От страшного зверя бодуна Анатоль отходил еще сутки. Вот что значит – перестать регулярно заниматься литроболлом, сразу хватку теряешь и дистанция становится непреодолимой. Володя утром уполз в церковь, выпив всю воду из крана, только к обеду дошло, что пора заплатить за «коммуналку». Встреча с дамой сердца была назначена на обед, у нее выходной, у него тоже, он долго собирается-намывается, проверяя наличие денег в кармане. Деньги есть, это приятно. Он никогда не был уверен, что творил в пьяном угаре, но на этот раз был почти уверен в том, что всю ночь проспал мордой в стол, на это намекала характерная розовая полоска на щеке. Толя высмаливает последнюю сигарету, полощет рот газировкой, чтоб воняло меньше, и выпархивает из квартиры мартовским котом, готовым ко всему.

Встречаются они в кафешке недалеко от дома Катерины. Он – мечта всех одиноких старух в наглаженной белой рубашке и при парадных портках, и она, тонкокостная красотка в строгом платье. Работа Чумбоевой накладывает на нее крайне неприятный отпечаток: она сдержана в одежде, эмоциях и косметике, как будто злодеям до того дело есть.

– Мадам. – Толик отодвигает стул, Катя присаживается, вскинув брови и иронично искривив губы. – Можешь заказывать все что хочешь.

Чумбоева откидывает назад копну темных кудрей.

– Почему обед, а не ужин? – С интересом рассматривает меню. – Ты восстановил режим и теперь не ешь на ночь?

Толя пропускает шпильку мимо ушей. Такая змеюка, как Катерина, имеет право брызгать ядом сколько угодно, он все равно не может перестать на нее смотреть. Завораживающая, притягательная красота.

– На ужин я хотел тебя в кино сводить. Если согласишься, конечно. – Анатоль с очень одухотворенным лицом пялится в пожелтевшее измятое меню. Заливное, фу…

– Если ты не доведешь меня до ручки раньше, в чем я сомневаюсь. – Катерина окидывает взглядом подошедшую пухлую девчушку. – Мне шашлык из осетрины. – Та кивает, вперившись взглядом в Толика.

– Мне тоже, – откладывает меню, – и чай принесите.

– Чай? – Катя сцепляет руки в замок. – Как интересно. И давно ты не пьешь? Анатолий, которого я знаю, в это время уже начинал пригублять.

Толя выпячивает тощую грудь, аки советский спортсмен.

– Я говорил, что бросил. И больше не пью. Только по уникальным случаям. – Пожалуй, происшествие в церкви можно и впрямь назвать уникальным. Но об этом Катерине рассказывать не хотелось, ей и на своей работе хватает ужасов.

– И когда был последний? – Она поджигает тонкую сигарету, выдыхая дым в воздух.

– Позавчера. Но там…

– Ага! А говоришь, что бросил. – На ее лице читается разочарование. Черт.

– Нет, ты не понимаешь. Я Володе в церкви помогал, и нас кто-то в подполе запер, наверху все разворотил. Мы выбрались, конечно, но трухнули неслабо, он чуть штаны не обмочил, да и я, признаться, был недалек от этого. Он подтвердит, если тебе это важно. – По телу пробегает волна мурашек от воспоминаний. Бр-р-р.

– Почему не заявили? – Разочарование сменяется обеспокоенностью. – Вы же там насмерть замерзнуть могли.

– Ой, да ладно, не так там и холодно было. И на что заявлять? Призрак старой церкви раскидал иконы? В отделе бы посмеялись. – Мотает головой. Ему не хочется продолжать. Катерина тянет руку, цапнув его ладонь и сжав.

– Я тебе верю, Толь. Просто будь аккуратнее, хорошо? А то отморозил бы…

– Яйца? Не отморозил бы, мне бабка шерстяные трусы связала.

Катька смеется, шлепнув его по ладони. Толя любит, когда она улыбается, сразу как будто все становится чуточку ярче. У Анатоля была отработанная схема соблазнения дам: ежели барышня смеется, но смеется искренне, то, считай, в нумера вы точно отправитесь. И неважно, что он сам был далеко на Ален Делон, череп лысый, рожа не сильно красивая, зато харизма! Харизма решает. И пинжак. Не пиджак, а пинжак, кто хорошую вещь пиджаком назовет. Мужчины любят глазами, женщины же предпочитают очаровываться умом. Или его отсутствием, как у Толика, но отсутствием харизматичным.

– Так зачем ты меня позвал? – Она убирает руку, снова внутренне отгораживаясь.

– Ты же помнишь, что я извинился за свое поведение?

Катя чуть поворачивает острый подбородок, на ее лицо падает яркий солнечный луч, подсвечивая радужку глаза. Анатоль не может налюбоваться, все ему в Чумбоевой нравится, где ж еще такую найдешь?

– Допустим. И? – Голос холодеет. Начинается, снова тон для допросов.

– И я тебя люблю, – говорит быстро, испуганно посмотрев на Катерину. Ну все, назад дороги нет, признался, признался наконец. Чумбоева замирает, тут же пряча глаза и напрягаясь, как будто на допросе теперь она. Удивительно. – И я хочу быть с тобой, построить ребенка, посадить дом и родить дерево. Бля. – Журится, ударив себя по лбу. – Ты меня поняла. Хотя ты ребенка и посадить можешь, если будет конфеты воровать…

– Может, у меня уже есть молодой человек и мы очень счастливы. Не думал об этом? – Ее голос подрагивает, тонкие пальцы мнут салфетку. Толя в ответ усмехается.

– Может, у меня тоже есть молодой человек. Тьфу… – Катя нервно смеется, еще раз шлепнув по руке. – Нет у тебя никого. Че ты вошкаешься со мной по кафешкам? Вот, короче. – Он вытаскивает красную коробочку и кладет на стол. Чумбоева открывает рот, быстро смотрит с кольца на Анатоля и обратно.

– Нормально сделай хоть раз. – Закусывает губу. Анатолий поднимается, встает на одно колено, пафосно распахивая бархатную крышечку.

– Ты выйдешь за меня?

Катерина ерзает на стуле, как студентка на экзамене, щеки краснеют, глаза блестят.

– Выйду. – Тянет дрожащую руку, Анатолий надевает заветное кольцо на палец, Катя не сдерживает слезы и вскакивает, кинувшись на шею и расцеловывая в щеки. Анатоль чувствует себя Терминатором, который как минимум спас мир. Свой собственный так точно.

– Но одно условие. Свадьбу сыграем летом, съедемся, как я в бабкиной комнате ремонт сделаю, чтоб не воняло. Идет? – волнуясь лопочет Анатоль, Чумбоева кивает и целует его в губы, совсем нежно, почти невесомо.

Обед проходит просто потрясающе. Катерина смеется, рассказывает про работу, ее как будто прорвало. Толя давно не видел ее такой счастливой. О смерти Маринки он ничего не слышал, эта новость становится неожиданностью в такой светлый день.

– Алину все еще не нашли. – Она жует осетрину. – Я не то чтобы пессимистка, но… Статистика по пропажам бессердечна. Ты же понимаешь. Я думала к твоему брату наведаться, только не уверена, что он поможет. Он после армии сам не свой. Ты с ним так и не поговорил?

Толя опускает взгляд в тарелку. Не поговорил. Даже до избушки не доехал, все никак времени найти не мог, а может, просто боялся. Выгнать брата в новогоднюю ночь не сильно порядочный поступок, в мире Анатолия оно должно само собой решиться, как затягивается случайная царапина, не оставляя следов. Он совершенно не умел решать даже малейшие конфликтные ситуации, поэтому старался их зашучивать и избегать. Если его в чем-то обвиняли, у Анатолия начинался ступор и навязчивое желание сбежать, лишь бы не слышать. Катя говорила, что все идет из детства, может быть, так оно и есть: когда родители ругались, все его нутро так протестовало крику в соседней комнате, что он начинал плакать и кричать, чтобы перетянуть их внимание на себя и отвлечь друг от друга.

Родители… Их потеря была внезапной и болезненной, единственное, что помогло не сойти с ума тогда, – это друзья. И новая молоденькая следачка в отделе, Толя ее сразу приметил, как из Ленинграда переехал, мир тогда был серым от горя, а она… Она была единственным ярким пятном. Предметы интеллекта и начитанности Катерины не были похожи на сочные фантазии в голове, но будоражили достаточно, чтобы подсознательно искать с ней встречи. Она тогда была замужем, Толя строил планы по разрушению молодой семьи, но так ничего и не придумал, отчего крайне грустил. К счастью, счастливый случай, а именно отправление Катькиного мужа в тюрьму, дал ему шанс спустя несколько лет. Нет, он даже тогда не набрался смелости с ней познакомиться и довольствовался случайными связями с дамами легкого поведения на дискотеках, ибо красота Чумбоевой была для него недостижимой. Все женщины меркли в его глазах рядом с ее статью, высокомерным взглядом, белозубой улыбкой и объемными темными кудрями, которые она по долгу службы зализывала в тугой пучок. Зря, очень зря.

Познакомил их, как ни странно, Гриша. Он тогда переехал от почившей бабы Мани и какого-то лешего начал якшаться с ментами, непонятно только зачем. Чумбоева потом говорила, что он с помощью колдовства шедеврально искал пропавших, но Толя в это не особенно верил. Кто вообще, кроме педофилов, будет общаться с пятнадцатилетним подростком, будучи вдвое старше? Но Толя предпочитал не разбираться. Не издеваются над братом и ладно, может, у него и правда талант, как у Шерлока. Эта странная дружба длилась до армии, а теперь все, конец истории. Катерина поначалу не очень отвечала на неловкие ухаживания, пока Анатоль не перестал смущаться и не открыл секретный способ соблазнения. Смех. Чумбоева хохотала с ним постоянно, пока пить не начал. Она самоотверженно помогала с сумасшедшей старухой, но он угасал на глазах. Толя любил бабу Шуру, вот только не хотел терять свои лучшие годы, работая бесплатным санитаром. Все заработанные деньги он тратил на ее лекарства, пропитание, свободное время – на стирку. Да, Катя помогала, но ему так не хотелось, чтобы она возилась в чужих экскрементах, начал срываться, когда она была слишком настойчива. Недопонимание копилось, просвета не было видно, бабка как будто издевалась над ним. Пансионат ее не устраивал, отправлять в дурку совесть не позволяла, одна отдушина – работа, потому что на работе ее не было. И воплей не было, постоянных рассказов про чертей не было. Уснуть без водки было невозможно, это превратилось в привычку. Он и Гришу-то выгнал, потому что хотел, чтобы в квартире стало тихо. Хотя бы на сутки. Чтобы никто не доказывал ничего о своих больных фантазиях. Просто пожить спокойно.

– Я обязательно с ним поговорю, Кать. – Толя доедает, отодвигая тарелку. – Но не сегодня, ладно? На следующих выходных. Позову всех друзей к себе, чтобы отметить помолвку, расскажу про наше счастливое будущее. Я очень ценю, что ты беспокоишься. Давай лучше обсудим, сколько у нас детей будет. Я хочу пятерых! – Катерина в ответ закатывает глаза.

– А кормить их кто будет, ты, бык-осеменитель?

– Я тебе оплачу пластику, сделаем тебе пять титек на каждого ребенка. – Он поднимает палец с умным видом, как будто только что открыл Америку. – И вообще, отправимся ли мы в нумера после кино?

Катерина складывает руки на груди, чуть приподняв бровь.

– Я теперь невеста, до свадьбы ни-ни. – Показушно хлопает ресницами, делая наивные глаза.

В кино они так и не попали. Катеринино «ни-ни» продлилось целый час, пока они добирались до ее квартиры и делали вид, что ничего не происходит. Целовать ее не как обычную женщину, а как свою невесту казалось Анатолию высшей благодатью, это что-то особенное, настоящее таинство. Она открылась для него с другой стороны, нежной, осторожной, если раньше Катерина не отказывала себе ни в одном низменном желании, то сегодня была кротка и позволила Толе вести, носить себя обнаженную на руках по квартире, включать дурацкую музыку и вообще была похожа на булгаковскую Маргариту. Такая же пленительная в своей мистической загадочности, с роскошной копной темных кудрей и дьявольской улыбкой. Катя не любила любовные игры при свете, страшно стеснялась тонкой, полупрозрачной полоски шрама от бедра до лодыжки, а Анатоль целовал ее каждый раз, как в первый. Даже в совершенной женщине должны быть несовершенства.

Домой Анатоль вернулся вечером, счастливый и помятый, на радостях даже уборку затеял. Сначала думал остаться у нее, но ведь подорвется же в шесть утра, греметь будет, порядочным людям мешать почивать до одиннадцати. Надо свыкнуться с ее графиком и тяжелой работой. Может, и не шутка про пять детей. Тогда она будет чаще улыбаться и реже рассказывать всякие ужасы про убийства, единственным ее кошмаром станут пеленки, а с ними Толик готов помогать в любое время дня и ночи. Нужно найти хорошую работу, чтобы она могла позволить себе быть счастливой просто так, не переживая, что нечего есть. Приручить живую богиню дорогое удовольствие.

Дверь содрогается от удара. Толя бежит открывать.

– Ты чего? – В подъезде обнаруживается Володя. Радостный такой, улыбчивый.

– Что она ответила? Колись! – Проходит в прихожую, скидывая ботинки.

– Согласилась, естественно, как могло быть иначе. – Толя разводит руками, довольно улыбнувшись. – Я ж из самого Ленинграда!

Черносвитов проходит на кухню, присаживаясь на табурет.

– Короче, новости. Утром я вернулся в храм, а там как будто и не было ничего, даже доски на месте. Пришел отец Иоанн, злющий, как сатана. Носился по всему приходу и угрожал, что всех накажет и покарает Боженька за грехопадение, а какое конкретно не уточнил. Собирается от нас уезжать. – Володя довольно улыбается. Хорошо, когда все хорошо. – Ты про Катьку расскажи лучше, как прошло?

Толя ставит чайник.

– Я позвал ее в кафе, все было продумано до мелочей. Она была в открытом шикарном платье, я тоже не промах, опустился на одно колено… Официантка аж в обморок упала от шока. – Хихикает. – Да обычно прошло, Володь. Я вел себя как идиот, и она не смогла мне отказать, стандартная ситуация.

– У вас в Ленинграде все так себя ведут? – Глаза Черносвитова смеются.

– Естессна! – Толя пафосно задирает голову. – Такая у нас работа, у харизматичных людей. Ты в подпол еще раз лезть собираешься?

Володя кивает. Спрашивать, видел ли он еще раз Геру Крестова, не имеет смысла, если бы видел, то точно бы сказал. Дверь снова содрогается от удара.

– Сука, звонить не учили? – Толик нехотя поднимается, на этот раз глянув в глазок, потому что никого не ждет. На лестничной клетке никого нет, только свет горит. Анатоль хмурится. – Ты там детей не видел? Опять балуются, заебали. Всю ночь вчера стучали, топот, как от стада маленьких бегемотов. – Делает несколько шагов к кухне, сзади снова раздается стук. Зараза. – Иди сюда, я их щас поймаю и уши надеру!

Володя нехотя выходит в коридор, уперев руки в боки. В подряснике это смотрится даже комично.

– Злой поп в действии, сейчас всех отчитаю. – Грозит пальцем. – Уууу, бохнакажет!

Толя ржет, вздрагивая от удара по двери. Открывает на цепочке, сунув нос в подъезд: кто-то там снова нассал, судя по запаху. Дом, милый дом. На лестничной клетке никого. Вот ведь…

– Володь, давай я вниз, а ты наверх. – Толик сует ноги в ботинки и выходит, направляясь к выходу. На пролете ниже, где они раньше любили покурить с Гробовецким, красуется вонючая лужа, переливаясь в свете лампочек. Чудесно. Толя перескакивает ее, презрительно поморщившись, и спускается, распахнув железную дверь подъезда настежь. Справа и слева – дорожки вдоль дома, с одной стороны рельефный серый бок панельки, с другой кусты, что глаз выколи, ощерились голыми ветками в темноте. И никаких детей. Анатолий возвращается в подъезд разочарованным, спотыкается о порожек, выругавшись. Сверху снова слышен быстрый топот, Толя взлетает по лестнице, чуть не наступив в «озеро Байкал» и успев уцепиться за железные окрашенные перила. Никого. Он разочарованно заходит в квартиру, сталкиваясь в прихожей с Володей.

– Я никого не нашел. Такую рожу страшную сделал, старался, а все без толку. Обидно. – Черносвитов потягивается, хрустнув спиной. – Давай лучше чай пить.

– Давай! – Звонкий девичий голос доносится с кухни. Анатолий переглядывается с Володей. Вот так-так, обманули дурака на четыре кулака. Ну девку бояться не по-пацански, выставим, и все. Черносвитов возвращает на лицо суровое выражение лица попа с трехдневным запором, и они шествуют на кухню. За столом сидит девка с черными волосами, студит свежезаваренный чай. И когда успела…

– Можно было постучать и не убегать. – Толя закусывает нижнюю губу. – И мы вас не приглашали.

Девка кажется ему знакомой. Заячий полушубок, заплетенные в косу черные густые волосы, ни грамма косметики. Где-то он ее видел, только не может вспомнить где. С другой стороны, город маленький, все всех видели и знают.

– Можно было платить по своим долгам вовремя. – Она поднимает белесые глаза без зрачков, Толя отшатывается. А зубы-то, зубы! Заостренные, как пила.

– Я у вас в долг не брал. – Толя звучно сглатывает. Володя замер рядом с открытым ртом.

– Ты нет. А вот Шурка брала, а раз дар теперь твой, то за бабку отрабатывать придется. Брала, брала, брала! – Она скалится, как акула, у Толи внутри все переворачивается. Он делает шаг назад, проморгавшись. Девка не исчезает, нагло надкусывая пряник. У нее черные руки, будто перемазанные углем, пальцы крепко держат чашку из лучшего бабкиного сервиза.

– От-трабатывать? – Язык во рту похож на камень, еле ворочается. Володя отмирает, шарит по карманам.

– А я за берестой сейчас сбегаю, – Черносвитов говорит тихо, но уверенно.

– А что мне твоя береста, можешь ее свернуть в трубочку и засунуть себе в…

– Хватит, – Толик прерывает поток ее красноречия. Володя отступает и быстрым шагом выходит из квартиры, Анатоль хочет его остановить, но не может пошевелиться от ужаса. А как в церкви задорно бегал, погеройствовал разок, и ладненько? Девка медленно поднимается, быстрым движением скидывая полушубок, под ним оказывается старое тряпье, надетое швами наружу.

– Где наши плоды? – Мягкий кошачий шаг вперед. Толик замечает, что она босиком, ноги все в грязи. – Говори давай, или мне придется выбить из тебя насильно. Будет больно. Очень. – В один прыжок оказывается напротив, вцепившись когтистыми пальцами в подбородок. – Где они, нойд? Не скажешь если, они тебя найдут. Они тебя расчленят и заберут все, что тебе дорого, и никто не сможет тебя защитить. – Впечатывает с совсем недевичьей силой в стену, от нее пахнет хвоей и дымом костра. Запах острый, Толя уверен, что пропитался им за секунду. – А я тебе помогу. Помогу, помогу, помогу. Я знаю на них управу. – Девка переходит на шепот, лицо совсем близко, Толю пробирает дрожь.

– Какие они? – Он выдыхает, облизав пересохшие губы. – Зачем им меня убивать?

Ее глаза сверкают неодобрением.

– Если скажу, они нас услышат. Но если ты поможешь мне, то я помогу тебе. Мы своих в обиду не даем. – По щеке течет горячее, густое, коготь болезненно впивается в щеку. – По рукам? Скажешь, где плоды, а я Шуркин долг прощу.

Толя совершенно не понимает, о чем идет речь. Знает только, что теперь должен у Гриши прощения попросить за свое неверие и недальновидность. Кто в своем уме поверит в чертей, пока не увидит? Дважды, для верности.

– Она мне ничего не говорила. Гриша заставил ее…

– Гриша, – девка шипит. – Знаю я твоего Гришу. Настоящая сволочь, из-за него все и произошло так, как произошло. Это он во всем виноват. Где Шуркины вещи? – Ее лицо становится по-звериному диким от ярости.

– Я их в церковь отдал…

– В церковь?! – Она округляет глаза, встряхнув его, как тряпичную куклу. – Ты должен все вернуть. Ты обязан все вернуть, иначе худо будет, – хрипло рычит.

– Да как они выглядят? – Толя лопочет, тяжело дыша.

– Светятся так, что глаза режет. Желтые, маленькие, ты не пропустишь…

– Уходи!

Толя поворачивает голову. Володя стоит, тяжело дыша от бега и держа на вытянутой руке кусок срезанной с дерева бересты. Девка отстраняется, делая к другу быстрый шаг. Тот быстро вставляет бересту в дверной косяк, она морщится, ощерившись. Ее будто вытягивает из квартиры невидимым ветром – раз! – и оказывается за порогом. Дышит тяжело, переводя взгляд с Володи на Анатоля.

– Кто научил? – Бьет кулаком в стену. – Кто?

– Крестов. – Черносвитов отходит от двери глубже в коридор. Она коротко кивает, ударив еще раз. С потолка осыпается штукатурка.

– Так ты мне не поможешь, нойд? – Возвращает гневный взгляд Толику. Тот отрицательно мотает головой, были бы у него волшебные плоды, он бы знал, так не было у Шурки в шкафу ничего интересного.

– Я такого не видел, я бы помог…

– А ты чего замер? Тоже ничего не знаешь?

– Я? Я поп, откуда мне знать?

– Скоро ты все узнаешь. Угольно-черным станешь. – Она хлестко обрывает диалог. – Будешь ждать нашу встречу? – Сверкает глазами на Черносвитова.

– А вот и буду. Но я буду к ней готов. – Володя явно храбрится.

– Это мы узнаем позже. – Она срывается с места и бежит вниз по лестнице, Володя захлопывает дверь, уперевшись спиной в мягкий дерматин. Они снова молчат. Толя поджимает губы и идет на кухню. Недопитый чай коньячного цвета так и остался в чашке, Анатоль шарится в недрах шкафа, вытащив последнюю прозрачную бутылку самогона на самый черный из всех дней.

– Я с тобой полностью солидарен. – Подошедший друг кладет ладонь на плечо, коротко кивнув. Толя надеется, что это их последнее свидание с нечистой силой, иначе придется снова стать алкоголиком, и плакала его свадьба. Он разливает напиток по стопкам.

– Я извинюсь перед Гришей, как только перестану бояться выйти из квартиры. И оставайся у меня сегодня, ну на хер, я тебе в комнате постелю.