Володя внимательно рассматривает отца Иоанна. Ничего необычного. После их находки в квартире Глеба он не мог уснуть всю ночь, все думал, думал, анализировал, но за неимением данных решил пока затаиться и принять позицию наблюдателя. Икону они утром вернули на место, Гробовецкий филигранно приклеил все, что было оторвано, пришлось жечь больше ладана, чтобы перебить вонючий смрад клея. Хотя это бы привлекло любителей его понюхать, может, в веру бы обратились… Как бы Володя ни старался поймать нового батюшку на связях с нечистой силой, больше ничего мистического не происходило. Толян забегал на службы периодически, делая очень загадочное лицо и подмигивая каждые две минуты. Не подумал бы кто, что у парня нервный тик. Страшные деревянные иконки Анатоль сжег, о чем незамедлительно сообщил, гордо выпятив грудь. Ну экзорцист, экзорцист!

Отец Иоанн пьет воду. Его аскетичностью все восхищались, он редко что-то ел в принципе, оправдываясь пожизненным постом. У Анатолия была теория, что он упырь и пьет кровушку прихожан после службы, периодически закусывая картофелем в трапезной, но Володе эта теория казалась смешной. Это как верить, что Пиковая дама из воспоминаний о детском лагере наконец нашла на тебя время в своем плотном графике и, спустя десять лет, добралась. Бедолага. Существуй Пиковая дама на самом деле, она могла бы брать деньги с детей и озолотиться очень быстро, каждый школяр мечтает увидеть женщину в черной вуали в отражении зеркала, чтоб убедиться в существовании потусторонних сил.

Володя пытался проследить за батюшкой, но в какой-то момент каждый раз терял его из виду и в конце концов бросил эти попытки. Церковь продолжила функционировать в привычном ритме, обязанностей стало меньше, свободного времени больше, и вроде надо радоваться, но… Ощущение неправильности происходящего не покидало.

– Андрей Павлович пришлет человека, чтобы оценить сумму для замены пола. – Володя отхлебывает кисель, облизав красные вязкие усы. Никого Тероев не пришлет, это была идея Анатолия. Вдруг, говорит, там что-то спрятано. Может, и спрятано, надо проверять. Отец Иоанн подозрительно оживляется.

– Я так и не увидел его ни разу за это время. Он вообще существует? – Его губы трогает тонкая усмешка, но Володя не придает этому значения.

– Да, он очень занятой человек. На алтарь он пожертвовал, на купола, деньги не зарабатываются просто так.

Взгляд батюшки ледяной, Володя с трудом выдерживает его.

– Церкви не нужны деньги, заработанные на крови. Можете так ему и передать. А наш пол переживет еще не одно поколение прихожан. – Он встает, отряхивая подрясник от хлебных крошек, и выходит. Хористы тут же начинают бурно обсуждать отсутствие финансирования, а Володя крепко задумывается. До этого ни в каких беседах профессия Тероева не мелькала, понятно, что человек не может жить в информационном вакууме, но все же… Когда бандиты приходили на воскресную службу и жертвовали деньги в специальную коробку он не возражал, а тут – нате! Уверенность в том, что пол надо вскрывать, возросла в геометрической прогрессии, осталось дождаться подходящего момента.

Вечером он вновь сидит у Анатолия за чашкой чая, пытаясь придумать план.

– Пока ты не начал говорить про попа, я тебе кое-что покажу. Зацени. – Толик кладет на стол красную бархатную коробочку. – Заработал! Наконец. Ну и у Глеба еще немного занял.

Володя непроизвольно улыбается, радость за друга переполняет его. Осталось получить согласие Катерины, и все: Анатоль официально первым сбежит из их маленького холостяцкого царства. Кольцо совсем простое, хоть и золотое, в середине сверкает крошечный камушек.

– Это ты все посудомойщиком за два месяца? Не поверю.

– Не все. Это бабкины старые золотые зубы, только не говори никому, особенно Чумбоевой. Пусть думает, что я богач. Я их переплавил, остатка денег на фианит хватило. Но выглядит-то как брульянт! А размер пальца я узнал, когда в последний раз к ней в гости ходил. Она даже не спустила меня с лестницы и предложила чай, прикинь. Считаю, что я на правильном пути. Кольцо пришлось украсть для размера, но я верну… – Толя так радостно улыбается, что даже не хочется говорить с ним про церковь. Володя за эти две недели уже сам себя убеждать начал, что ему почудилось, мало ли что бывает с недосыпа и порядочного истощения.

– Я правда за тебя очень рад. Но на свадьбу придется еще больше работать, ты ж понимаешь? Катька должна быть самая красивая, платье-торт и прическа выше эйфелевой башни. – Счастье заразительно, переживания отходят на второй план. Володя давно не видел Анатоля таким светлым, пожалуй, в последний раз до смерти его родителей много лет назад. Сколько же выпало на их с Гришей долю… У одного родители сгорели, у второго разбились, у одного сумасшедшая бабка жила в лесу и рассказывала сказки про чертей, у второго сумасшедшая бабка жила в городе и молилась бесовым иконам. Хорошо, что Толя в армию не прошел по здоровью, Грише вон меньше повезло. Такие похожие и непохожие судьбы одновременно, начинаешь верить в некую вселенскую предопределенность и своеобразное Божье чувство юмора.

– Ой, я уже в столовой ценники узнавал, все будет в ажуре. Так че там с церковью? Идем полы вскрывать? Я уже лом выпросил у соседа и гвоздодер. – Толик сербает чаем. Володя пожимает плечами.

– Надо, да. Давай завтра вечером? Приходи после службы, все устроим.

Прощаются они на позитивной ноте. Володе не хочется портить Толику фантазии о грядущей свадьбе своими ночными приключениями, поэтому он вежливо удаляется домой спать. На сердце становится совсем спокойно. Анатоль, конечно, идиот, но даже идиоту женщина нужна, чтоб сделала из него человека, а то сам ведь не справится. А под чутким руководством опытной следачки непременно сделается приличным членом общества, может, работу себе нормальную найдет, детей настругает, обзаведется залысинами до макушки и солидным брюшком.

День проходит спокойно. Утренняя служба, обед, на вечерней он снова замечает парочку странных персонажей с их альтернативными методами молитвы, но делает вид, что ничего не происходит. Прихожане будто и не видят их, не обращают ни малейшего внимания.

– Домой идешь? – Отец Иоанн вымотанный, но довольный, пакуется в новенькую кожаную куртку. И откуда денег взял, Божий человек?

– Позже, у меня сегодня день памяти отца, я бы хотел помолиться в одиночестве. – Опускает глаза в пол. Батюшка хмыкает.

– Дело благое. Только не усни тут, простудишься. – И покидает трапезную. Володя остается в желанном одиночестве, ждет пару минут, а затем выходит в центральную часть храма. Икона Николая Чудотворца на прежнем месте, только глаза как будто смотрят в другую сторону. Володя переворачивает ее к стене от греха подальше, сразу становится легче дышать. Топот Толяна слышен отсюда, Лебедев заваливается со счастливой лыбой до ушей, притащив на ботинках свежие комья грязи. Инструменты держит в руке, рожа такая, будто на Катьке жениться пора прямо сейчас. Если бы…

– Ну че? – Эхо откликается от стен. Володя прикладывает палец к губам, неодобрительно покачав головой.

– Ниче. Дверь закрывай и начинаем. Фонарь взял?

– А то! Ты за кого меня держишь? Я старый расхититель полов. Половой гигант. У нас в Ленинграде все расхищают полы. – Он хихикает. Дверь с лязгом закрывается, Володя тяжело втягивает носом воздух и шумно выдыхает. Внутреннее чутье подсказывает, что ничем хорошим эта затея не кончится, но упорствовать во грехе право каждого живого человека.

Толян возится с половицами в углу, Володя борется с желанием сжечь жуткую икону прямо сейчас. Лебедев – собака языкастая – сказал, что она за прихожанами следит в шутку, а теперь кажется, что это совсем не шутка. Володя разворачивает ее на секунду и тут же отставляет обратно: глаза смотрят точно на него. Он крестится сразу трижды, чтоб наверняка; деревяшка с хрустом отрывается от пола, подняв небольшое облачко пыли.

– Ну че? – Он подходит к Толику, присаживаясь на корточки и чуть приподняв юбку, чтоб не замарать.

– Ниче. Помогай давай.

Люк, кем-то любовно заколоченный, поддается плохо, но против лома нет приема. Минут через десять они освобождают его от досок, Володя дергает за кольцо, разевая черную квадратную пасть.

– Давай я полезу, а ты тут останешься сторожить?

– А вдруг там черти? Я тоже на чертей посмотреть хочу. – Толя подмигивает. – Не жадничай. Тут все равно никого нет.

Володя думает, что о настоящих встречах с нечистой силой вряд ли хочется кому-то рассказывать, но это же Анатолий, ему только повод дай… Он включает фонарь, подсвечивая старую железную лестницу, Володя ныряет в темноту первым, оглядывается. Ни черта не видно. По высоте метра полтора, приходится прилично нагибаться. Анатоль передает фонарь и спускается следом, Володя ведет белым глазом лампы медленно, осматривая фундамент. Ничего необычного. Он аккуратно движется вперед, стараясь не пропустить ни одного сантиметра, свет падает на потолок, и Володя обмирает. Судя по расположению, прямо под алтарным комплексом нарисован углем огромный перевернутый крест.

– Бля! – Толик присвистывает над ухом. – Бесовская церковь, ты внатуре прав.

Мог ли отец Иоанн знать об этом? Судя по всему, мог, нельзя списать на совпадение, что он отказался разбирать старые половицы. Но как? Подпол не вскрывали. Не мог же он и правда знаться с нечистой силой, что, возможно, поселилась тут?

– Че делать будем? Давай сожжем.

Володя шикает на него, подсвечивая фонарем фундамент, на котором что-то лежит. Он торопливо подходит, узнавая в этом странном нечто икону, лежащую ликом вниз. Выходит, они все эти годы топтались по образам. Толя переворачивает находку, Володя с удивлением обнаруживает лик Николая Чудотворца, выцветший от ненадлежащего хранения и плесени. Нормальный. Не бесовской.

– Это тоже Верка-минетчица с бородой! Дела…

Володя собирается его отчитать, чтоб не богохульствовал, но люк резко хлопает, наверху слышатся глухие, тяжелые шаги. Толя роняет икону, принимаясь яростно креститься. Шаги обходят церковь по кругу и возвращаются к люку, стучит молоток. Ругаться на Анатолия, оставившего инструменты наверху, нет никакого смысла, они оба были уверены, что остались одни.

– Че делать будем? – Толя заметно подрагивает. Володя думает, мол, хорошо, что Толика там не оставил: огрели бы по голове, и дело с концом. Молоток не стихает, они мечутся по подвалу, но никакого запасного выхода тут нет. И холодно еще, зараза. Он подбирает икону и идет с ней к люку, светит наверх, но через щели видны лишь очертания их потенциального убийцы. Дверь-то они изнутри заперли, никто сюда не попадет… Идиоты.

– У тебя нож хотя бы есть? – Володя шепчет, поежившись от холода. Толя отрицательно мотает головой. Сейчас бы не помешал Гриша, только кто ж знает, где его носит… Володя отходит обратно к угольному кресту, примерно прикинув, где окно. Надеяться не на что, но можно попытаться.

– ПОМОГИТЕ! ПОМОГИТЕ! – Сворачивает рупор из пальцев и орет что есть мочи. Голос отдается громким эхом, стук прекращается. Толя поджимает губы, дернув из его руки икону и всматриваясь в лицо старца.

– Ну ты-то хоть помоги нам, ты в той же ситуации, братан. – Укоризненно смотрит на святого. Тот вторит ему не менее укоризненным взглядом. В неестественной тишине Володя пытается просмотреть очертания сквозь половицы, но ничего не видит. Какой идеальный каменный плен. Интересно, если копнуть, есть ли там еще скелеты таких же идиотов? К черту. Он хватается за рукав, с треском отрывает, несколько раз плюнув на ткань, и начинает с остервенением стирать черный крест. Уголь размазывается, превращаясь в разводы, Володя плюет еще, удваивая усилия. От громкого удара в двери храма замирает, решив, что это знак Господень и надо непременно продолжать. Сверху слышится какая-то возня, Володя тихо молится, рука уже устала и начинает затекать.

– Ачыбод хи отэ, адюсто нов лешоп! – Хриплый, низкий голос.

Толя хватается за Володину руку, вздрагия. Хотел призрака, вон, получай. Половицы содрогаются от удара, парни отпрыгивают назад, в ужасе переглядываясь. Да что там происходит?

– Ястенрев ен ано, илаглос ебет ино. – Голос другой, как будто совсем молодой, только сломался. Хлопанье крыльев, истерический совиный хохот, удары то тут, то там. Володя с Толей вжимаются друг в друга спинами, дрожа, как испуганные шавки. Звуки обрываются так же резко, как и начались. Люк открывается, вырванный вместе с гвоздями, которые неизвестный успел забить. Володя решается идти первым, негоже будущему священнику в храме чего-то бояться. Может ли это быть ангел?

– Обосрались? – Наверху стоит короткостриженый молодой брюнет с широкой белозубой улыбкой и шрамом над бровью. Неисповедимы пути твои, Господи. – Вылезайте давайте, пока этот не очнулся.

Володя поднимается, сердце колотится как будто во всем теле. Незнакомец молодой, лет двадцать пять навскидку; широкая переносица, пронзительные глаза, обветренные, искусанные губы и старенькая куртка, из под которой торчит вязанный вручную свитер. В храме все перевернуто, алтарные двери разбросаны в разных концах помещения, кадила катаются по полу. И только проклятая икона Николая стоит как ни в чем не бывало, аккуратно так. Володе даже кажется, что глаза у нее светятся.

– А вы кто? – сипло выдыхает.

– Я? Гера Крестов, сторож. На ваши вопли прибежал. – Володя только сейчас замечает, что новый знакомец стоит, облокотившись на черенок лопаты. Странно. Толя поднимается, крестится, обозревая интерьер и призывно кивает на выход. Икону Володя благоразумно забирает с собой, решив проверить на предмет бесовских дел уже дома. Крестов шагает впереди молча, сам разговор не заводит. Они спускаются по лестнице вниз, к тропинке, оборачиваться на церковь страшно.

– Слушай, Гера. А кто это был? – Он жадно вдыхает уличный воздух, стараясь успокоиться. Даже привычные панельки кажутся зловещими, может, в каждой квартире притаилось по нечистому и все они сейчас смотрят на них? Фантазия рисует воистину жуткие картины, по коже бегут мурашки.

– Это? Я удивлен, что до вас только сейчас дошло, что церковь-то черная. Это был бес. Давно тут обитает, молитвами вашими подкармливается. И лик-то его напротив алтаря выставили, молодцы! – Крестов говорит это спокойным, будничным тоном, будто ничего странного не произошло. Рядовая ситуация.

Володя стыдливо прячет глаза. Он считает это своей ошибкой, ведь никогда ему икона эта проклятая не нравилась! Надо было Грише рассказать, он бы точно поверил и что-то придумал, хорошо, хоть их услышали.

– Я с ним давно воюю, но вы не переживайте. За пределами церковной земли силы он не имеет, такова его доля. – Крестов останавливается на последней ступеньке, сунув Володе лопату. Тот берет, на всякий случай отшатнувшись. Гера, конечно, выглядит добродушно, но на бесовском языке болтал, как на родном. Толян пристраивается у Володи за спиной, готовый орудовать ломом за неимением арматуры. Гера улыбается шире, отходя на пару шагов. – Откопайте и похороните на кладбище. А прикопан он прямо тут, где мы стоим. И лучше пошевеливаться, минут через десять снова вылезет.

– А сам почему не откопал? – Володя заносит лопату, готовый в случае чего огреть по голове, но Гера только смеется.

– Не могу. Такова моя доля, мальчик. Я только закапывать могу, а откапывать – увы.

– Нам почему помогаешь? – Толя говорит громко, но слегка надрывно от нервов. Крестов чуть склоняет голову набок, глядя внимательно, изучающе.

– А вас всех перебьют иначе, жалко. Надо же дать вам шанс, вы вон какие сообразительные. Ты не языком чеши, а копай.

Толик выходит вперед, помахивая ломом, Володя молча орудует лопатой. В голове сразу всплывает воспоминание о раскопанной отцовской могиле: как это было одновременно страшно и больно. И гроб, гроб пустой… Уж не этот ли Гера постарался? Толя подсвечивает ему фонарем, от усердия Володя уже через несколько минут чувствует градом льющийся пот, но упорно продолжает. Если уж сами черти ему помогают очистить церковь, может, для спасения своей черной души? Лопата звенит по металлическому ящику, Володя удваивает усилия. Гера наворачивает круги, но близко не подходит, то ли лома опасается, то ли нельзя ему. Толя спрыгивает в яму, поднимает ящик с хрипом, Володя переводит взгляд на Крестова.

– Дальше что?

– За мной! – Тот разворачивается и шурует в сторону кладбища. Легко сказать… Лопата падает на землю, друзья вместе поднимают тяжеленную находку. И как Толя его так ловко подбросил, все силушка богатырская никак в молодце, готовом жениться, не уймется? Гера заботливо открывает резную калитку и идет вглубь, туда, где кладбище уходит в лес. Наличие лома под мышкой Лебедева обнадеживает, да и крестик с собой, уж как-нибудь сдюжат. Володя слабо понимает, что именно происходит, он так и не отошел от шока, ощущение, будто наблюдает за собой со стороны, чуть ли не с выпуклого экрана телевизора. Из церкви доносится жуткий жалобный вой, они ускоряют шаг. Глаза уже привыкли к темноте, но в лабиринте могил не разобрать, как долго еще идти. Наконец они выходят за пределы кладбища, Гера останавливается, подняв ладонь. В его руках снова лопата, откуда только взялась?

– Все, ваша роль на этом заканчивается. Дальше я сам.

Друзья остаются стоять, переводя дыхание. Володя весь взмок, такое количество пота и грязи за ночь не отстираешь, завтра никакой службы. Гера невозмутимо закапывает ящик, профессионально так, с легкостью, будто только тем и занимается, что хоронит людей. Ящик содрогается, Володя отшатывается, очнувшись от наваждения, ноги сами несут его прочь из этого места. Он перемахивает через забор и несется к церкви, надеясь, что Анатолий за ним поспевает.

– Бересту вложи в дверной косяк, дебил! – доносится сзади, но Володя только быстрее шевелит ногами, вылетая под оранжевый фонарный свет. Из храма больше ничего не воет, новая икона валяется на земле, он сгибается пополам, схватившись за бок. Давно не бегал, боль колющая, резкая. Толян рядом смачно матерится, обнимая фонарный столб, чтоб не сползти в лужу.

– Давай нажремся? – Он выдавливает из себя только два слова, но эти слова сейчас нужны как никогда. Володя согласно кивает. Как там батя говорил? Иногда надо налить себе водки, и чудо произойдет само собой. Кажется, этот день наконец настал. Они запирают храм на ключ, забрав лишь свои вещи, Володя подхватывает только новую икону. Гравийка шуршит под ногами, они молча идут по улице, не глядя друг на друга. Бывают истории, которые нужно разделить с другом в молчании. Хочется напиться до беспамятства и все забыть. Когда они проходят мимо кладбища, ему кажется, что Гера стоит за забором и приветливо машет, но стоит несколько раз моргнуть, как наваждение пропадает. Тени деревьев во дворах кажутся очертаниями неведомых существ, Володя дергается при одном взгляде на них, крестится через каждые несколько шагов. На молитву у него сейчас сил нет, да и голоса тоже нет. Он знает, что будет молиться весь завтрашний день, как только проснется. Он знает, что когда вернется в церковь, обязательно с хлоркой помоет все в подполе, закрасит бесовской крест, а затем лично все заколотит. Он знает, что Гера Крестов вряд ли больше ему покажется. Самое странное: как обыденно все произошло, каким нормальным казалось в процессе и как жутко воспринимается сейчас. А птичьи звуки, а бесовской язык? Когда они несли ящик через кладбище – это казалось нормальным, сейчас же, когда шок немного спал, он бы трижды подумал, прежде чем согласиться на такую авантюру. И ведь знал же, знал, где прикопаны кости! А кости ли? Никто ведь ничего так и не вскрыл. Может, в лабиринте старого кладбища они забрели в очередной тупик, ведь всех ответов на вопросы они не получили, а только умножили странное чувство неправильности, неестественности происходящего.

Мог ли Гера Крестов быть мертвым на самом деле? Или он колдун, как Гриша? Мог ли он обмануть их, чтобы получить некую выгоду? Ведь сам-то не откапывал, хотя знал, знал, где зарыто!

Володя не понимает, чем грозит им это ночное приключение. Ему уже хватило вставшего батеньки, больше не хочется испытывать судьбу связями с потусторонним.

Они молча доходят до квартиры Анатолия, молча открывают бутылку водки и напиваются в тишине, уснув прямо за столом. Володе снится блаженная темнота и больше ничего. Ни кошмаров, ни приятных снов, просто черное, обволакивающее ощущение, как будто высшие силы решили дать ему передышку за доброе дело.

Спи. Бог не спит за тебя.