Ночь сегодня особенно ясная, небесный кузнец сковал достаточно серебряных гвоздей, чтобы прибить их к черному полотнищу небосвода. Алина где-то читала, что звезды уберегают небо от падения, сейчас эта метафора кажется особенно красивой. Тьму рассеивают лишь оранжевые фонари, подсвечивающие черные сугробы выпавшего вчера снега, как будто на Линдград просыпали золу. Аномально сильный ветер наотмашь бьет в окно, ставни содрогаются, тихо постукивает стекло.

– Сань? – оборачивается. – Пойдем погуляем, ангиной заболеем?

Рыжий выныривает из коридора с очередной книгой и сигаретой в зубах.

– Не, сейчас нельзя. Утром, может. – Подходит к Алине, глядя по-отечески свысока. – Жрать будешь? Или у тебя опять тоска по несбывшемуся с вором в законе?

Она тут же отворачивается, сжав губы в тонкую нитку. Говорить об этом с санитаром не хочется.

– Мама говорила, что тоску можно заговорить. Сказать правильные слова на ветру, и все сразу пройдет. – Поджимает ноги под себя, кутаясь в свитер и нахохлившись недовольным воробьем в солнечной ванночке. – Знаешь такие слова?

У Сани взгляд внимательной собаки, готовой нести кость.

– Может быть. Ты веришь в колдовство?

– Я верю во все на свете. Мы многого не знаем, мне нравится думать, что есть элемент необъяснимого чуда. – В окно прилетает ветка, Алина вздрагивает от неожиданности.

– Раз ты веришь в колдовство, то на улицу нам точно выходить нельзя. Говорят, что это Ижанд бушует. – Он понижает голос. – Когда-то тут был лес, и у него был свой хозяин. Потом лес вырубили, и теперь он блуждает по городу, а когда злится, поднимается сильный ветер. И хорошо бы не попасться ему на глаза, он обращается в большого медведя и наводит порядок. – Подходит к холодильнику. – Так будешь есть?

– Буду. Приготовь что-то простое. – Мягко соскальзывает на пол. – А то в прошлый раз ты перестарался. Где ты вообще взял рецепт ботвиньи, у Ивана Грозного?

– У мамы. Это был ее любимый суп. – Глаза Сани гаснут, погружаясь в воспоминания. – Она готовила его гораздо вкуснее.

Алина останавливается в дверях.

– Какой она была? Мама.

– Хорошей. Очень доброй, но зашоренной. Я ее не виню. Мы люди разных поколений и должны любить друг друга, несмотря на наши различия, мне кажется, так правильно. Семью надо беречь, если она есть.

Алина задумывается, ничего не отвечая, и уходит в свою комнату. Так ли он неправ в своих суждениях? Перед глазами деспотичная матушка: ее лицо всегда будто немного недовольно окружающим миром, она смотрит с плохо скрываемым огорчением. Дочь всегда недостаточно хороша, недостаточно худа, накрасилась слишком вызывающе, говорит слишком по-хамски. Может быть, она просто не может выражать свою любовь другим способом, потому что ее не любили в ином ключе? Может, она и правда хочет ей того счастья, которое для нее понятно?

Счастье – зыбкая полупрозрачная ткань, что рвется от неподобающего обращения. Чтобы уметь такую сделать, нужно сломать не один ткацкий станок, расшить ее бисером надежды, радости, понимания. Принятия. Алине с трудом дается принятие, бунтарский дух требует выхода и свободы. В свободе ли оказалось счастье? Или в тихом ужине с родителями под дебильный сериал?

– Яичница. – Саня заходит в комнату, вручая тарелку. Алина поудобнее устраивается в кровати и ест без удовольствия, ей все кажется пресным, потерявшим былые краски. Дело было даже не в Андрее, а в том, что она так и не придумала, как возвращаться домой после такой череды неправильных решений. Как родителям в глаза смотреть? Стыдно, очень стыдно отвечать за свои импульсивные порывы.

– Я хочу увидеться с Глебом. – Сосредоточенно жует. – Мне нужно понять, что происходит. Он точно в курсе всех этих бандитских дел.

– Сейчас?

– Ну сейчас ночь, и если я выйду из дома, то меня точно никто не увидит.

– Ага, ночью-то у людей глаза не видят. Давай подождем, как ветер стихнет. Раньше я бы не рискнул.

– Раз ты такой суеверный, может, знаешь историю про дух помещика? – Она почему-то уверена, что знает. Саня, хоть и санитар, а очень начитанный, все время книжки из рук не выпускает.

– Ну про духа не знаю, а про помещика знаю. Он тут построил пять зданий до революции, собирался с местными колдунами заключить соглашение, чтоб обрести бессмертие. И однажды проснулся он, а дочкиного мужа и след простыл. Пошли к нойдам, а те и говорят: нечистая сила умыкнула, рассказали, что делать нужно, чтобы найти бедного зятя. – Саня выключает свет. В полумраке становится жутко, вой ветра только добавляет азартного холодка страха. Санитар переходит на шепот: – Пошла девка ночью на перекресток, очертила вокруг себя круг кочергой и давай кричать: «Черти-черти! Покажите мне, где суженый!», а помещик пошел за ней, больно интересно было. Залаяла собака за старой церковью, девка туда кинулась, а он – за ней. Так и сгинули оба.

Алина испытывает неописуемый восторг. Вот она, разгадка!

– А почему тогда говорят, что он остался злобным духом и пугает теперь всех неугодных?

– Брешут, – Саня фыркает. – Духов не бывает на свете. Я на его месте отомстил бы нойдам. Это ж они его дочке подсказали, как с нечистой силой в контакт вступить. Вот про нее говорят, что она стала женой самого главного лесного черта, он-то ее и забрал себе. А нойды это предвидели.

Нойды… Сразу вспоминается Гриша с его байками. Очень хотелось верить в то, что он правда колдун, но пока не получалось. Колдуны же могущественные, работать им не надо, а этот с воды на хлеб перебивается и все варианты ищет, чтобы было чем заплатить за свет в бабкином доме. Интересно, как дела у Анатолия? Он частенько их с Глебом навещал, даже как-то попытался что-то состряпать, чтоб выразить сочувствие. Печенье получилось каменное, но они покорно давились и хвалили поварской талант друга. То ли дело Володя, вот кто готовить умеет! Рыбы красной принес перед выпиской, где только добыл? Господь, говорит, послал. Всем бы так посылал, хоть в церковь иди, только молитву о богатом столе там вроде не написали. А если он ее сам придумал?

– Тут все верят в нойдов? Интересно, остались ли они еще на самом деле. – Ставит тарелку на тумбочку и закутывается в теплое верблюжье одеяло. – Мой друг говорит, что он нойд, но я не верю.

– Это Глеб-то? – Рыжий посмеивается. О да, Глеб великий нойд с макаровым вместо посоха.

– Нет, Гриша. Он к нам приходил как-то, ты тогда не на смене был. Он немного странный, но хороший. – Алина укладывается поудобнее. Ветер за окном медленно стихает, больше не пытаясь разбить стекло вдребезги. Мысль о посещении Глеба не дает ей покоя, но идти одной страшновато: суеверный Саня, конечно, странный, но здоровый кабан, в рыло заедет кому угодно. Мало ли что. Мало ли кто.

– Понятно. А ты никогда не хотела научиться нойдовать? – Рыжий стягивает тапки и с ногами забирается на кровать. – Это же так интересно.

– А кто не хочет? Это же некая избранность. Мне бы хотелось быть не просто девочкой, а избранной девочкой. Боженька не наградил меня идеальной красотой и шибко острым умом, хорошо бы, будь у меня волшебная палочка или дар какой. Я бы жопу от жира расколдовала. – Она улыбается. – Но чудес не бывает. Так что придется работать с тем, что есть.

Алине очень хочется, как и любой девочке ее возраста, отличаться хоть чем-то. Выделиться из толпы таких же девочек, чтоб все парни сходили с ума и охапками таскали цветы. С другой стороны, приличной женой на кухне она себя тоже пока представить не может: мало жизненного опыта, какие дети? Что им передавать, комплексы? Карьера кажется меньшей из зол; понять, как все устроено, научиться зарабатывать самостоятельно, обрести уверенность в завтрашнем дне. Мужчины мужчинами, а что делать, ежели разлюбит и найдет кого получше, не на панель же вставать. Хотя шуба уже есть…

– Может, и бывают. Ты же веришь во все на свете. – Рыжий зевает.

– Я верю, что прокляну тебя бесконечным поносом, меня друг-колдун научил. С толчка не слезешь. Вот оно – нойдовство великое! Эх, знать бы порчу бесконечным стояком, чтоб как кирзовый сапог…

Саня смеется, уложив голову на ладошку и вытягиваясь у нее в ногах.

– Тебе бы Нобелевку дали за такую порчу. Стольким мужчинам спасти достоинство. – Он призывно двигает бровями и получает легкий пинок под ребра.

– У тебя что, уже не стоит? Старенький стал, дед?

– Ага. Мне же скоро четыреста пятьдесят, я вон как сохранился.

Саня с кряхтением поднимается, изобразив боль в пояснице, и, шаркая ногами, удаляется мыть посуду. Алина успевает задремать, пока не становится совсем тихо. Ветер, наконец, успокоился. Она нехотя выбирается из-под одеяла и переодевается из пижамы в то, что для нее принес санитар: джинсы и теплый свитер.

– Ты пойдешь со мной до Глеба? Тут не очень далеко. А то зарежут меня за шубу и будешь плакать, что мог первым ее украсть и на рынке продать.

Рыжий смеется с кухни.

– Пойду, что с тобой делать. Только подожду, пока вы поговорите, не хотелось бы быть лишним. Часа тебе хватит? Или ты там останешься?

Адрес блатхаты Гробовецкого она узнала только в больнице, долго шипела и обижалась, что скрывал. Подумать только, какой воображала, нужен он кому-то больно, кроме своего бати.

– Не останусь, может, в нем проснется рыцарь без страха и упрека и он меня семье сдаст. Я сегодня не в настроении на скандалы. – Девушка зевает в кулак. Саня выходит в коридор, дожевывая яблоко и резво одеваясь. Где только взял, поганец, и не поделился ведь! До дома Гробовецкого идти минут десять, Алина начинает еще больше позевывать. Младенчиков на холоде развозит, как матушка любила приговаривать. Остановившись у нужного подъезда, она смотрит на Саню.

– Через час, да? А ты чем займешься?

Рыжий посильнее натягивает спортивную шапку.

– До пивной палатки сгоняю, куплю горячительного. Что нам, бедным санитарам, еще делать?

На том и расходятся. Алина очень благодарна ему, понять бы, зачем он ей помогает, может, мир просто не без добрых людей. Мама часто так говорила, но предостерегала, что каждому добряку проверка нужна. Хочет, может, чего. А Саня не лезет, ничего не просит, искренне пытается помочь, как будто ему банально скучно жить одному. Дверь кто-то заботливо подпер кирпичом, Алина благодарна за это, не придется мерзнуть на улице. Глеб открывает с третьего звонка и сразу сгребает ее в объятия, ничего не говоря. Алина жмурится, глаза начинает щипать.

– Ты с ума сошла? – Отстраняется, всматриваясь в лицо. – Заходи скорее. Где тебя вообще носило?

Она сжимается, пытаясь стать меньше, и неуверенно проходит в квартиру. Глеб упоминал вечный ремонт, но чтоб настолько…

– Пряталась от ответственности. А чего еще ты от меня ждал? – Раздевается, переобуваясь в теплые тапочки. Путь на кухню лежит через тернии банок с краской, по вытоптанной дорожке. – Я немного рассердилась.

– Немного? Да Тероев тебя по всему городу искал вместе с ментами, пока не пропал. Я уж подумал, что вы вместе решили сделать ноги к югу и все это был фарс. – Алина подкуривает предложенную сигарету. После слов о пропаже Андрея у нее неприятно запершило в горле, тугой комок нервов, мешающий нормально изъясняться. – Рассказывай. Я пока чай сделаю.

Алина прислоняется к стене, глядя в пространство. Мог ли Андрей из-за нее попасть в передрягу? Потому что искал, и неважно с какими намерениями, он же не виноват в том, что дочь начальника милиции оказалась форменной истеричкой. Стыд трансформируется в чувство вины. Штукатурка мажет темный свитер, Алина стряхивает ее, радуясь, что вязка крупная.

– Ну он мне сказал, что книгообмен подвергает меня опасности, и я… Я решила сжечь его машину. Да, знаю, тупое решение, как отцу в глаза теперь смотреть, вообще не представляю, но что уж теперь. Я у Сани санитара вписываюсь, он ничего не просит, во всем помогает. И нет, я с ним не лимонюсь, не смотри так. – Фыркает. – Просто боюсь возвращаться домой. Я тебе адрес оставлю, чтоб ты не переживал, только не говори никому.

Глебас ставит две чашки с чаем на стол, садясь напротив.

– Страшно представить, что будет, если на выборах победит не тот кандидат, за которого ты голосовала. Думу минировать пойдешь? Дела, – Гробовецкий неодобрительно цокает языком. – Хорошо, что ты в порядке, я двое суток как в жопу ужаленный бегал по деревенским старикам, Тероев плешь проел. Теперь вот сами его ищем. Вечером уехал, а с утра все, как не было. Квартиру осматривали, соседей опрашивали, никто ничего не видел. Странно это все. – Насыпает себе несколько ложек сахара. – Есть идеи, куда он мог без машины податься? Если бы угнал тачку, мы бы узнали, а тут чертовщина натуральная.

Алина качает головой. Куда мог податься Андрей, кроме библиотеки, она не знает.

– А у Гриши были?

– Ага. Сначала искали, кто тебя похитил, потом по поводу Палыча, а результат нет. Опять с майором своим ебучим спутался, они убийство Окуловой расследуют. Да, кстати. Маринку какой-то маньяк расчленил, я охуел, когда узнал.

Алина чуть не роняет чашку в ужасе. Марина… Как ей хотелось стать как Марина. Такая она была красивая, изящная, тягучая, что неразбавленный мед. Настоящий образец женщины.

– Господи! – Она крестится на всякий случай.

Марина в свое время очень повлияла на нее как на личность. Пока остальные милиционеры с ней нянчились и пытались слепить из нее маленькую фею, именно Окулова ненавязчиво и тонко показывала, что значит жить по своим правилам и отстаивать свою точку зрения без открытого конфликта. Марина же научила ее красить губы красной помадой, говорила, что от этого все мужчины с ума сойдут, как только Алине стукнет восемнадцать. Мужчины с ума не сошли, но, возможно, именно благодаря красной помаде она познакомилась с Андреем.

– А Гриша точно не может помочь? Великий колдун.

Глеб отрицательно мотает головой.

– Я его спрашивал, он над картой посидел, руку порезал, распизделся, как старая бабка на базаре, и сказал, что ничего не работает. Мол, все его действия по поиску приводят его в одно место, а там нет ничего, они с майором проверяли. Короче, хуевый из него колдун.

Алина нервно кивает.

– Я теперь за Андрея волноваться буду. Андрея Павловича в смысле, прости. Он хороший. – Опускает лицо, занавесившись волосами. Как бы она на него ни злилась, а такого точно не желала. Хоть он и бандит. Хоть и злодей. Книжный вкус у него хороший, это нынче большая редкость. Ей хочется остаться одной, чтобы все обдумать. – Как у тебя с отцом?

Гробовецкий неопределенно машет головой, отмахиваясь от невидимой мухи.

– Как-как. Перевоспитанием занимается. Заебал конкретно, а что делать? – Глеб замолкает, уставившись в стену. Алина чувствует, что диалог зашел в тупик: у каждого свои проблемы, и душу выворачивать настроения нет.

Можно винить себя сколько угодно, факта это не изменит. Алина чувствует себя частью небесной шахматной партии, просто пешка, которую уберут, когда придет время. Может, просто пришло время Андрея. Как бы неприятно ей ни было от этих мыслей. Может, его просто застрелили и прикопали в лесочке, чтоб не завонял. Такая иррациональная, мерзкая мысль. Жизнь распоряжается человеческим ресурсом в хаотическом порядке, нет никакой гарантии, если будешь вести себя хорошо, то и жизнь обязательно будет хорошей. Иметь доброе сердце в нынешние времена недостаточно.

– Ты виделся с ребятами? – Алина переводит тему с личного на публичное. Так легче.

– Ага. Икону приносили проклятую, там на деревяшке какой-то дед с поросячьим носом вырезан. Заебался ее назад приклеивать, как будто в прошлое попал, такой смрад. – Он хмыкает. – Толян говорил, что видел в церкви призрака. Но я не верю в эту брехню. Сама знаешь, как у них там в Ленинграде.

Она непроизвольно улыбается. Не случись у нее истерика, так вместе бы с ребятами пустилась в расследование паранормальных событий в городе. Ей было интересно, что они там нарыли. Неужели все правда?

– А Саня говорит, что никакого духа там нет, – вздыхает. – У тебя правда все в порядке?

Гробовецкий разминает шею со щелчком, не глядя на нее.

– В полнейшем. Цвету аки майская роза, здоров, весел и богат. Папаша скоро вернется, радости полные штаны. Это хорошо, что ты пришла, а его тут нет. Так бы тебя уже папеньке сдали, у него бы солидарность полюбас взыграла. Совесть, сука, воровская. Всенародная. – Он зло пинает стену. Алине кажется, что он ей что-то упорно недоговаривает, будто скрывает. Глеб всегда был самым скрытным, может, оттого, что самым старшим. Кто их знает, этих настоящих взрослых, как там жить правильно.

– Ты врешь. – Она насупливается. – Ты всегда мне врешь, что у тебя все хорошо, а потом без обеих ног валяешься в больнице. Правда, не хочешь поделиться?

Глеб оценивающе смотрит на нее, будто прикидывает, достаточно ли она выросла для взрослых разговоров.

– Крыша у меня поехала. Семейная особенность такая. Может, в дурку поеду отдыхать, мне для послужного списка не хватает. СИЗО, зона, больница. Для коллекции только дурка и морг остались. Но мне уже похуй, отъеду и хуй с ним, может, так легче, когда дохлый. – Гробовецкий сосредоточенно ковыряет зажигалкой столешницу.

– В морг рано, тебе еще надо проконтролировать, чтоб я замуж нормально вышла, не за баклана. Ты обещал. – Она перехватывает руку друга, крепко сжимая. – Все наладится. Я в этот раз сильнее тебя обосралась, просто признай.

– Даже спорить не буду, ты всех превзошла. Мои поздравления. – Глеб давит кислую улыбку. – Делать-то хули теперь?

– Да ща, они перебесятся, и я вернусь. Такой план. Саня сказал сегодня, что семью надо беречь, пока она есть. В точку, как мне кажется. Ты столько лет один был, папаша же старается. Я это понимаю, ты понимаешь, может, есть смысл дать ему шанс? Он же тебе не плохого хочет, какой бы ни был.

– Я вообще не понимаю, хули ему тут надо. Сидел бы себе дальше на нарах, в потолок плевал и судил воров. Я зачем? Столько лет похуй ему было, а тут здрасьте. – Глеб мягко высвобождает руку из Алининых пальцев.

– Он же не молодой. Смертник к тому же, как все воры. Может, о вечном задумался, о том, что оставит после себя. У папаш это бывает, мой тоже иногда по пьяной лавочке начинает нудеть, что мог бы дать мне больше.

– Так и дал бы, может, из дома бы не свалила. Я не люблю чувствовать себя уязвимым, он со мной как со школьником обращается. Мне тридцать скоро, алло!

Алина фыркает. Знакомая история. Она хорошо помнит, как бабка шпыняла мать, как будто та только школу окончила. А мать тогда уже была женой майора, родила дочь и продолжила учительскую карьеру. Что, впрочем, не мешало старухе скабрезно комментировать все, что происходило в квартире.

– Да хоть пятьдесят. Ты всегда останешься для него мелким, это такая специфическая родительская оптика. Хрен знает, что с ней делать. – Алина снова зевает, прикрыв рот ладонью. – Включишь мне «Битлов» перед выходом? Давно не слушала, у Сани нет магнитофона. И не отнекивайся, я помню, что сама дарила тебе кассету.

Когда Глеб встает, она по-детски ловит его за ногу и обнимает, ткнувшись носом в районе левого бока.

– Я для тебя всегда буду мелкой. А ты для меня всегда будешь старым и противным. Это нормально.

– Ну Тероев-то, небось, не старый. – Гробовецкий чуть приподнимает правую бровь.

– Не, он вообще ископаемое. Хорошо бы его никто не ископал, конечно…