Играть в гляделки с бутылкой водки – занятие крайне увлекательное. Анатоль занимается этим уже с полчаса, уговаривая себя не сдаться на поругание зеленому змию. Отказаться от алкоголя оказалось делом сложным, он держится уже целый месяц, а, как известно, именно через месяц наступает первый срыв. Бутылка моргать отказывается, Анатоль горестно вздыхает и убирает ее под стол. На «то самое» кольцо осталось поработать еще месяца полтора, благо, что Палыч не появляется и голову не делает. Чумбоева ему взаимностью отвечать отказывалась, дважды выкинула цветы с окна и один раз – какая! – самого Анатоля спустила с лестницы, но он не сильно унывал из-за этого и продолжал свои попытки завоевать сердце непокорной следачки. Ну наговорил гадостей по пьяной лавочке, с кем не бывает? Что теперь, всю жизнь обижаться? Пока Катька ходила в роли его сердечной подруги, мыслей о женитьбе в лысой голове не возникало, а как отшила, так сразу гордость мужская взыграла и силушка богатырская появилась на подвиги. Отказ от синьки Толик считал подвигом, этому вашему Муромцу такое и не снилось, он на печи лежал тридцать лет и три года, а Анатоль всего выходные. И кто тут богатырь?

Квартиру он привел в относительный порядок, мысленно ругая себя: надо было дать контуженному братцу сначала все выдраить, а потом гнать, иначе как-то не очень выгодно получилось. Чувство вины кусается в молодецкой груди, жалко ж этого идиота, живет, небось, в бабкиной избушке на курьих ножках и тырит дрова у кого придется. Неудаль – одним словом. День на работе выдался стандартный, никаких паханов больше не приезжало, и шут с ними. Бедный Глебас, зайти в гости боязно, вдруг там этот зек страшенный сидит и зубы желтые скалит.

Анатоль собирается провести вечер в компании телевизора и бутылки газировки, но внезапно приходит ответственный Володя. Нет, он его ждал, но думал, что церковные дела впереди планеты всей. Черносвитов держит в руках пушистую рыжую кошку, та злобно шипит, завидев Анатолия. Приплыли.

– А животину зачем? – Они сразу идут в бабкину комнату, где до сих пор слабо попахивает старухиными миазмами.

– У церкви бегала, жалко. Тебе не надо?

Толик задумывается. Бабы кошек любят…

– Не сильно, но хай будет пока. Если что, найдем ей дом получше. Может, Катька растает, бабы любят кошаков, – Толян открывает шкаф. Бабкины вещи разложены аккуратными стопками. – Ты новости, кстати, читаешь? Я чет уже путаться начинаю. То сербы с албанцами, то Грузия с Абхазией, то Карабах, весь мир сошел с ума. – Он начинает вытаскивать одежду, складывая ее стопками на столе. – Заберешь? Может, кому пригодится, благотворительность – дело хорошее.

Володя кивает, опуская кошку на пол. Та, недовольно повиливая хвостом, удаляется в угол, где ложится, задирает ногу и начинает яростно вылизываться.

– Новости не читаю, дел в приходе много. А Карабах – это далеко? У меня крестик золотой пропал, меня только это сейчас волнует.

– Далеко. Ну да хрен с ним, ты прав, нам-то что. Главное, чтоб пожрать было чего и выпить. Кошечка, лучше покажи мне лапкой, где он тебя трогал, а то эти попы известны своими извращениями. – Володя тыкает его под ребра, Толян посмеивается: – Да ладно, ладно, не бузи.

– Я тебе суп принес. – Черносвитов критически осматривает винную блузку по моде семидесятых. – Погрей потом и поешь. Чем ты питаешься вообще?

– Мам, не начинай. – Забота Володи порой была хлеще, чем у бабки. – Поем я су-у-уп, только пото-о-о-ом. – Он ноет, встряхивая платье. На пол с грохотом падает небольшая иконка, Анатоль поднимает ее, рассматривая. Вырезанный из дерева дед с перевернутым крестом на лбу. – Слышь, эт че?

Черносвитов забирает находку, рассматривая на свет и брезгливо откидывает, плюнув через плечо и перекрестившись.

– Николай Чудотворец, но какой-то странный. Дался им он… Погоди. – Замирает, вертит в голове какую-то мысль. – Слушай, Толь, как думаешь, Глеб умеет документы подделывать?

Толик смотрит на него в недоумении, почесав лысую башню. Вот так-так, и это святой Володя…

– Тебе зачем? Подержал в руках бесовскую иконку и решил нагрешить? – Толя активно трясет вещи в надежде найти что-то еще. Интересно, он такое никогда раньше не видел, бабка на виду не держала.

– Ты не понимаешь. У меня вчера вечером девка приходила, крестилась левой рукой спиной к алтарю. Я перед тем, как сюда пойти, в храм заглянул. А там этот. Отец Иоанн, – от тараторит с жаром, стараясь впихнуть как можно больше информации, будто за ним кто-то гонится. – Дверь закрыл и у иконы Николая Чудотворца тоже наоборот крестится. А потом там мужик седой появился, но я испугался и сбежал.

Анатолий удивленно моргает. Ла-а-а-адно.

– Так, стоп. Какой Иоанн? Какая икона? Документы тебе на хера? – Достает из кармана сигареты, протягивая Володе. Ему сегодня надо, ходит нервы выкручивает с самого утра.

– Прислали вместо отца нового батюшку, он вызывает подозрения. И не нужны мне документы, мне аккуратность нужна. Я тот еще аккуратист, только испорчу все. Руки как лопаты. Давай сначала закончим, а потом покурим, иначе мы ничего не сделаем сегодня, – Володя говорит отстраненно, погруженный в мысли.

Из интересных вещей они нашли коробочки с бусинами, еще пять деревянных жутких икон Николая – Чудотворца ли? – и несколько связок с сушеными травами. Володя совсем побледнел, пристроился на табуретке и нервно закурил, глядя издалека на находки. Нежные эти попы, можно подумать, сам сатана к бабе Шуре заглядывал на огонек и чай с сушками. Анатолию не очень понятны его метания, но тухес чует авантюру и приключения, а тут повод не нужен. Упаковав одежду для церкви, он присаживается рядом с другом на корточки, того аж потряхивает, сигарета так и норовит из рук выпасть.

– Ну ты че? Не ссы, сожжем их – и дело с концом. А Иоанну твоему репу начистим, если будет херню творить, а? – Коробочки с фурнитурой сует Володе в руки, звезды не очень христианский символ, прихожане могут не понять. Начнут еще выть, что их тут втихую в ислам пытаются перетянуть, тьфу… Ну ничего. Бабе какой подарит, та рада будет, а то Чумбоева такое не уважает.

Володя глубоко затягивается, закашлявшись горьким дымом.

– Ты не понимаешь. С этой иконой в церкви что-то не так, ее нужно исследовать, пока никого нет. Может, я что-то пропустил. Она, понимаешь, старинная, вся черная, ее надо рассмотреть при нормальном свете. Что-то с ней неладно, я тебе говорю.

Анатолий хитро улыбается.

– Ну давай ее спиздим и до Гробовецкого дойдем, а? Прямо сейчас. Все равно уже все сделали.

– Это неправильно… – Володя осекается, задумавшись. – Хотя ты прав как никогда. Ключи у меня есть, до утра мы ее успеем вернуть. Да и не подумает никто на нас, а если что, скажем, что утащили к Палычу, чтоб на реставрацию увез.

На том и порешили. Анатоль не считал себя виноватым, бодро шагая к церкви, он чувствовал себя как когда-то в детстве: зачинщиком самых интересных приключений. Это ведь он Грише с Володей в лагере показал место, где можно подглядывать за девчонками через забор, а то они не верили, что у девок между ног все не так, как у мальчишек. Бедный Володя долго отходил от шока и решил, что никогда не заведет детей, потому что он, мало того что боится краника у себя в трусах, а девочки и подавно испугаются. Там же у них складка какая-то, совсем непонятно, что с ней делать. Когда Анатолий объяснил, Володя совсем расстроился и сказал, что боится застрять, как собака. Толик тогда долго смеялся, а потом и сам начал опасаться. А вдруг… Ему никто не рассказывал, что в таком случае делать.

Ночной город живет своей жизнью, мимо проносятся «Жигули» с орущей «Белой ночью» и скрываются за поворотом. Жаль, что в детстве никто не предупредил, что в женщинах обычно застревают сердцем, а не причиндалами. Анатоль приветливо машет путанам, собравшимся на пятачке рядом с кафешкой, те хихикают и шлют воздушные поцелуи, Володя отворачивается.

– Че, так и боишься застрять? – Толик хитро зыркает на друга. – Не боись, у них там нет зубов. Я проверял.

– Зато есть триппер. – Черносвитов ежится, как будто путаны окружили его и насильно тыкают своими гениталиями в лицо приличному гражданину.

– Ой, я тебя умоляю. Это как простуда, все им болеют.

– И ты тоже?

– Бывало, но уже нет. Не мог же я Катерину так подставить, это не по-джентльменски. – Толя пинает небольшой камушек. – На любимую женщину грех жопить бабло и ответственность за здоровье. Так в Библии написано.

Володя смеется, заметно расслабившись.

– Не так там написано, но суть ты уловил. Примерно. Очень отдаленно. Так каждый из вас да любит свою жену, как самого себя.

– Ну вот, я ж на себя бабло не жоплю и себе трипак не желаю, Иисус ровно написал!

– Это не Иисус, а апостол Павел.

– Да хоть кто, главное, что мы друг друга поняли. Давай мы тебе резьбу сорвем, а? У нас на районе завелась ночная бабушка. Верка из двенадцатого дома, она зубы вынимает и давай полировать, говорят, что промышляла с самой революции. Ветеран минетных войск! Она с Москвы сбежала, потому что ее чуть мелкие шалавы не зарезали, к ней самые-самые ходили. Говорят, даже Хрущев… – Толик переходит на шепот. Володя закатывает глаза. – Да че? Я сам бывал, мастерица!

– У ночной бабушки? Понятно, чего тебя Катька-то бросила…

– А вот и нет, это после уже было. Мне было одиноко, а на приличную бабу денег не было. Старуха Верка всего пятерку берет, ты зря отказываешься. – Анатоль не стесняется своих похождений, даже гордится. Ищите за такой прайс еще одну с таким-то опытом и не найдете, две минуты, и ты в раю. – Мария Магдалина тоже проституткой была, придешь, дашь ей кадилом по лбу, она и уверует. Гарантирую.

– Толя, пользуйтесь резинками фирмы «Адидас», а остальное Бог простит.

Церковь вырастает темным угольным пятном, из пролеска воют собаки, одинокий фонарь освещает кованую кладбищенскую калитку. Толик присвистывает, останавливаясь.

– Я уже обосрался. – Переминается с ноги на ногу. – М-да. В детстве бы все отдал за то, чтобы сюда пробраться в ночи. Если призраков не будет, то я буду крайне разочарован, а то нагнал жути…

Володя звенит связкой ключей, Анатоль стоит на стреме, всматриваясь в темные глазницы панелек и живо вертит головой на звуки с соседних улиц. Предложение сходить к Глебу с иконой сформировалось из нескольких корыстных соображений:

1) посмотреть поближе, что там за папаша-авторитет и воочию увидеть председателя блаткомитета в неформальной обстановке;

2) занять денег на сигареты;

3) узнать, где кольца красивые продают, чтоб Катька натурально упала в обморок, иначе детям нечего рассказывать будет.

Дверь открывается с визгливым скрипом, Володя сверкает глазами и ныряет в черноту притвора, Анатолий, горящим взором оглядев территорию в последний раз, идет следом. Шаги гулко отпрыгивают от высоких стен, ладаном воняет, хоть глаз выколи. Володя подскакивает к иконе – как различает только в темноте, где какая, – и поджигает несколько свечей. Толик высматривает на иконе бесовские черты, но там лишь лицо старика, похожего на Верку-минетчицу с бородой. Может, с нее и рисовали…

– Че там, есть че? – Анатоль борется с желанием закурить в Божьем доме. – Символы сатанинские, рога, че там еще рисуют обычно.

Бледное лицо Володи выныривает из темноты.

– Ничего. Надо паволоку с доски снять аккуратно, чтоб не рванул рисунок.

Анатолий кивает, сделав очень умное лицо. Как будто он знает, что такое эта паволока, но признаваться-то не хочется в том, что дебил. Толик тушит свечки, и они выволакивают икону на улицу, запирая дверь. Призрак к ним так и не явился, но всем нужно обязательно рассказать, что явился, а то давно у него интересных историй не было. Уже в подъезде дома Гробовецкого Толя дышит на руки. Хоть и весна, а где тепло обещанное? Володя вежливо жмет на звонок, Толян только кривится. К Глебу надо стучать, чтоб дверь тряслась, иначе не услышит, у него то бабы, то музыка, то кумар… Хотя папаша ж нынче руководит парадом. Дверь открывается резко, чуть не вмазав Черносвитову по носу.

– Ну?

В ресторане Толя не успел его рассмотреть в деталях, больно ссыкотно, но, столкнувшись лицом к лицу, волосы дыбом встают. Носатый, с рябой рожей, тощий, как кощей, весь расписной, но без залысин, хотя в его возрасте они полагаются. Вон у Толика уже есть, потому и бреется. А вот глаза… Черные, страшные, Анатоль раньше считал, что по глазам прошлое увидеть нельзя, это ж просто участки мозга, которые вывели наружу замыслом природы, а теперь все свои слова назад готов взять. Он тогда от полувзгляда чуть не обосрался, а теперь все, капитан, несите коричневые портки.

– Мы это, к Глебасу, – Анатоль первым подает голос, решив, что меч Господень сегодня и так набрался мистических впечатлений.

– И? – Мужик остро ухмыляется. – Конкретнее. Кто такие, зачем?

– Мы дружим с детства. Дело у нас деликатное, нам надо картину проверить.

– Что, наркотики заныкали, а теперь отодрать от клея не можете?

– Нет, она это. Проклятая. Это Володя, он в церкви работает, говорит, что икона за прихожанами наблюдает, мы проверить хотим, может, там двойное дно. – Толя сует руки в карманы, от нервов вспотели ладошки.

– Вам что, десять лет? Так картина или икона? – Пахана явно забавляет эта беседа. Сука.

– Да какая разница, нарисованное же все. – Толя хмурится.

– Ну, проходите, иконописцы, – хмыкает, отлипая от дверного косяка и удаляясь в комнату. Толик разувается, приставив икону к стене, и аккуратно вешает куртку на крючок. Мало ли, какие тут нынче порядки. Глеб обнаруживается на кухне с очень сложной рожей, задумчиво дымит носом. Батёк не отсвечивает, и ладно.

– Дарова. – Толя плюхается напротив. – Че, как перевоспитание?

Глеб машет сигаретой, всем своим существом выражая недовольство. У него опухшие глаза, как будто не спит совсем и кросс бегает вокруг дома каждую ночь. Изнеможденный какой-то весь, высушенный.

– Нормально. Живой пока. Че пришли, на батю посмотреть?

– Не, мы икону принесли. Ты ж у нас на все руки мастер, надо ее от доски аккуратно отодрать и обратно прилепить потом. – Толик нагло стреляет сигарету.

Глебас внимательно смотрит сначала на него, потом на Володю. Взгляд недоумевающий, полный матных вопросов.

– Вы ебланы? Вы ее че, спиздили?

Черносвитов аккуратно присаживается на краешек стула.

– Мы ее не украли, мы ее одолжили. До утра. Утром надо назад унести, чтоб новый батюшка ничего не заметил. Она проклятая. Я так думаю. – Володя косится на сигареты, но пока держит себя в руках.

– И че вы ее сюда приперли? Я вам че, колдун, расколдую ее бритвой и растворителем? – Глеб встает, подкидывая икону и пристально рассматривая края. – Рогов у него нет, глазами тоже не ссыт, че вы доебались до дедушки…

– У нас прихожане новые проявляют к ней повышенный интерес. Крестятся наоборот, а иногда из нее дед вылезает. Да я сам видел, не смотри ты на меня так! – Володя складывает руки на груди. – Я вечером пошел до храма, а там новый поп альтернативно молится, а потом – раз! – и мужик из нее вылез. Прикинь?

Глеб скептически поджимает губы, постучав по древесине.

– Так уж и вылез. Гришиными байками запахло. Ладно, только тогда пусть Володя ужин нахарчит, жрать охота, стряпню ленинградского светоча я не переварю. Хрючево похлеще зоновского. – Гробовецкий зажигает верхний свет и укладывает икону деревяшкой вверх, принимаясь за работу. Толя ничего не говорит, когда Володя ищет в холодильнике ингредиенты. Раньше такого не бывало, Глеб питался святым духом и ресторанной едой, а теперь – вон оно как. Может, папашино появление не так уж и плохо на него влияет. Анатоль почему-то думал, что Глебаса во все криминальные дела посвятили, ан нет. Жрать учат дома и бабки не тратить. Удивительно. Будь Толя криминальным авторитетом, он бы сыну машину подарил и хату в центре Питера, а не это все.

Возможно, поэтому Толя и не криминальный авторитет.

В комнате мерзко пахнуло растворителем, Гробовецкий чешет края холста бритвой, Володя монотонно стучит по разделочной доске ножом. Толя машет ногами, уперев щеку кулаком, и думает, чем себя развлечь.

– А мы сегодня видели призрака в церкви. Он выскочил из-за алтаря и давай шипеть, как эти, знаешь, насекомые жирные. Про них еще Дроздов рассказывал. – Зевает, хрустнув челюстью.

– Толян, мне уже не пятнадцать, придумай чет новое. Или у вас в Ленинграде все призраков видят? – Глеб не отвлекается, икона медленно поддается.

– Мог бы сделать вид. Гриша говорил, что я теперь тоже колдун, так че бы и не увидеть потустороннюю сущность.

– А Алина говорила, что в церкви живет дух помещика. Она это в книге прочитала, че теперь, тоже колдунья? – Глеб улыбается. – Ее ведь так и не нашли. Уже весь город подняли, как в воду канула. Не хочу прослыть мудаком, который нагнетает, но добром это не кончится. Хорошо, если просто сбежала, но это на нее не похоже.

Толя аж оживляется. Что там с церковью, он не знал, но дух старого сплетника жил в самом Анатолии, сколько он себя помнил.

– А че там случилось? Я так и не понял. Я тогда не смене был, выбежал уже, когда тачка отчалила. Тероев так разорался, что я грешным делом подумал вернуться обратно на завод. – Анатоль сует любопытный нос поближе к иконе, Глеб отдирает ее буквально по миллиметру. Пока ничего не видно, а жаль.

– Алина свалила из больницы, поругалась с Палычем, угнала его тачку и, видимо, сожгла. Саму Алину не нашли. Может, и не она сожгла, там непонятно, от салона мало что осталось. Ищем теперь. И мы, и мусора.

На кухню заходит пахан, усаживается рядом с Глебом, закуривая, тот сразу затихает, молча шкрябая лезвием по клею.

– Да не ссыте вы, я покурю и уйду. Ваши церковные секреты останутся при вас. – От его взгляда Анатолю снова хочется сползти под стол и никогда оттуда не вылезать. – Сильнее наклони, тогда отходить лучше будет.

– А у вас есть опыт в таких делах? – Толик прикусывает язык. Ну и зачем?

– Есть. Переправлять деревяшки через границу накладно, знаешь ли, лучше рулонами. Времена разные бывали.

Анатоль кивает и отворачивается. В кастрюле закипает суп, Володя устало позевывает, видно жалея, что вообще в это ввязался.

– «Плохие времена», «тяжелые времена» – вот что люди не устают повторять, но давaйте жить хорошо, и времена станут хорошими. Мы и есть времена. Каковы мы, таковы и времена, – Черносвитов изрекает это так просто и спокойно, что хочется его пристукнуть. – Это святой Аврелий Августин сказал.

Пахан тихо смеется, откидываясь на спинку жалобно скрипнувшего стула.

– Приятно, что мой сын дружит с образованными людьми. Компания получше наркоманов, а? – Тычет Глеба локтем в бок, тот только зыркает неприязненно. Анатоль решает разрядить обстановку, вставив свои пять копеек.

– Мы не наркоманы, Володя – церковник, а лично я – алкоголик. Но! Я в завязке. Жениться хочу, кому нужен пьющий муж. А что по поводу времен: мне кажется, развал Союза – это своеобразная прививка свободы. Раньше такая жизнь казалось нереальной.

Пахан молча сверлит Толика взглядом.

– А ты знаешь, что такое прививка? Выработка антител к вирусу. Прививка свободы, как ты выражаешься, значит, что потом никакой свободы не будет. Сплюнь. – Вдавливает сигаретный бычок с силой в хрустальную пепельницу. – Вы этого пока не понимаете, но сейчас решается, что будет дальше. Глобально. И если мы проиграем, а они победят, то ты окажешься прав, а мне придется счесть тебя пророком.

Толик сплевывает через левое плечо три раза, стучит по дереву и крестится на всякий случай. Быть правым ему не хочется.

– Можете объяснить? Мне просто интересно, я и правда ничего не понимаю. – Анатоль рассматривает пепельницу, как будто это картина в Эрмитаже. Очень интересно, нужно подумать о смысле композиции.

– Ну, смотри. Если коротко. Есть люди старой формации и новой. Это ты знаешь. С точки зрения криминала есть старое ворье, скованное понятиями, а есть спортсмены. Нам нельзя иметь имущество, идти во власть, руки марать убийствами по беспределу, жениться. Наркотиками барыжить. – Скашивает глаза на Глеба. – Что самое важное: нельзя позволять себе больше, чем требуется. Как в старой песне: полстраны этапники, полстраны конвойники. Мир очень полярный и понятный. Был. А спортсменам можно все. Голодные, выросшие в нищие восьмидесятые, они очень сильно хотят отхватить кусок побольше любыми способами, и, если у них получится, стране придет пиздец. Потому что не может эта биомасса рассуждать выше шкурных интересов, деньги стоят во главе угла. Нашли коммерса и доят, что еще надо. Красные не помогут, они ссут в это лезть, надеятся загрызть победителя. В стране достаточно дембелей, ветеранов Афганистана, бывших работников структур. Все они не сильно образованны и заражены твоим вирусом свободы и вседозволенности, их не волнует, что будет глобально, их волнует новый унитаз и недвижимости побольше. Деньги сегодня, а не на перспективу. Забрать все у всех и никому никогда не отдать. Они считают себя новыми мессиями, носителями правды и чести, но это не совсем так. От убийств нимб не вырастает. – Он поднимается, хлопнув сына по спине. – Я же говорил, что так быстрее пойдет. Бывайте.

Толя провожает его взглядом, задумавшись. Он никогда не различал бандитов и не делил их на касты, бандиты и бандиты. А оно вон как… Да и Глебов батя не сильно похож на тех перцев, которых он видел в Питере, когда был там год назад. Все распальцованные, в дорогих шмотках, машины у них роскошные и цепи толщиной с два пальца. А этот… Мужик и мужик, ну в татуировках, а где весь флер бандитского шика? У тех глаза были пустые, как у мертвых рыб на рынке, а тут все внутренности переворачиваются.

– Сюда идите. – Глеб, наполовину отодравший икону, переворачивает ее на свет. – Дело и правда странное.

Толя с Володей синхронно подрываются. С деревяшки на них смотрит все тот же Николай, аккуратно вырезанный кем-то в дереве, с перевернутым крестом на лбу и свиным пятачком.