– Как ночь прошла? – Папаша вальяжно попивает кофе. – Жалко девочку?

Глебу хочется ему втащить.

– Ты знал, да? Знал, что она дочка мэра? – Глеб медленно опускается на табуретку напротив, забыв, что хотел поесть.

– Знал. Понравилась?

– Очень смешно. И к чему весь этот спектакль? – Глеб складывает руки на груди.

– А это только первый акт. Первая стадия ответов про вилку. В этот раз ты выбрал – в глаз. После второго поговорим. Дай угадаю: пожалел. Молодых, красивых и перспективных всегда жалко. Особенно девочек, особенно с такими данными. Тяга к блондинкам у нас наследственная. – Отставляет чашку со звоном. – Ну, обтекай. У меня дела.

Где Гроб взял ключи, Глеб не спрашивает, но квартира выглядит обжитой. С другой стороны, отцу вряд ли нужны ключи, чтобы куда-то войти.

Уют. Посуда помыта, чистота… Хочется подъебать, мол, воры не работают, но за такое же и по роже получить можно. А держать дом в чистоте не считается западлом. Глеб терпеливо дожидается, когда отец свалит, и идет в свою комнату вскрывать пол. Хуй. Все выгребли, а надежда теплилась. Но это ладно, в гараже лежало на черный день, глубоко запрятанное в Евиной машине. Единственная память как-никак. Глеб принимается наворачивать круги по комнате. Она ведь не сказала, когда придет, скорее всего, вечером, а тут этот блюститель нравственности… Плохо. На двери висит чистенькая ментовская форма, Глеб задерживается около нее, оглядев с недоумением, но решает просто выкинуть этот факт из головы. Бред какой-то. Пожарник, мент… Дальше что?

Он набирает полную ванну кипятка, залезает в воду с головой. От ночи хочется отмыться, содрать с себя кожу. Он не чувствует жалости ко всем наркоманам Линдграда, не чувствует и вины. Они сами виноваты. Почему тогда ощущение, что страшно замарался? Тонкая, вязкая пленка отвращения, как жировой нагар на старой кастрюле: если не знаешь как, то не соскребешь. Должна же быть какая-то лазейка, чтоб быстро избавиться от этой мерзости, собственной никчемности, глупости. Какая-то волшебная химия, что очистит прошлое.

Монотонный день. Дождаться, пока вода совсем остынет, долго бесцельно бродить по квартире, вымыть полы в первый раз в жизни, сесть скрести ножом чугунные сковородки, включить телевизор фоном.

– Милиция Петербурга арестовала сотрудников банковской сети за отмывание денег, проводится проверка…

Чем-то себя занять и не думать, не анализировать, не проваливаться головой в прошлое. У всего есть точка отсчета. Рубильник, переключатель, после которого жизнь никогда не будет, как прежде. И появляется это ощущение «другой жизни», будто это вовсе не ты, не с тобой, а с кем-то другим. С персонажем в кино, с соседом по лестничной клетке. Там – не ты, там твое воображаемое «я» спит, живет, взрослеет, переживает. А когда просыпаешься ты настоящий, самое большое счастье хоть на секунду вернуться в то ощущение беззаботности, когда мир большой и интересный, а ты маленький и любознательный.

Ты снова бежишь от реальности.

В капкане взрослой жизни мир маленький и понятный, а ты – большой и скучный. Перевернутое отражение собственных ожиданий.

Нож соскальзывает, полоснув по руке, Глеб смачно матерится, заметавшись по квартире в поисках аптечки. Перевязывает, идет отмывать руки от крови, но бинт промокает слишком быстро, и кровь льется, льется, вода за ней совсем не поспевает.

К шести часам возвращается папаша, Глеб пялит в телик у себя в комнате. Каждое движение в собственном доме теперь с чувством прицела на затылке. Ощущение, что тебе снова десять, гнетущее напряжение. Мать часто заглядывала в комнату, пыталась контролировать. Ни подрочить, ни в одиночестве побыть. Теперь вот этот объявился… Скоро тридцать, а в своей же хате покоя нет. Глеб решает сменить обстановку. Выходит в коридор, обуваясь.

– Далеко?

– К шлюхам. – Он бы зубы раскрошил от раздражения, если бы мог. – Расписку выдать по возвращении?

– Выдай. – Папаша выглядывает с кухни. – Чай купи, раз все равно сваливаешь. Пользу обществу принеси.

Обществу. Такому обществу только пинок под зад. Глеб выходит в подъезд, прислоняясь к двери и прислушивась. Тишина. Что ж делать-то теперь, зараза. Надо его как-то выкурить на хер, раз сбежать не вариант. Он стучит к Наташе, но она не открывает. Глеб решает вломиться в квартиру и дождаться ее там, потому что домой сейчас совсем не хочется.

Квартира Наташи пуста. Нет ни дорогого ремонта, ни самой девушки, пыль на полу исчерчена шагами. Он в шоке проходится по всем комнатам, не обнаружив ни дорогих кресел, ни вензелей, ни новенького паркета. Типичный советский ремонт, еще старый такой… Ему страшно. Страшно, что он совсем поехал головой. Поэтому он возвращается в подъезд, стараясь унять сбившееся дыхание.

Торопливые шаги отвлекают от мыслей, от вида знакомой белобрысой макушки он давит лыбу. Как удачно.

– Ты че тут? – Она останавливается на пролет ниже, скептически вскинув брови. – Папочка домой не пустил?

Глеб спускается, ласково взяв ее под локоть и вытягивая из подъезда. Кристина не сопротивляется, всем своим видом выражая недовольство. Думать, что Наташа ему померещилась, сейчас не хочется. Как и о возможной болезни.

– Отпусти? – Мягко освобождает руку. – Джентльмен, еб твою мать. Веди, еще час, и я захочу тебя прирезать.

Веди. Хорошо. Он угрюмо топает к гаражам, приглядывая, чтоб не отставала, но Кристина и не думает, только хромать начинает сильнее с каждым шагом. Что же с тобой случилось?..

– Расскажешь, как ногу сломала?

Лицо Кристины каменеет.

– Любопытной Варваре на базаре жопу надрали. Охлади пыл, герой. Ногу не вернуть, карьеру не вернуть, здоровье тоже не вернуть. И семью. У тебя папаша заботливый, хоть и гандон приблатненный. – Она плотнее запахивается в дубленку. – Перчатки бы ради приличия надел, руки все синие. Фу.

– Так че ты, мамаша первый человек в нашем захолустье, батя главврач. Че тебе не нравится? Покайся, в ножки упади, туфельки лаковые поцелуй и живи себе. Полежишь в больничке, откапаешься, нормально будет. – Глеб открывает гараж, дернув на себя тяжелую железную дверь. – На хер по притонам шляешься?

Серебрякова смотрит на него как на идиота. Таким взглядом Чумбоева смотрела на Лебедева. Дурачок, что с него взять, с дурачками даже разговаривать не надо, они на дискуссии не способны.

– Не батя, а отчим. У тебя вода в жопе вообще не держится? Считаешь, что раз тебе батя пизды не ввалил, то теперь все знаешь о семье? – Глеб уверен: Кристина его, очевидно, терпит только ради дозы. В этой стране всем приходится терпеть, не благодаря, а вопреки. Какая ирония.

– Откуда ты знаешь, что не ввалил? – Глеб задирает рукав, демонстрируя перевязанную руку.

– Он тебе культю напильником отрезать пытался? Однако.

– Ты тут подожди, лады? У меня там свои майсы.

Серебрякова закатывает глаза, показав ему средний палец. Вот и договорились. Глеб чиркает выключателем, одинокая желтая лампочка приветственно моргает. Он сразу лезет под капот, воровато оглядевшись. Пальцами в самое нутро, сука, на хер так глубоко затолкал…

– А ведь ты их так и не нашел. – Над Глебом нависает знакомая уже морда. – Даже не попытался. А время уходит, часики тик-так. – Садится на корточки. – Тик, – щелк по носу, – так.

Глеб пялится на потолок колонии, крики из-за стены отдаются болью во всем теле. Удар тока, дрожь в конечностях.

– Почему мы здесь? – шепчет. Он знает каждую трещину, каждый скол на свежепокрашенной стене. Сам красил. Сам рожей своей кривой сбивал.

– А почему ты всегда сюда возвращаешься? Это же твой сон. – Парень чешет свой отвратительный розовый шрам. – Это твоя точка невозврата. Конец твоей семьи.

– У меня нет семьи. – Отворачивается, хочется заткнуть уши руками. Из года в год снова и снова. Крик страшный, хриплый.

– Врешь.

Глеб медленно открывает глаза, пощечины почти ласковые, но ощутимые. Гараж кружится. Улыбающееся лицо отца кажется особенно зловещим в тусклом свете.

– Как дела?

Ярость отдается в груди болючим жалом, хочется пальцами глаза ему выдавить, со смаком, чтоб орал. Глеб ощупывает голову, затылок мокрый, вокруг валяются осколки разбитой бутылки. Вот шалава мелкая…

– Отдыхаю лежу, не видишь? – цедит сквозь зубы. – Ты за мной следил?

– Я? Я кофе пил. Потом решил прогуляться, иду, думаю, как бы мне демократом стать, а тут гараж открытый. И ты лежишь. Отдыхаешь, – папаша ухмыляется. Опять издевается. – Вот тебе и демократия, Глеб Маркович.

Вывод прост и понятен. Наркоманам верить нельзя. Жалеть нельзя, понимать нельзя, проникаться нельзя. Даже если наркоман очень симпатичный и кажется безопасным, за дозу он что угодно сделает.

– А девка где? – спрашивает. Отец в ответ протягивает руку, но Глеб демонстративно отказывается.

– Убежала. Заначку твою прихватила из бардачка, стволы, наркотики, цацки золотые, которые ты под сиденье спрятал. Поимела тебя, получается. Вторая стадия посвящения в дела дилеммы вилки.

– Откуда ты… – Он замолкает, сверля отца взглядом. Ну конечно. Как наивно было предполагать, что они тут ничего не осмотрели. Что гараж этот сраный не нашли, тачку не обшмонали, не вели учет всех его заначек. Папаша рассчитал все, шахматная партия, тонкая игра. Но зачем?

– Тебе решать, что дальше делать. Можешь ее догнать, например. Или сделать выводы, как взрослый человек. Как думаешь, что будет справедливо?

Справедливость. Слово-то какое красивое, блестит на солнце слепящими лучами, всегда где-то там, далеко. Не с ним. Ни с кем из нас.

– Пусть это самый гуманный суд в мире решает, мне срать. – Облокачивается на тачку, дышит тяжело. Как-то совсем неудачно упал.

– Пойдем, дятел.

Глебу хочется съехидничать, что был бы дятлом, бед с головой бы не было, у них же мозги в жидкости. А у него в черепе пусто, только одна извилина уши держит, и та скоро порвется. Он не понимает логики поступков отца. Не понимает и всего этого великого плана по перевоспитанию, наглядной демонстрации пагубности влияния наркотиков на человека. Он залезает в папашину тачку, угрюмо смотрит себе под ноги. Пешком он пошел, как же, держи карман шире. Следил на гробовозке своей, как обычно.

– Можно вопрос?

– Ну.

– Какой вывод правильный? Типа че ты от меня услышать хочешь?

– А ты всегда ответы в конце учебника подсматривал, думать не пробовал? Давай я натолкну тебя на рассуждения. Вот есть человек. У человека есть жизнь, какое-никакое будущее, может, барышня красивая маячит, семейная жизнь. И тут к нему по незнанию попадает волшебное кольцо. Он его наденет – и сразу всем нравится, хрен до колена вырастает, бабы табунами бегают, деньги из воздуха. Заманчиво, а? И за каждый день он расплачивается месяцем своей жизни. И не страшно ему ничего в кольце, он бессмертен и вечно молод. Только через год он превращается в дряхлого старика и умирает, а кольцо переходит к другому обладателю.

– Это потому, что человек ненасытен по своей природе?

– Отчасти. Быстрый результат отбивает интерес созидать. Быстрый кайф – жить.

– И когда ты отказался от своего кольца? – Глеб ухмыляется, подняв голову на отца. В голове что-то щелкнуло.

– В Соликамске. Переламываться от опиума насухую дело не самое приятное, скажу я тебе. Болит у тебя спина —раз! – и все прошло. Несколько секунд. Сложно отказаться.

– И в чем смысл? – Глеб поджимает губы. Есть ли в этой жизни что-то, что отец не прошел?

– Не всегда с болью нужно воевать, иногда с ней приходится жить. Из года в год, изо дня в день. Желание избавиться просто адское, но ты же понимаешь. Если избавишься, то и жизни дальше никакой не будет. Тут вопрос в том, что тебе дороже, чистая совесть и чистая кровь или существование на правах псины, как ты выражаешься. Без боли нет жизни, есть существование. Псина же не видит ничего вокруг, ее ведут инстинкты. Она не понимает, что боль могут испытывать другие собаки.

– А как ты выбрался? Я думал, что это невозможно.

Гроб криво ухмыляется.

– Пусть это останется тайной. Неважно, как я выбрался, важно, что это случилось. Мой шанс начать жизнь заново. Слишком много ошибок, слишком много сожалений. У меня была возможность пожить как человек после первой отсидки, но не получилось.

В голове звенит, Глеб откидывается на сиденье, стараясь не дергаться от каждой дорожной выбоины.

– И как ее звали? – Он не чувствует детского расстройства от осознания, что мама с папой оказались друг другу чужими людьми. Так полстраны живет: встречаются в постели и расходятся наутро по своим собственным мирам.

– Ольга.

– А сейчас она где?

– Понятия не имею, испарилась. Она подарила мне несколько лет своей любви, женщины за такое спрашивают по строгости. Будем считать это моим даром, все исчезают после тюрьмы. Может, умерла, может, просто уехала и живет сейчас где-то с выводком белокурых детей. Но в Ленинграде ее точно нет. Будет забавно, если и она сбежала в этот ваш проклятый городишко, хотя он бы был для нее слишком тесен. Она была… Знаешь, есть такие женщины, которые тебя сразу насквозь видят. И их это не пугает, ибо они гораздо умнее, чем ты. Но это редкость.

– Быть умнее меня не очень сложно, меня даже наркоманка обула. Но я понимаю, да. Мать вообще сама в себе всегда была, не понимаю, как вы сошлись. У нее же на лице написано, что стерва.

– Так в этом весь смак. Любая умная женщина становится стервой, перешагнув определенный порог развития. Это защита у них такая, не стоит осуждать. Им тяжелее, чем нам.

– И при чем тут вилка?

Отец еле сдерживает улыбку.

– Ты уверен, что готов к этому откровению?

– Уверен. – Глеб готов ему сейчас врезать.

– Берешь вилку. И ешь ей. Могу инструкцию по использованию написать, чтоб ты не запутался.

– Никак не могу уловить смысл твоей сложносочиненной метафоры.

– Ну, смотри. Если не углубляться в исторические вопросы и что откуда пошло, то пашу-бхава – это человек, который обречен повторять за учителем, не понимая смысла данных ему ритуалов. Потому что думать своей головой он не умеет, он в нее только ест. И дилемма вилки заключается в том, чтобы не выбирать из предложенных вариантов, а пользоваться по назначению. Но для него это сложно. Ему нужен светоч, авторитет, который скажет, что вилкой-то, оказывается, есть нужно, хотя сам человек об этом с детства осведомлен. Я когда тебя что-то делать заставляю – ты ж сопротивляешься внутренне, ты не согласен. Я тебе говорю: Глеб, надо сделать так и так. Из тебя сразу протестный гной сочится. Но ты обречен совершать ошибки, потому что таково твое бытие. И если я буду тебя беречь своими советами, ты не научишься никогда. Надо выбираться из этого замкнутого круга. А если головой думать не начнешь, так и будешь по чьему-то сценарию играть и удивляться, как же так получается. Но я тебя не виню, у нас большинство людей так живут. Всем нужен гуру, учитель, наставник, священник. Кто-то, на кого они перекинут ответственность за свою жизнь. Но мне бы не хотелось, чтоб ты так жил. Поэтому учись вилкой есть, а не тыкать в непредназначенные для этого места в ожидании, что тебе за это ничего не будет.

– И как мне следовало поступить с Кристиной?

– А ты подумай. Иначе опять не согласишься, а потом будешь скулить.

– Останови машину. Мне хуево.

Черные мушки бегают перед глазами, тошнота подступает к горлу, Глеб сжимает кулак.

Кулак врезается в скулу, держат крепко, но он волком смотрит на дверь. Знакомый уже парень стирает кровь с костяшек, неодобрительно качает головой.

– Вот я сейчас дверь открою, а он там уже в приступе бьется. И что ты сделаешь? Спасешь его, убив этих двоих уголовников? Нет, так дело не пойдет. Если бы ты взял вину на себя, то вас бы вдвоем не посадили, он был бы жив. Так почему ты возвращаешься именно в этот момент?

Глеб продолжает вырываться, ему нужно, нет, необходимо открыть эту чертову дверь, потому что он знает, что будет дальше. Знает в мельчайших подробностях.

– Да что мне сделать, чтобы ты отъебался-то от меня? Это мой сон. Это мои воспоминания, не твои.

Парень кивает, задумчиво чешет нос, глядя будто сквозь него.

– Я же тебе все объяснил. Ты мне укажи на преемника, а дальше я сам справлюсь. Хорошо?

– Да в чем преемника, я не понимаю…

Парень приближает свое лицо к его, смотрит широко распахнутыми глазами.

– Бремя мое чтоб нес. Вот как помрешь, так поймешь, а пока нельзя. Ты ж еще живой.

Над ним нависает очередное лицо. Глеб уже начинает привыкать просыпаться в незнакомых местах с непонятными людьми, это ж приключение, стиль жизни практически. Возрастной мужик с тонкими нитями морщин вокруг глаз, зубы гнилые, прокуренные, бородка козлиная.

– Жив? Жив. Мы тут вам не поможем, невралгия. Нужно в специализированное учреждение. – Мужик отходит, Глеб смаргивает, опознавая приемный покой. Отец стоит в отдалении, сцепив руки в замок, слушает молча. Блядство. Вот не было этого гандона старого, не было и приступов.

– Может, таблетки какие попить? Хоть что-то. Мы же не в каменном веке.

Мужик закатывает глаза, отряхивая белый халат.

– Вы, может, и нет. А мы – очень даже. Препаратов нет, оборудования нет, мы мало чем сейчас отличаемся от бабок-знахарок, препараты вам нужны серьезные. При неверном подборе побочки будут катастрофические, я на себя такую ответственность брать не буду. При всем уважении, вам нужно хотя бы на ЭЭГ. Снимок сделать, может, у него опухоль в мозгу.

Опухоль. Хорошо бы. Тогда просто застрелиться, и дело с концом.

– Я вас понял. Встать можешь?

Глеб поднимается на локтях, встает показушно, чуть покачнувшись. Живем пока, живем. Сегодня пережить, и уже будет успех. Он облокачивается на отца, и они медленно плетутся к выходу из больницы, Глеб ее за время своего пребывания выучил как свои пять пальцев. Тогда тут была Алинка, это скрашивало, а теперь… А теперь непонятно, что будет дальше.

– Тебя так затрясло, что я решил сразу в больницу ехать. Такое бывало раньше?

Глеб молчит, ногой пиная дверь.

– Неважно.

– Важно. Может, тебя наркоманка по голове огрела и это стало началом конца. Я ж не врач, я не могу тебе корректную версию выдать.

Глебу тяжело об этом говорить. Тяжело вспоминать, как он сам игнорировал похожие симптомы у совсем еще мелкого брата, уговаривал каши побольше есть. Он просто растет тощим и слабым, потому и колошматит его, как на морозе. А Глеб вон кашу ест, и все с ним хорошо.

Макс в нем нуждался. Тянулся к нему, искал одобрения, мать на него столько надежд возлагала, маленький светлоглазый мальчик с ангельской улыбкой. И материнским ядовитым характером. Потому он и был любимчиком, а Глеб так, первый блин, который комом традиционно. Макс был весь в нее, очень мягкое, правильное лицо. Макс носил ее фамилию. Макс был маменькин сынок и мамина гордость.

Макс первый полез в криминал, а Глеб так, чтоб мелкий не присел по глупости. Было в нем вот это желание лучшей жизни любыми способами, которое в самом Глебе проснется гораздо позже. Материнское наследие, фамильная склонность к легким путям и быстрым деньгам. Но мать была осторожна, а они… А они были мелкие и тупорылые. Лебедев тоже Макса оберегал как мог, Толик вообще очень доброе существо, ему лишь бы слабых защитить и успокоить. Но в ту ночь на дело с ними не пошел, сослался на бабушку. Может, эта старая ведьма чуяла что, но по этапу пошли Макс с Глебом, а Лебедев остался пинать мяч в одиночестве.

Вернулся Глеб уже один. Нелюбимый, неправильный сын. Он должен был успеть, должен был полезть под нож и защитить, но не успел. Или просто струсил.

– Глеб? – Отец останавливается.

– Да знаю я, что это такое и чем заканчивается. Толку-то. Ну сдохну скоро, кому какое дело. Прикопают за оградкой и забудут, нихуя хорошего в жизни не сделал.

– Это ты зря. Я тебе поставлю памятник безымянному дятлу, все пацаны с района будут конфеты таскать.

Глеб давит смешок.

– Я не боюсь умирать.

– Все не боятся, пока не начнут.