На кладбище совсем тихо, Глеб останавливается у оградки, тяжело выдохнув. Место победившей демократии: палачи лежат рядом с жертвами, красные рядом с белыми, ворье напротив ментов. Земля уравнивает всех, расставляет по своим местам. Причудливый узор бытия.

Реальность. Жестокая вещь. Ощущение близости собственной смерти будто сбросило шоры с глаз, самонадеянное ощущение непричастности. Реальность не только у тебя в голове, ты являешься ее частью, нет никаких проекций, видений, фантазий, есть запорошенные снегом надгробия, свежий весенний воздух, молодое еще солнце. Тероев как-то рассказывал ему о солипсизме, Глебу понравилось. Подумать только – реальность может существовать только в твоей голове, все вокруг лишь игра твоего подсознания. Глебу даже хотелось величать себя солипсистом, но Тероев лишь посмеивался.

Ещё один синоним к слову «долбоеб».

Ты сопричастен к реальности, а значит, соучастник. Это очень ярко доказал ему отец. Беги не беги, а факт есть факт.

Он смахивает снег с надгробия, протирает выцветший керамический портрет, жалея, что не взял с собой воды. Идиот.

– Помочь?

Глеб не оборачивается, думая, что пристрелит того, кто стоит за спиной. Кто бы это ни был – сейчас ему нужно уединение, а не разговоры с сердобольными незнакомцами. Удивительное свойство жителей города, они, как Глеб, готовы не замечать всей отвратительности на его улицах, но иногда в них просыпается милосердие, даже доброта. В абсолютно произвольном порядке. Но к мертвым все относятся с благоговением, как будто они видят. Как будто они следят. Баба Шура так вообще на кладбище каждую неделю ездила, Толик как-то жаловался. Самый настоящий культ мертвых, и с гостинцами, куда ж без гостинцев.

А еще, мертвых почему-то любят больше, чем живых. Возможно, потому, что они молчат.

– Обойдусь, спасибо.

Глеб остервенело натирает портрет, думая, что надо бы заказать новый. Теперь крест можно поставить, а не вот этот серый заржавевший металлический обелиск.

– Я настаиваю.

Он отбрасывает тряпку, разворачивается раздраженно, готовый выхватить пистолет. Парень с лопатой в огромной шапке, закрывающей пол-лица, в старом грязном ватнике. Пиздец, бомжи совсем охуели, и нормально ему глаза в мех пялить?

– И че тебе надо? Я тебе щас яйца отстрелю, если не отвалишь, помогатор.

Парень ухмыляется, тянет руку через оградку.

– Меня Гера зовут. А тебя?

– Пошел – имя, на хуй – фамилия. Ясно изъясняюсь?

– Ты че без семьи-то пришел? Мертвых проведывать надо с семьей, так принято. Традиции не чтишь?

Глеба перехлестывает, он выхватывает пистолет, целясь парню прямо в лицо.

– Рожу покажи, чтоб я тебя на опознании не перепутал. Ну?

Тот пожимает плечами расслабленно, мол, как хочешь. Стягивает шапку, улыбается широко-широко, Глеб вздрагивает всем телом от узнавания. Шрам. Чертов поганый шрам.

– Уговор наш помнишь?

Глеб не думает, просто стреляет, но парень лишь вздыхает. Ни крови, ни падения, ничего. Будто его там нет.

– Я совсем ебнулся, да? Это галлюцинации? У меня опухоль в голове?

Глеб задает вопросы, понимая, как это глупо. С глюками он еще бесед не вел.

– Может быть. Я тебе че, врач? Вон, видишь, пустой участочек, это для тебя. Там и Ева через три оградки, все, как договаривались.

Глеб не дослушивает, ноги сами несут его к выходу с кладбища. Он перемахивает через оградку и несется сломя голову, воздух рвет легкие, останавливается только у ворот. Оборачивается – никого. Сука.

Так проходит неделя. Он курсирует от дома до кладбища ежедневно, как будто пытаясь проделать тряпкой дырку в старых надгробиях. Галлюцинаций больше нет. Каждый раз, когда воспоминания пытаются захватить его, Глеб душит их, представляя, что все закончилось хорошо. И не умер никто. Не было никакого залитого кровью лица, не было ужаса, не было молчания длиной в год. Всего этого не было, а на кладбище он ходит так, чтоб нагнать упущенные дни памяти. Это совесть.

– Пусти! – Глеб пытается оттолкнуть Муху от двери, но это бесполезно. Слишком тощий, слишком слабый. Бьют в лицо, он валится на пол, следующий удар приходится по ребрам.

– Что, тоже хочешь? Так мы тебе устроим. – Тот ухмыляется желтозубой пастью. Глеб отползает к стене, звуки из-за двери вызывают в нем смесь ужаса и отвращения.

Тоже хочешь? Тоже хочешь?

Фраза повторяется, закручивая сон в бесконечно повторяющийся кошмар.

– Слышишь меня?

Глеб распахивает глаза, и только тогда рука с горла исчезает. Если Гроб волнуется, то виду не подает, спокоен, собран, видно, что не спал.

– Слышу, – хрипит Глеб. Это невыносимо. Кошмары, переходящие в приступы, преследуют его уже с неделю, единственный способ остановить это – попытаться вырубить голову. Бить его каждый раз о батарею дело не очень благородное, а вот удушье вполне себе рабочий вариант.

– Тебе нужно в больницу. – Гроб отворачивается, свет из коридора затемняет его в одну черную кляксу. – Это уже не шутки.

– Я сам разберусь, лады? Че мне нужно, а че не нужно. Заебал со своей зоновской заботой. – Он переворачивается на живот, ткнувшись рожей в подушку.

– На зоне вся забота заканчивается на кончике заточки. – Слышно, что Гроб усмехается. – Так что не начинай эту песню.

– Да я просто не понимаю, на хуй это все тебе. Конкретно ты мне не отвечаешь. Ты же не знал о моем существовании столько лет и похуй тебе было, а сейчас вдруг воспылал? – Глеб поворачивает голову. Он устал это повторять. Каждый день снова и снова.

– Я приберег один аргумент, чтоб ты, наконец, перестал мне за уши заправлять ежедневно. – Он встает и уходит на кухню, Глеб нехотя поднимается, понимая, что если сейчас не получит никотина, то точно сдохнет, поэтому тащится следом. Папаша кидает ему на стол папку с бумагами, Глеб закуривает, щурясь от яркого кухонного света. Никакой жизни не даст.

В папке стопка бумаг, Глеб внимательно вчитывается в слова и чуть не роняет сигарету.

– Многие из вещей, которые у меня есть, достались мне за карточные долги. Машина эта, например. Много лет назад один из тероевских подельников сильно проигрался во время своей последней отсидки, – Гроб говорит, и Глеб не поднимает на него глаза, но слушает очень внимательно. – Когда Тероев нашел тебя, вопрос с его подельником был решен очень быстро. Документы утрясли, долг был прощен, а квартира записана на тебя. Очень простая математика, никто в обиде не остался.

Глебу хочется одновременно ему врезать и сказать что-то хорошее, но он просто молчит. Тероев ему эту трешку с барского плеча предоставил, мол, живи, раз ты такой распальцованный и полезный, Глеб тогда еще думал: как же так, он же не имеет права иметь недвижимость и тем более предоставлять ее на добровольных началах. Но ответов на вопросы он не получил, все счета были на какого-то незнакомого мужика. А потом… А потом кто-то слишком долго не просыхал, за все Анька платила. Или Машка. После Аньки-Машки вселился Гриша, а тут уж и папаша подоспел. Глеб вдруг понимает, насколько он, по сути своей, бытовой инвалид. Дают – а ты и не спрашиваешь, откуда что берется. Когда Анька готовила, его не интересовало, откуда продукты в холодильнике, они там просто есть. И вода в кране тоже есть. И свет горит. Зачем об этом думать, когда ты великий смотрящий и смотреть должен за целым микрорайоном? А тут, оказывается, что у него есть недвижимость. И даже не первый год. Нужно было только перевести на это свой фокус внимания.

А если есть недвижимость, то есть и какой-никакой хилый капитал. Иллюзия будущего.

– Так ты не накануне узнал, что я здесь? – Глеб откладывает папку, глубоко затягиваясь дымом.

– Нет, около пяти лет назад. Может, и больше, я не очень хорошо помню, в тюрьме время иначе идет, сам знаешь. Когда Философ мне расписал, каким беспредельщиком ты вырос, я в первую секунду даже почувствовал гордость, а потом уже начал беспокоиться. Молодая горячая кровь не всегда помогает тебе правильно действовать, соответственно, мне было нужно, чтоб за тобой присмотрели.

Глеб кивает, с шипением потушив сигарету в чашке с водой. Нужно с этими мыслями как-то смириться.

– Я согласен на больницу. Только хочу попробовать еще поспать.

– Не хочешь рассказать, что за кошмар тебе снится? И кто такой Макс?

Глеб останавливается в дверях, зажмурившись.

– Нет.

– Все еще бежишь от реальности?

Он обнимает теплое еще тело, воет в голос, зная, что уже ничего не поможет. Никого не откачают, никому не помогут, лицо Макса расслабленное, как будто даже счастливое. Освобождение от мучений. Наконец-то. Его оттащат. Совсем скоро, минуты через три, больше он брата не увидит, все спишут на приступ, эпилепсию, что там еще можно написать при таких вводных. Глеб не знает, знает только, что срок никому не продлили. А пока – пока можно в лихорадке трясти мертвое тело в надежде, что он сейчас встанет и скажет, что все хорошо. Это просто очередной приступ, все в порядке, нам совсем недолго тут осталось.

Самообман. Главная черта Глеба Гробовецкого. Он смотрит на мертвое лицо, понимая, что в нем что-то неуловимо изменилось, можно придумать себе, что это просто кто-то похожий. Вроде тот же человек, ан нет, восковой двойник, застывшая кукла, которая скоро начнет таять в гниении.

– Он по тебе не скучает, а ты так скорбишь. Поводов других не нашлось? По бабе бы лучше пострадал, вот она тоскует.

Глеб узнает этот голос из тысячи. Теперь – точно.

– Это ты был на кладбище? – Он знает ответ, но все равно спрашивает. Поднимать голову не хочется.

– Или это был ты? И твоя больная голова.

Глеб осторожно закрывает полуприкрытые мертвые глаза пальцами, не зная, что ещеё сделать.

– В чем смысл семьи, если она вот такая?

Глебу было бы приятно жить в дикой природе, где никто никого не помнит. Волчата забывают мать, а мать – волчат. И никто особенно не переживает.

– В том, чтобы твой переломанный хребет превратить в стержень. Неважно, какими методами. Семья всегда учитель. На хер ты за жизнь-то цепляешься, если тебе все равно? Есть у тебя мечта?

Глеб отстраняется от тела, обхватывает себя руками. Холодно.

– Отомстить хочу. Найти их и отомстить. Я их рожи помню до последнего прыща.

Гера опускается рядом, заставив посмотреть на себя.

– Яиц у тебя не хватит, чтоб отсюда уехать. Все какие-то отговорки ищешь. А месть требует подготовки. Или помощи. А кому ты нужен?

Удушье медленно отпускает, Глеб не открывает глаза, просто дышит рвано. Это невозможно. Дважды за ночь – слишком даже для него. Чувство вины похоже на осиное жало, засевшее под кожей. Сначала болит, потом начинает гноиться.

– Поехали в больницу, – на выдохе. – Я не могу так больше. Мне кажется, что я завтра сдохну.

Отец не отвечает, щелкает пальцами, раздумывая.

– До утра совсем немного осталось, сразу выдвинемся в область. Что стало последней каплей?

– Мне мужик мерещится постоянно, заебал. Все предрекает мне гибель осенью.

– Не в мою смену, – отец фыркает. – Что-то еще?

– Нет.

Макс. Сидит на стуле рядом с кроватью, размешивает варенье в банке, звенит ложкой. Зачем ему варенье, Глеб не знает, понимает только, что, кроме них, в комнате никого нет. И это сейчас – самое главное.

– Ты обещал, – невесело усмехается. – На могиле поклялся, а не сделал. И чего твое слово стоит? Все откладываешь, откладываешь… Ссыкуха ты, Глеб. Меня вот к тебе отпустили, а ты не ценишь.

Макс никогда не снился. Только на сорок дней, они были в каком-то большом помещении, но докричаться до него не получалось, рот открывается, а звука нет. Обещание есть, а дела нет.

– Тебя там не обижают? – Глебу почему-то кажется это важным. Что там, в загробном мире, он всех построил, как обычно это делал. Макс ехидно хихикает, сует ложку с вареньем в рот.

– Знаешь же, что с обиженными делать принято? Я тебя жду, ты уж сильно не задерживайся, ладно?

Утром в доме всегда какая-то особенная тишина. Еще никто не проснулся, а ты лежишь, как дурак, слышишь жужжание холодильника, ждешь, когда будильник разрешит начаться этому дню. Глеб поворачивает голову: отец дремлет в кресле, оперевшись щекой о кулак, на стуле рядом висит выглаженный фрак. Надо будет спросить, откуда у него столько странной одежды… Глебу этого всегда не хватало, мать над ним так сидела, только когда он болел, поэтому в детстве часто прикидывался больным, чтоб получить немного тепла. Мать сразу становилась ласковой, напускное спокойствие исчезало, оставляя чистое беспокойство, которое ребенок принимал за любовь. Пожалуй, она его все же любила, но в своей странной, извращенной манере. Не все умеют выражать любовь, но каждый может ее испытывать. В меру своей испорченности.

Глеб позволяет себе просто лежать, размышляя. Буря меланхолии сходит на нет, возвращается желание жить. Как странно. Казалось бы, вот сидит человек, который причинил ему лишь несчастье, почему тогда не хочется его будить и беспокоить? Глебу жаль, что ему раньше никто не показывал универсальную формулу жизни. Знать, кто ты такой, на что имеешь право и где твое место. Так просто, но когда блуждаешь в лабиринте собственных ожиданий, осознать это практически невозможно. Расширить перспективы возможностей, стереть границы «можно» и «нельзя». Бить людей нельзя, но если за правое дело – то можно. Всему главное найти оправдание. Дело даже не в условном мордобое, столь привычному Глебу, золотое зерно спряталось чуть глубже. Бессмысленность этого «можно» и «нельзя».

Зачем?

На этот вопрос ему предстоит ответить. Он садится, отец сразу открывает глаза.

– Готов?

До психушки едут в тишине. Странное такое чувство, не тупой заботы о самом себе, а полная сопричастность. Не «можно» и «нельзя», а «надо». Чем поездка из одного пункта в другой отличается от курения травы? Ты делаешь что-то, чтобы что-то получить. Бумажку с диагнозом или быстрое расслабление. Такое же действие. Глебу так раньше казалось. Ты же жив, а значит, имеешь право двигаться, курить, жрать, водку пить, баб трахать. Только перед одними действиями у тебя стоит вопрос разрешения самому себе, а перед другими – нет. Где-то есть социальная шора, которую надо преодолеть, а где-то ее может не быть.

Зачем ты так долго просирал свою жизнь? Бездумное существование. А упиваться застарелым горем… Любимое занятие. Зачем? Теперь сидит с электродами на голове в кабинете ЭЭГ и задается этим вопросом. Зачем? Ты же был относительно здоров, но нет. Испытывать тело день за днем, спать меньше, употреблять больше, уходить в запой. Юношеская глупость.

Он понимает, что не боялся смерти лишь потому, что не верил, что это может произойти с ним. Вот все вокруг умрут, а Гробовецкий-то останется, умрет когда-нибудь потом. Он же чертовски везучий. И все это далеко, зачем об этом думать? Это выбивает из маленького комфортного мирка. Когда его выпускают в коридор, Глеб садится рядом с отцом. У него глаза красные и совсем серое от недосыпа лицо.

– Мать уехала из Ленинграда беременная. – Слова сами льются, Глеб не хочет их больше останавливать. – Она назвала его Макс и дала свою девичью фамилию. С ним так же было. Приступы эти… У него, правда, пена изо рта еще шла, но это все лирика. И удушье ему не помогало, ему ни хрена не помогало.

Глаза отца – черные дыры, не выражают ничего. Ни сочувствия, ни сожаления.

– Это все? Или есть что-то еще?

Глеб горько улыбается.

– Мы вместе сели. Мне это снится постоянно.

Отец сцепляет пальцы в замок. Из кабинета выходит врач, улыбается, подходя к ним. Симпатичная такая женщина, и не скажешь, что с психами работает.

– У меня для вас плохие новости.

Глеб напрягается, сверлит взглядом заключение в ее руках.

– Ну? – Отец, как натянутая струна, еще немного – и все. Нет сомнений, что он этот убогий дом до кирпича разобрать может.

– Здоров. – Женщина вручает ему бумагу. – В ближайшее время не помрет.

– А рентген?

– Там все написано. Опухоли, которую вы подозревали, у вашего сына нет. Наркотиками не увлекался? Всякое бывает, сами понимаете.

Отец несколько раз читает заключение, но не спорит. В дурке скандалы закатывать дело рискованное, мало ли что они могут сделать. Обколят еще и отдыхать положат.

– Спасибо. – Поднимается. – А что посоветуете попить, если повторится?

– Пустырник. И поменьше нервничать.

Пустырник. Как гуманно и бессмысленно. Суй им деньги, не суй, а ответственность на себя никто в этой стране брать не хочет. Глеб вдруг понимает, что она так же бежит от непонятного для нее случая, как он бежит от своего прошлого. У нее, наверное, муж и ребенок, что ей до какого-то Глеба, исследования ничего не выявляют, значит, можно не переживать. В дурдоме на слово не принято верить, работа у людей такая.

Женщина удаляется, Глеб шумно выдыхает. Сразу стало как-то легче, уже не так страшно. Может, правда побочка от распиздяйского отношения к здоровью?

– Мать с ним в столицу сбежала?

Глеб поднимает на отца непонимающий взгляд. Потом грустно улыбается и отрицательно мотает головой. Надежда на счастливый конец. Как наивно в его возрасте и с его опытом. Но в жизни счастливых концов не бывает, бывают только спокойные, если очень повезет. А Максу не повезло.

– Если бы. Он умер девять лет назад. – Сердце сейчас остановится. – Его в тюрьме отпетушили и забили во время приступа. У меня на глазах. Я раньше никому не говорил.

На лице отца какая-то странная эмоция, которую Глеб раньше не видел. Странная и страшная.

– Погремушки вспомнишь?

– А тебе зачем?