было найти самую резвую и гоняться за ней. И вообще, прыщи – это признак силы в чреслах, ты, плебс. Вот у тебя не было прыщей, поэтому импотентом и вырос. – Толя хихикает. На следующей фотографии скорченная Алина жует огромный лимон на спор. – О, ты помнишь? Как она пришла домой и сказала, что ее отлимонили, а ее папаша подумал, что мы ее того. Какой ор был, стекла дрожали.

Воспоминания рождают чувство тепла и радости, Анатолий почти может почувствовать кислый вкус на губах, глядя на недовольную Алину на фотографии. Он помнит Союз как что-то светлое, небо было голубее и профитроли в гастрономе вкуснее. Может быть, так каждый из нас помнит детство, даже если оно прошло в нищете, это кажется несущественным, а хлеб с маслом и сахаром – лучшим лакомством на свете. Что-то далекое, но очень трогательное. Сейчас Ленинград стал Петербургом, в Линде все совсем плохо стало, а тогда недостроенное заброшенное здание казалось прибежищем для одиноких привидений, с которыми никто не дружит, жуткая железная скульптура не вызывала ужаса, а лужи с грязью были лучшим развлечением после дождя. Теперь же Анатолий сторонится всего этого, потому что в заброшке бичи, скульптура страшная, а в лужах гепатит. Странно, что он козленочком не стал в свое время, шибко любил в грязи валяться.

На каждой фотографии запечатлен момент их жизни, тогда еще несуразной, но такой счастливой. Вот Гриша с лиловыми от ягоды руками сидит на кухне, а вот Анатоль с Глебом, продолжая корчить важные рожи, восседают на велосипедах, воображая, что это мотоциклы.

– Ты скучаешь по тем временам? – Он поднимает голову, вглядываясь в глаза брата. Пару лет назад не мог себе представить, что у Гриши может быть такое взрослое лицо.

– Да. Все было просто и понятно. Хорошее и плохое, сладкое и горькое. Помню, как ты загонял меня спать в девять, а я саботировал процесс. Теперь вот думаю, как бы себя заставить лечь пораньше и не сидеть на кухне до трех, добивая очередную пачку. – Доливает чай. У бабы Мани был особенный, секретный рецепт чая на травах, по запаху Толик мог только смородиновый лист определить. Хорошо, что сохранился, этот аромат способствует визуализации воспоминаний на новом уровне. Бывает ведь так, что от мимолетного запаха впадаешь в забытье и вспоминаешь то, что не помнил очень много лет.

– А теперь разве не так? – Толя кладет себе три ложки сахара. Старая привычка, если к чаю ничего, то обязательно должен быть сахар.

– Не совсем. Теперь я в принципе не понимаю, куда дальше двигаться. Все перемешалось, – Гриша говорит тихо. Толик понимает, что запах прошлого – всегда запах тоски, которую ты убрал в шкаф подсознания до лучших времен, а когда натыкаешься, чувствуешь лишь горькое послевкусие.

– Объясни. Я не очень понимаю. – Закрывает альбом, чтобы не закапать драгоценные страницы коричневыми чайными разводами. – Обещаю не называть тебя сумасшедшим.

– Я не буду вдаваться в подробности, просто, убив однажды, прежним ты уже не станешь. Никогда. Попав в ситуацию, в которой ты должен обороняться и можешь умереть в любой момент, приоритеты резко меняются. И я понимаю, почему некоторые возвращаются по контракту в горячие точки, это… – Жует губы, подбирая слова. – В обычной жизни ты никто. Работник ларька или завода, это неважно. Семья у тебя там есть, жену трахаешь раз в неделю, но это не дает тебе того, что нужно. А там, когда твоего сослуживца разрывает снаряд в паре метров, ты чувствуешь себя живым. И рамок больше нет. Можно убить человека, и ничего за это не будет. Можно изнасиловать женщину, и ничего за это не будет. И вот эта вседозволенность рождает в тебе чудовище, а может, открывает то, кто ты на самом деле. И если поддаться… – Закрывает глаза. – Назад пути нет.

Толик задумывается. Он никогда не размышлял о боевых действиях с этой точки зрения, в его голове существовало условное добро и условное зло. И добро всегда побеждало, даже если зло торжествовало в какой-то момент. О природе черного и белого Анатоль не особенно размышлял, у него были дела поважнее. Катьку, например, полапать за гузно.

– И ты поддался? – Облизывает пересохшие губы.

– На секунду. Ты знал, что некоторые испытывают возбуждение от смерти? Не в том смысле, что у тебя колом встает на обезглавленный труп, а просто, убивая кого-то, ты чувствуешь… Что-то. Странное. Наслаждение, наверное. Убитый враг слаще живого друга. – Его глаза стекленеют. Толе становится жутко. – Я только когда вернулся, понял, почему бабка так мало мне рассказала. Нойдовство – это власть. Безграничная. Ты можешь убить, подчинить, влюбить, отомстить, что угодно сделать. Жизненная суть ведь не в деньгах и их наличии, а в том, что ты можешь, а чего не можешь. И, самое главное, тебе ничего за это не будет, если все правильно сделать. Говорят, что колдун платит своими близкими за дар, но у меня почти никого не осталось. Значит ли это, что теперь я могу получить все что захочу?

Гриша замолкает, растерянно скользит взглядом по комнате. Как будто сказал, а что теперь делать с этим – не знает. Такая выученная беспомощность заблудившегося в зеркальном коридоре существа. Все вроде одинаковое, но чем дальше идешь, тем страшнее становится.

Анатоль как старший берет его за руку, крепко сжав.

– У нас в Ленинграде все этими вопросами задаются, – говорит очень серьезным тоном, но улыбку не сдерживает. – Давай так. Переезжай на следующей неделе ко мне назад, а завтра приходи на сабантуй. Мы обязательно решим, что там с твоим добром и злом, я тебе обещаю. – Сжимает ледяные пальцы сильнее. Толик так и не понял для себя, верит он Грише по поводу армии или нет, ведь даже у колдунов может крыша отлететь, но то, что он обязан помочь ему справиться с этим, понимал точно. И разобраться, наконец, что же там на самом деле случилось.

Брат кивает, слабо улыбнувшись.

– Самое страшное, что я не понимаю, правда я там был или это просто галлюцинации в больнице от препаратов. Я уже ничего не понимаю. Просто это было так ярко и четко, что, знаешь, иногда сомневаюсь.

Толя кивает. С этим они обязательно разберутся, но не сегодня. Сегодня у них вечер добрых воспоминаний.

– Давай мы лучше фотки из детства посмотрим? Не нужно грустить в такой хороший момент. Кто грустит – у того не стоит. – Анатоль прокашливается. Заболоцкий открывает фотоальбом на середине. Гриша и Володя стоят рядом с речкой, загорелые, счастливые, бледнющий Глеб выделяется на заднем плане светлым угловатым пятном. Толя всегда шутил, что бывшие зэки не толстеют, потому что из них места, не столь отдаленные, выпили все соки, а Гробовецкий отвечал, мол, тогда Анатоль должен был сидеть лет десять. Да, спортом надо было заниматься, а не самогонку глушить.

– Я помню это лето. Мы тогда в лагере в собачий кайф играли, и я чуть дуба не дал. Тупость несусветная, а тогда казалось, что все нормально.

– Гриша! – Толя трясет побелевшего брата за плечи. – Да очнись ты!

Страх накатывает ледяной волной, пуская мурашки по всему телу. Он же умрет,… Володя падает на колени, отталкивая Анатолия и начиная делать массаж сердца, как учили в школе. Он стоит в оцепенении, не в состоянии вынырнуть из состояния черного скользкого ужаса. Все в лагере это делали: если ты не видишь галлюцинации от удушья, то с тобой и поговорить не о чем. Ребята хвастались своими видениями, и круче всех считался тот, кто видел самые интересные и продолжительные картинки.

Гриша дергается и жадно вдыхает воздух, закрыв глаза.

– Я не думал, что ты такой трус, – бросает Володя, поднимаясь и стирая пот со лба.

Толя моргает.

– Я помню. Меня будто Снежная королева заморозила, я не мог двинуться, так испугался. Если бы не Володя… Хреновый я брат, прости. – Ему до сих пор стыдно за тот случай. Гриша всегда лез за него драться, даже когда был мелким, эдакий маленький взъерошенный боевой воробей. А Толя… Только шутки шутить и умеет.

– Прекрати, ты отличный брат. Ты научил меня многому, всегда помогал с моими дурацкими подростковыми проблемами… – Гриша хлопает его по плечу.

– И ты все равно не рассказал мне всего. – Пожимает плечами. – Не верю, что ты в школе ни в кого не был влюблен. Я вот про Катьку все уши прожужжал всем, кого встречал, а ты у нас тихоня. Может, мне нужно было консультировать тебя по поводу твоих многочисленных пассий, а я как-то пропустил этот момент. Считаю это громадным упущением, я так хотел быть твоим наставником в мире блядства. – Толя мечтательно возводит глаза к небу. Его всегда крайне расстраивало, что Гриша держал рот на замке. В шестнадцать лет он впервые пришел домой с засосом, как ни выспрашивай, а толку никакого. Все еще было интересно кто…

– Был. Но я тебе ничего не скажу, – фыркает. – Не надейся. Чтобы тебе стало совсем интересно, скажу, что первая барышня у меня случилась недавно. А в школе все было сложно и непонятно. – Переворачивает страницу. – Вот он, легендарный момент!

Анатолий хихикает. Он помнит этот день в деталях. Гриша приперся вечером, и Толик, подобно гиперопечной мамане, поставил его к стенке и сфотографировал. Первый засос! Такой важный момент в жизни каждого мужчины. И как грустно, что за этим, как выясняется, никакой ночи страсти не было. Может, потому и не рассказывал…

– А из армии тебя кто-то ждал? Колись давай!

– Неа, никто меня не ждал. Только друзья. – Чешет нос и громко чихает в ладони. – Сука, никак к этому травяному запаху снова не привыкну. Если бы ждал, я бы похвастался, а так…

– Ну, погоди, ты с кем-то уже успел полимониться. И кто она? Она хороша собой? – Толя призывно шевелит бровями. – Скажи, что у нее титька размером с мою голову, и я нареку тебя мастером соблазнения.

Гриша снова как-то сникает.

– Хороша. Была. Она умерла. – Хмурится. Толя поджимает губы, чувствуя стыд. Опять полез куда не надо, расстроил.

– Надеюсь от того, какой ты половой гигант. Шучу, извини. Соболезную.

– Да вы ведь были знакомы с Мариной. Ее убил кто-то, я никак не могу понять почему. – Гриша елозит ложкой в чае. Толик аж брови поднимает от удивления. Гриша да с Мариной? Он себя-то не мог представить рядом с этой хищной красоткой, коленки подкашивались от ее взгляда, а тут его мелкий братец сумел завалить такую мадам!

– Знаешь, я беру свои слова назад. Мне казалось, что Окулова нашему уровню недоступна… Но тут снимаю шляпу. Прости, Господи. – Крестится. – Это даже круче титьки шестого размера. А ты каким боком к материалам дела?

Каким-каким, как всегда, через мусоров. Толик Кургина не то чтобы не переваривал, но не сильно уважал. Вроде добродушный, но мутный, зараза, не разберешь, че за человек на самом деле. Вот Катька хорошая, он от нее наслушался про оперов достаточно, чтобы никогда не верить им на слово. Заболоцкий нервно смеется.

– Я уже говорил. Я снова подрабатываю. Но тут моя система дала сбой, и я пока не придумал, как это исправить. Все ходим в центре вокруг старого барака и понять ничего не можем, а каждый раз туда приводит.

Толя становится очень серьезным.

– Ты внатуре меня научишь? – Самому не верится, что спрашивает. Так и представляется объявление в газете: «потомственный колдун Порчеслав Поносович нашлет чирий на яйцо вашим недоброжелателям и проклянет нестояновым каждого, кто посмотрит на вашу жену. Дорого, быстро, качественно».

– Научу. Там ничего сложного, надо алгоритм понять и смысл каждого действия. Я сам, признаться честно, пока не во всем разобрался, но в процессе. Колдовство ведь это не только пассы руками, это стиль жизни. Совершенно особенное понимание того, как работает мир и какое место в нем занимаешь ты.

Слишком сложно для одного бедного Анатолия в теории, но он думает, что постарается. Если драки с нечистой силой не избежать, хочется быть уверенным, что накостыляешь ей по репе достаточно, чтоб больше не сунулась.

– Ладно. Тогда договорились.

– Ты правда уверен? – Гриша прячет глаза.

– В чем? В том, что я буду экзорцистом? Естессна.

– Нет. В том, чтобы я у тебя пожил и помог с ремонтом. Тебе правда в доме убийца нужен?

– Так, мы же решили, что с армией твоей потом разберемся, остынь.

Но Гриша не поднимает на него глаз. Как будто речь совсем не об армии.

Они разговаривают до вечера, Толя выходит с чувством радости и желанием хорошенько проспаться перед завтрашним знаменательным днем попойки. Отмечать грядущую трезвость нужно с размахом. Он чуть не опаздывает на последний автобус, уже в городе покупает себе бутылку газировки, садится рядом с подъездом, с удовольствием закуривая. Жизнь медленно налаживается, после разговора с Гришей на душе сразу стало чуточку легче. В воздухе пахнет весной, ему кажется, что все только начинается и он обязательно поймет все, что нужно понять. Пора признать: он рад, что старуха умерла. Она свое отгуляла, теперь и ему пора.

– У вас от природы такие необыкновенные глаза?

Толя выхватывает темный силуэт из темноты, но рассмотреть не может кто. Голос не кажется ему знакомым.

– Смотря, кто спрашивает. Но я парень занятой, хоть и красивый.