Глеб сидит в холле с вещами, рядом сонно клюет носом Серега. Серегу послали за его выпиской, как будто он маленький и сам ее не заберет, а еще не знает, как добраться до дома. Цирк.

– Да не горбись ты, дура! Че ты нюни распустила? Щас бумажку заберем и в роддом на сохранение поедем. Не приедет он к тебе, у мужчины на первом месте он сам, на втором – друзья, а уже потом ты со своим пузом. Ты это себе в голове отложи, иначе не получится у вас хорошего брака. На хер ему к тебе на роды приезжать? Младенцы в первые дни красные, как вареные раки, ничего красивого. Неча мужика травмировать.

Глеб провожает взглядом дородную тетку, ведущую под руку молоденькую беременную девушку.

– Во дает, хорошо бы бабам это в школе преподавали. – Кузьпелев аж просыпается, высморкавшись в рукав. Глеб смотрит на него со смесью сожаления и отвращения.

– Ты совсем дурачок, да?

– А ты типа умный. Баба нужна как предмет мебели. Как в кино, не бывает в жизни.

– Тебя мама совсем не любит? – Простой вопрос вводит Серегу в состояние ступора. Он моргает несколько раз, подключившись к сигналам из космоса, открывает и закрывает рот.

– А тебя будто бы любит. Умник. Вот ты и решил весь город своей хуйней потравить. – Лицо Кузьпелева смурнеет, брови сдвигаются, в голове яростно копошится какая-то неведомая доселе мысль. – Ну ниче, щас папаша тебе даст пиздюлей, сразу поймешь, как мужиком быть. А то всю дорогу как телка бешеная себя ведешь.

Глеб бы врезал ему, да только не хочется опять расшаркиваться перед папашей, какого хуя он снова влип в историю. Может, это и был хитрый план? Стравить его с последним подельником, достать то адреналиновое чудовище, которое он прячет глубоко в себе? Трудно сказать. Хорошо бы несколько дней просто провести в тишине, чтобы обдумать план действий, с постоянно меняющимися вводными в больнице этого сделать не получилось. Серега тычет его локтем, и они синхронно поднимаются, увидев за стеклянной дверной вставкой черную машину. На этот раз отец приехал на новеньком «Чероки», совсем не по понятиям, зато с элементом бандитского шика. Серега кивает и удаляется, пока Глеб забирается на переднее сиденье.

– Рассказывай. – Отец чуть щурится, будто бы ждет чего-то определенного. Глеб недоуменно разводит руками. – Это ты дочь мента надоумил Тероеву тачку сжечь?

– Че? – Глеб выпадает в осадок. Алина, твою мать…

– Допустим, я тебе поверил. – Отец ухмыляется. – Посмотрим, кто ее первый найдет, мы или красные.

Глеб не отвечает. Он надеется, что его тоже пошлют искать Алину и он успеет найти ее первой, инициативу при таком папаше проявлять опасно. Хотя…

– А может…

– Нет, – Гроб обрывает его сразу, пока машина выезжает со двора. – Не может. Получше тебя поисковики есть. У тебя сегодня особая миссия, Глеб Маркович. Будешь испытывать на себе все стадии ужасов пашу-бхавы.

– А можно на русском, пожалуйста?

– Ладно, давай совсем для дебилов. Знакома ли тебе еще с зоны дилемма про вилку в глаз?

– Ну.

– И что ты выбрал?

– Ничего.

– Так не работает.

Глеб замолкает, ткнувшись лбом в стекло. Свою участь он принимает с полным смирением, понимая, что сбежать не получится. Дилемма вилки, твою мать… Хоть бы Алинка – дура малолетняя – к бате своему попала, машину-то за что? Ладно Тероев, нашла с кем якшаться, но тачка, тачка что сделала? Папаша сворачивает налево, хотя дом в другой стороне. Глеб устало прикрывает глаза. Почему нельзя без приключений? Минут через пять машина останавливается рядом с подъездом с уродливым рисунком желтой утки.

– И какой план?

Отец вытаскивает сигареты, вручив одну сыну, вторую закуривая.

– Щас девка придет, зовут Кристина. Пойдешь с ней. Твоя задача на сегодня – выжить. Утром можешь вернуться домой, если не сдохнешь. Будем считать это проверкой на прочность.

Глеб не возражает, только ноги зажили, а уже обучение началось. Выкует из сына мужика, гандон старый. Из подъезда выглядывает белобрысая макушка, Глеб смотрит на отца, тот кивает. Ладно. Медленно выходит из машины, девка машет ему, он добивает сигарету до фильтра и идет вперед. Кристина совсем тощая, кости наружу торчат, ключицы готовы прорвать кожу. Героинщица. Взгляд острый, смотрит исподлобья, в кармане наверняка прячется заточка.

– Готов? – Девка делает несколько шагов назад в темное нутро подъезда, Глеб хочет обернуться, но не решается, отец и это за слабость может принять. Он бодро топает за героинщицей, запах удивительно противный, как будто тут с десяток котов живут. Кристина семенит впереди, движения резкие, рваные, она вертит головой, не доверяя своему слуху. Интересно, как давно она сидит? Чистенькая такая. Останавливается перед железной дверью, стучит шифром, прижимаясь ухом. Глеб догадывается, что его ждет дальше, но пока не хочет в это верить. Не настолько же папаша отмороженный, что отправил его на сутки в притон? Открывает им мелкий пацан, глазами-блюдцами на Кристину лупает, косится на Глеба с недоверием.

– Тимочка, – ее лицо сразу светлеет, актриса какая, – он сегодня с нами побудет, это мой друг, он никого не обидит.

– Он черный. – Мальчик выпячивает нижнюю губу и отходит назад. – Под твою ответственность.

Взрослого из себя корчит, какая прелесть. Кристина проскальзывает внутрь, оглядевшись напоследок, Глеб делает последний смрадный вдох и шагает в темный коридор. Свет тут только с висящей на проводах кухонной лампы, обои вздулись пузырями, а кое-где оторваны до самой штукатурки, в одинокой полосе света клубится пыль вперемешку с дымом. Кристина идет вперед, не раздеваясь, Глеб не отстает. Он раньше не бывал в таких местах. Знал, что они есть, но присутствовать не доводилось. В конце коридора дверь в гостиную, справа – еще одна дверь, там должна быть спальня. Типичная планировка для Линдграда. Кристина проходит в комнату, в которой совсем нет мебели, окна занавешаны темной тканью, брезгливо отпихивает лежащие тела и устраивается в углу, на одном из свободных матрасов. Глеб несмело присаживается рядом, пытаясь разгадать замысел отца. Просидеть тут двадцать четыре часа, чтобы что? Посмотреть на наркоманов? Так он их насмотрелся.

– Че, провинился и папаша решил тебе экскурсию устроить? Траву попробовал? – Она смотрит насмешливо, как на маленького мальчика, который случайно забрел в избушку злой ведьмы. – У богатых свои причуды, а?

– Нет. Хочет, чтоб я посмотрел на последствия своих решений. – Ему неуютно и брезгливо, но терпимо. Наркоманы вокруг лежат в тотальном отрубе, но когда проснутся… Вот тогда жара и начнется. Больше ты не сбежишь от реальности, закроешь глаза – будешь слышать. Закроешь уши – будешь ощущать запах.

Глеб задумывается, когда он в последний раз испытывал счастье. Не может вспомнить. Навязчивая забота о себе вытеснила его, сделала мир пресным, а ужас вокруг – привычной декорацией. Хитрый старый гандон, все продумал.

– Да ладно тебе, у вас, мажоров, все не как у людей. Я знаю. Обучение в Москве, хорошая тачка, квартирка в центре города. Что, не так? – Она скалится желтоватыми зубами. – Переживает папашка, что кушаешь плохо и с дурной компанией связался, решил научить тебя жить. Типично.

– Нет, хочет, чтоб смотрящий на районе перестал «гречку» таскать, ты почти угадала. – Глеб возвращает ей ухмылку, Кристина удивленно прикрывает рот.

– Да ну! Так это тебя у мусарни валяли и выкинули с должности? Ай да герой, уважаю. – Она шлепает ладонью по плечу. Выжженые волнистые волосы, бледная кожа, в темноте комнаты она кажется слепым белым пятном. В такие летучие мыши ночью врезаются. – Весь этот старый свет не должен мешать новому поколению жить, а? Теперь ты свободен. Поздравляю.

Если бы. Глеб не считает свое положение свободой, скорее тотальной несвободой, в тюрьме такого контроля не было. Вроде иди куда хочешь, а на деле – везде глаза и уши. Вздумаешь сбежать, так сразу вернут.

– А ты образованная, а? Старый свет… Сама-то как докатилась?

Кристина пожимает плечами, разваливаясь на матрасе.

– Как-как, дали шприц и пообещали кайф в нужный момент. Мне тогда надо было, у меня вся жизнь прахом пошла, а дальше уже слезть не смогла. Из дома меня выгнали, когда начала в комиссионку продавать вещи, теперь тут живу. Приторговываю, когда есть чем. В последний месяц совсем гайки закрутили, теперь только у мусоров есть, а с ними, сам знаешь, шутки плохи. Смотрящий. – Смешок. – Че, насмотрел?

– Насмотрел. Лучше бы свалил из этой клоаки. – Глеб вытягивает ноги, чуть подвинув лежащего неподалеку торчка. – И че? Так и будем тут сидеть?

– А ты думал, мы тебе тут карточный турнир организуем, как в колонии? Можем вмазаться, мне как раз скоро будет надо. Если бабки есть, я не гордая, тебе вторую дозу продам. У нас, понимаешь, развлечение одно. Некоторые еще потрахаться любят, но я брезгую, при всем уважении. Тебя ж скинули, значит, было за что. Может, ты больной.

Кристина поднимается и легкими прыжками преодолевает препятствие из разбросанных тел. Видно, что слегка прихрамывает, но от этого ее движения не становятся менее плавными, воздушными. Она быстро возвращается с дубленкой в руках, Глеб завороженно смотрит, с какой легкостью она приземляется рядом с ним. Ее присутствие здесь иррационально, неправильно, ошибка судьбы.

– Могу задать вопрос?

– Можешь. – Кристина достает из кармана сигареты и кидает на матрас. – Че?

– Дубленка твоя? Или украла?

– Конечно, украла.

Врет. Точно врет.

– Не украла. – Он мягко улыбается. – Дорогая вещь. Откуда у тебя?

Кристина дергается, как от удара током, морщит нос и хмурит брови.

– Из прошлой жизни. И не будем об этом.

Но Глебу не страшно, ему интересно. Хочется вытянуть из нее крупицу правды, все равно развлечений никаких.

– У всех есть прошлая жизнь. И кем ты была тогда, до наркотиков? Танцовщицей?

Девушка пинает его, молниеносно выхватывая заточку и приставив к горлу.

– Твой папаша мне уже заплатил, так что я могу пырнуть тебя и свалить отсюда. Понял?

Глеб свистяще смеется, глядя в светлые серые глаза. Ее аж потряхивает от ярости, ему бы стоило бояться, но страх не приходит. После отца уже ничего не страшно.

– Не можешь. Танцовщица. Вот почему ты так двигаешься. Только прихрамываешь. Неудачный перелом? – Он с легкостью перехватывает ее запястье, отводя от своей шеи. – А потом крушение всего и героин. Логично, а? Ты явно не из бедной семьи, но в Линдграде состоятельных не так много… Как твоя фамилия? Или мне узнать?

Кристина дергает рукой, у нее недостаточно силы, Глеб заворачивает тонкое запястье с лезвием ей за спину.

– Давай говори. Как твоя фамилия?

Он понимает, что делает ей больно, но она, должно быть, привыкла к боли. Любопытство берет свое.

– Серебрякова.

Глеб разжимает руку, присвистнув.

– Да ла-адно. Дочка мэра? И почему я тебя никогда раньше не видел… Куда она тебя сослала? Кан-кан танцевать? Сальсу? Что?

Она не отвечает. Глеб понимает, что больше ничего не добьется.

– Ладно, прости. Я даже школу не окончил, за угон сел. Так что ты не ссы, не тебя одну тут жизнь поебала. – Он протягивает ей руку в примирительном жесте, но Кристина равнодушно делает вид, будто не заметила. Она роется в рюкзаке, достает шприц и ложку. Глеб знает, что будет дальше, и поэтому отворачивается. Когда белокурая макушка валится к нему на колени, Глеб аккуратно укладывает ее в более удобную позу. Серебрякова, какой сюрприз! Лицо ее матери висит по всему городу, а дочка ночует в притоне. Что, неужто прав был Андрей Палыч и власть делает из людей чудовищ? Не отправить на лечение, а просто отпустить…

В комнату заходит Тимка, тащит за руку пьяную женщину с вываливающейся из декольте грудью. Он тычет пальцем на скрюченное тело в углу, женщина расталкивает двух бугаев с черными венами на руках.

– Этого давайте.

Глеб молча наблюдает, как мужики проверяют у тела пульс и, равнодушно пожав плечами, идут открывать окно. То, что там жмур, он уверен на все сто, инстинктивно прижимая Кристину к себе. Она, небось, и не такое видела, но она сейчас кажется ему единственным проблеском света в этой зловонной яме. Ему не жалко их, ему жалко ее. Сколько героина, который лично он привез, она себе вколола? У нее ведь могло быть будущее. Наркоманы всегда казались ему маргиналами, слабыми существами, но она… Спорт, танцы, то, чем занимаются с детства, это же стальной характер должен быть. Выдержка, которой у него самого нет.

На улице потемнело, окно открывается с хрустом срываемого скотча. Жмура раскачивают и выбрасывают в свободное плавание, пальцы сжимаются на плече Кристины. Сука. Он знал, что выносят в подъезд, Кузьпелев ему такое рассказывал, но чтоб так…

– Че, страшно?

Кристина шевелится, перевернувшись на спину. У нее все еще слегка расфокусированный взгляд, но она выглядит явно более довольной.

– Не страшно. А мусора не заинтересуются?

– Ага, будут весь подъезд шмонать в поисках, двери нам выбьют к утру. Дыши. Всем похуй.

Глеб откидывается на спину, прикрывая глаза. До утра бы дотерпеть. Он не может сосредоточиться, ему снова мерещатся шаги, хотя в комнате все лежат.

Квартира встречает пустотой и звенящей тишиной. Хочется заполнить ее звуками, поэтому Глеб идет на кухню, гремит посудой, включает радио и телевизор. Ничего не помогает. Тонкий шлейф материнских духов все еще витает в воздухе, ему хочется сжечь все напоминания о ней. Он разбивает несколько тарелок, они просто выскальзывают из пальцев, несется в комнату, оставляя чайник кипеть. Все семейные альбомы, он должен спрятать все, чтобы не было соблазна. Из комода выпадает фотография, Глеб присаживается, чтоб взять ее и разорвать, но останавливается, часто задышав. Нет. Он не сможет. Эта должна остаться.

– Скучаешь?

– Вставай, алло! – Щеку обжигает пощечина, Глеб сонно моргает, перед ним испуганное лицо Кристины. – Валим. Валим-валим-валим.

Он ничего не спрашивает спросонья, но слышит с улицы вой ментовских мигалок, это протрезвляет лучше ледяного душа. Подскакивает, несется к выходу, зачем-то затормозив у кухни, где толпятся люди. Он поднимается на носки, и его чуть не выворачивает прямо себе под ноги, мальчишка лежит в луже собственной крови, вспоротый и голый, женщина голосит рядом. Твою мать. Глеб хватает Кристину за руку, действует на инстинктах, вой сирен совсем близко, а значит, через дверь они не успеют. Тело быстрее мыслей несется прочь. Рядом стоит старое историческое заброшенное здание, можно попробовать перепрыгнуть. Там бичи на крыше часто устраивали сход, Кузьпелев их гонял периодически, дверь заваривал, а они через крышу пробирались. Хуй с ним, что на этаж ниже, лучше отбить ноги, чем присесть за убийство. Бичи смогли, и они смогут. А посадят, бесспорно, его, менты его сейчас должны ненавидеть после выступления отца. Он несется наверх, понимая, что это их единственный шанс. Тут уже папаша не спасет от решетки. Глеб пинком выбивает дверь на крышу, оглядываясь. Быстро подходит к краю, смотрит вниз: высоко. Оборачивается на девушку.

– Мы будем прыгать.

Она шипит, выдирая руку.

– Нет. Я не буду, нет. – Мотает головой, ее колотит паника. – Лучше в женскую колонию, чем прыгать.

– Серебрякова, у нас нет выбора. Тебе там не понравится. – Он встряхивает девушку за плечи, глядя в глаза. – Я буду держать тебя за руку. Все будет хорошо.

Он дышит вместе с ней, видел этот прием в кино. Кристина смаргивает подступившие слезы, истерически мотает головой.

– Нет, я не могу, я боюсь. Я не буду прыгать.

– Ты же танцовщица, ты в хате с легкостью перелетала через всю эту шваль. Ты что, никогда не прыгала?

– Прыгала. Но я больше не смогу, нет. – У нее дрожат губы, слезы чертят соленые дорожки на розовеющих щеках. – Ты не понимаешь, я сорвусь. У меня нога…

– У тебя паранойя. Давай вместе, а?

– Нет. Сначала ты, я должна убедиться, что не сдохну. – Она нервно посмеивается. – Тебя не жалко.

Складно. Глеб пожимает плечами, отходит и с разбега сигает на крышу соседнего здания, больно приземляясь на пятки. Тяжело выдыхает, задирая голову.

– Видишь, живой. Давай быстрее.

Кристина мешкает, вцепляется пальцами в волосы, издавая тонкий жалобный звук.

– Ты меня поймаешь?

– Поймаю.

Она отходит от края, Глеб нервно жует губы, готовясь ко всему. Только бы не сорвалась. Доходить начинает только сейчас, но на адреналине, как обычно, тело действует быстрее головы. Серебрякова вылетает с крыши, у Глеба перехватывает дыхание. Почти идеальный шпагат. Руки раскинуты и заведены чуть назад, не желание покрасоваться, привычка, натренированная годами. Видно, что давно не занимается, но это неважно. Магия момента заканчивается, когда Кристина валится на него, он плюхается на копчик, болезненно ойкнув. Серебрякову колотит крупная дрожь.

– Ну, видишь? Все хорошо.

Она поднимает на него огромные блестящие глаза, коротко кивнув.

– Менты точно знают этот путь. Нужно уходить. – Сипит. Они быстро отряхиваются и бегут к выходу, Глеб прихрамывает, с легкостью взламывая массивный замок. Дальше по проторенной – бегом по лестницам, через разбитое окно на улицу и скрыться во дворах. Они останавливаются через две улицы, пытаясь отдышаться. Серебрякова раскраснелась от бега, такая живая, улыбается.

– Это был отличный перформанс, но нам пора прощаться. Я забыла там рюкзак. Мне теперь пиздец. Дозы нет, бабки твоего пахана тоже там остались.

Глеб поддается внезапному порыву жалости.

– Приходи ко мне. У меня есть.

– Ты же не колешься. – Она подозрительно щурится.

– Я же был дилером. В другой жизни. Приходи ко мне на Руставели, я тебе дам. Просто так, за то, что помогла.

Она мнется, явно раздумывает.

– Хорошо. Договорились. У меня ручка есть, – она вытаскивает из дубленки, – на руке напиши, а то забуду.

Глеб чиркает адрес ей на ладони. Сука, совсем размяк.

– А кем была ты?

Серебрякова мнется, пряча ручку в карман.

– Балериной.

И растворяется в утренней дымке.