Привет!

С радостью встречу тебя на вокзале. Знаешь, я понял, как сильно соскучился, правда. Будешь мне с церковью помогать, папа обещал тебе проповедь почитать про твоих чертей. Думаю, что тебе пора обратиться в веру, но, если не захочешь, я не обижусь. Хочу уже лично обо всем поговорить, хватит бумагу марать.

– Милостиве Господи! Приими днесь о рабе Твоем Тихоне теплую молитву мою сию и воздай ему воздаянием Твоим за труды и попечения воспитания моего в вере и христианском благочестии…

Свечи потрескивают, освещая старую икону в копоти и олифе. Лик Христа почти не виден, только глаза, Володе кажется, что они ясные, как в старые времена. Вечерняя служба только закончилась, после смерти батюшки нового так и не прислали, Володе пришлось в Петербург ехать, чтобы сообщить прискорбную весть. За неимением батюшки службы проводил он сам, хоть и не по чину еще, а людские грехи кто-то до Господа донести должен, не перестанут же они грешить, пока не приедет новый поп. Он обязательно дождется, а потом начнет готовиться к поступлению в семинарию. Устал от Линдграда.

– …тебе славу возсылаем со Отцем и Святым Духом, и ныне и присно и во веки веков. Аминь.

Володя крестится, отворачиваясь. Он так и не дал себе возможности погоревать, только молился всю ночь после «эксгумации», не проронив и слезы. Зря. Теперь постоянно на глаза соль наворачивается, хорошо, что прихожане понимающие, вопросов не задают.

– Володь, тебе бы постоловаться. А то с утра ничего не ел. Я там сушеную липу заварила, давай, а?

– Нет, теть Варь, спасибо, но я не хочу.

Варвара была женщиной неопределенного возраста, большого веса и огромного сердца. Трогательное улыбчивое лицо, портит ее только тонкая полоска шрама на щеке. Говорят, муж бывший порезал. Из средств на приход часть выделялась ей: она трапезную для хора, рабочих и служителей организовывала и стабильно каялась в чревоугодии каждую субботу. Бог протестов не выражал, грехи отпускались.

– Зря ты так, скорбь дело благородное, но еда силу дает. Ты вон какой тощий стал. – Варвара коротко вздыхает. – Но как знаешь. Я в трапезной оставлю, хоть домой заберешь.

Он садится на одну из деревянных скамеек, всматриваясь в икону. Парадокс веры в том, что Господь никогда не отвечает, как бы ты к нему ни взывал, а ежели начал, то это повод задуматься, не полежать ли в убогом доме. Про охочие до человечины трупы бывших батюшек в Писании написано не было, как с ними взаимодействовать тоже. Гриша, замеченный в колдовских науках, инструкцию давал, да только не по-божески это. Нужно найти объяснение.

В Бога Володя веровал с ранних лет, сомнения в Его существовании у него не было. Папенька покойный считал сына святым, потому что в детстве тот умел наложением рук хвори излечивать. Сам Володя помнил это смутно, но что было – уверен однозначно. В ангелов и бесов вера так же была крепка, только раньше казалось, что человеческий разум не может осознать их, потому и не видит, а теперь… А теперь слишком много вопросов и слишком мало ответов. Ежели покойный может встать, значит, и бес в тело вселиться может, а ежели бес может, то и глас Господа услышать возможно. Только как его отличить от гласа шизофрении? В реальности душевных расстройств Володя также не сомневался. И если горит куст и слышен голос, это Господь говорит или же стоит проверить, нет ли у ближнего проблем с водочкой и курением вдали от маменьки? Да, проблема куста крайне волнующая.

Варвара машет и покидает храм, Володя остается в одиночестве, достает блокнот. Он давненько завел себе привычку записывать все, о чем думает, чтобы впоследствии оценивать самого себя.

Когда Спаситель воду в вино обращал – это было чудо. Жаль, что не осталось рецепта, сейчас бы не помешало. Кризис веры было бы славно переждать в кабаке, только денег на этот самый кабак не водится, к сожалению. Батенька часто говорил, что иногда напиться – лучший способ обрести чудо, может, на него таки ангел снисходил и поделился сей мудростью людской.

Как скорбь трансформируется в ужас? Одно состояние превращается в другое, как на уроке химии в колбе происходит реакция. Неужели отец был грешен настолько, что земля его не приняла? Отторгла, выплюнула, заставив жить, продолжая разлагаться. Было ли в его душе столько черноты, что его даже в аду не приняли? Ужасная мысль. Все тайны остались с ним. А когда нашли расчлененный труп… Боже, за какие прегрешения это с ним могли сотворить? Упокоился ли он теперь окончательно, или придется отмаливать его грехи до конца своей жизни?

Ручка соскальзывает, порвав бумагу, Володя давит матерок. Не в храме Божьем такие изречения должны звучать.

От безрадостных мыслей Володю отвлекает девушка, зашедшая в храм. Тоненькая, лицо мягкое, четко очерченные розовые губы, круглые, испуганные глаза, волосы заплетены в две аккуратные косички. Володя наблюдает за ней с интересом, но она, кажется, его пока не замечает. Встает спиной к алтарю и давай креститься левой рукой наоборот, поклоны отвешивать в пол. Сие действо вводит потомственного диакона в замешательство: как же это, спиной да наоборот? Но мешать пока не рискует. У нее закрыты глаза, губы шепчут молитву, в храмовой тишине слышно только невнятное бормотание. Девушка шумно выдыхает носом, разворачивается и направляется к иконе Николая Чудотворца, замирая и вперившись в нее взглядом. Из кармана вытаскивает огарок свечи, поджигает и тычет в подсвечник огнем вниз.

Странно.

И ведь не выгонишь ее, дом Божий даже для самых отчаянных грешников должен быть всегда открыт. Володя поднимается, делает несколько шагов к незнакомке, она испуганно вздрагивает и оборачивается.

– Я вас не заметила, – голос высокий, почти детский, – Извините. Я опоздала на службу и…

– Все хорошо. Господь всегда здесь, даже если у вас работа допоздна. – Он ободряюще улыбается. – Вы не местная, да? Так не принято.

Обвинить барышню в колдовстве он не может, никаких доказательств нет, да и настоящих колдовских традиций Володя не знает, мало ли что там в модной эзотерической литературе пишут.

– У нас в дерёвке все так делают. Я из Шимвери. – Она улыбается приветливо, широко. – Никогда не слышали?

– Нет. Это далеко?

Девушка пожимает плечами.

– Не очень. Через речку, в старом лесу.

Из города Володя выезжал только в Тихвин и Петербург, мечтал побывать в Москве, но пока не получилось. Соседние деревни его не особенно интересовали, маленькие, с каждым годом жителей все меньше, вся молодежь уезжает в город.

– Так неправильно. – Черт их знает, этих деревенских, как у них заведено. – Я могу показать.

– Научите?

Володя разводит руками, ежели желание молиться столь сильно, то как отказать заблудшей душе. Он показывает девушке крестное знамение, та повторяет, глазами хлопает в удивлении.

– Вы из старообрядцев?

– Я? Из бегунов. Но я хочу в городе жить, у нас даже электричества нет. У меня правильно получается? – Она яростно крестится еще несколько раз, продолжая улыбаться.

– Да, просто отлично. Попробуйте у алтаря, только лицом. И свечку хорошо бы перевернуть.

Девушка покорно выполняет его просьбы, Володя довольно кивает. Вот, еще одной заблудшей душеньке покой перед сном.

– Спасибо вам. А причастие завтра?

– Завтра.

Она кивает, поправляя старенькую пушистую шаль.

– Спасибо вам, батюшка. Завтра увидимся. Как вас зовут?

– Владимир, но у меня сана еще нет, я так, на замене. А вас?

– Дарья. Юродивая Дарья.

Володя облизывает губы, провожая ее взглядом. Надо было побольше выспросить, может, кто еще в город нагрянет, а он и не в курсе, какие у них там обычаи. Огарок свечи, поставленный Дарьей, тухнет с шипением.

Спать он остается прямо в храме, сны снятся беспокойные, будто руки черные к нему тянутся, но дотронуться никак не могут. Он просыпается несколько раз, прислушиваясь к звукам: только ветер подвывает на улице да колокол тихо стонет. Под утро ему снится отец, серьезный такой, будто и не умер вовсе. Смотрит и молчит. Володя хочет ему что-то сказать, но не может, изо рта ни звука не вырывается, как ни старайся.

– Володь, ты чего здесь?

Он открывает глаза, моргает несколько раз и узнает Варвару. Та с полной корзинкой просвирок стоит в недоумении, одни глаза блестят в полумраке.

– Задержался. С девушкой заговорился на ночь глядя, – поднимается, хрустнув спиной. Подрясник теперь весь мятый, зараза, позориться придется из-за собственной глупости. Варвара отставляет корзинку на стол и присаживается рядом.

– Девушка – это хорошо. Вот станешь батюшкой, матушка всяко нужна, а ты всегда совсем один. А кто такая? Я ее знаю?

Володя мотает головой, трет покрасневшую щеку, пытаясь прийти в себя.

– Раньше не видел. Она из этих, старообрядцев вроде. Из деревни какой-то приехала, я не слышал. Ты знаешь, может, где Шимверь? – Задумчиво берет просвирку и крутит в пальцах, раздумывая, не согрешить ли перед причастием. Все равно ж отпустят, а обморочная служба не сильно поможет в их сложном деле донесения правды о Царствии Небесном.

– Так оттуда еще до революции все уехали. Не знала, что там и сейчас кто-то живет. Чудеса. Ты поешь, Он простит.

Володя решает, что есть в ее словах здравое зерно, и сует просвирку в рот, начиная жевать всухомятку. Кагор на голодный желудок крайне небогоугодное дело, надо сказать, а воды со вчерашнего дня нет. Он поднимается, покачнувшись, хватается за стол, чтоб не рухнуть в голодный обморок. Говорила Варвара: поешь вечером, нет, все мысли о высоком, а о теле забыл.

– Может, отменим службу? Тебе нужно поесть и отдохнуть, один за всех отдуваешься. Божий ты человек, Володя, люди все поймут. Ну покопят еще с недельку грехи, ничего страшного.

– Не скажи, теть Варь. Вдруг Страшный суд завтра, а у них грехи не отпущены. – Комната кружится перед глазами, он медленно вдыхает-выдыхает, решив, что еще парочка просвирок не помешает для хорошего самочувствия.

Воскресная служба проходит тихо, народу в храме достаточно, даже вон Андрей Павлович – святой человек! – пришел вместе с подельниками. Вчерашняя знакомица стоит в компании двух парней, тихо перешептываясь; она крестится как надо, а они так же, как вчера, – наоборот. И кучкуются все у Николая Угодника, дался он им…

После причастия Володя чувствует себя вымотанным. К нему подбегает Варвара, румяная, улыбчивая.

– Володь, там это. Батюшку прислали, отдохнешь наконец. – Она берет его за руки и трясет от избытка чувств.

Вовремя. Как говаривал Андрей Палыч, Бог не фраер, все видит. Они идут в трапезную, где во всю уже отрываются хористы, уплетая за обе щеки вареную картошку и запивая остатками кагора. Пахнет сдобой. Новый батюшка аккуратно стрижен и имеет ухоженную черную бороду, его внимательные синие глаза с интересом оглядывают присутствующих.

– Вы отлично справились со службой. Редко встретишь диакона такого таланта. Отец Иоанн, в миру Ярослав Алмазов. – Протягивает руку. Отец Иоанн выше с полголовы и заметно шире в плечах, Володя снова чувствует себя недостойным церковного сана; священник должен внушать благоговение, а не желание накормить. Да и бороденка пока больно хлипкая. Надо слушать Варварушку и задуматься над пропитанием, не монах же он, чтоб хлеб с водой употреблять.

– Владимир. – Кивает. Запах картошки с маслом сводит с ума. – Я могу передать вам все дела завтра утром? Мне нужно отдохнуть. Варвара введет вас в курс дела с финансированием и пожертвованиями. – Присаживается на скамью, заботливая тетя Варя тут же сует ему в руки тарелку с едой. – В одиночку тянуть целый приход очень трудно. Я рад, что вы приехали.

– А я-то как рад. – Расправляет плечи. – Сто лет тут не был. Конечно, вам стоит отдохнуть, но вы не переживайте, я возьму на себя все изнурительные обязанности.

– О, вы местный? – Володя жует медленно, маленькими кусочками. – Может, и отца помните?

– Нет, это было очень давно. Я был молод и хорош собой, гораздо лучше, чем нынче, – усмехается.

Кто-то и сейчас довольно неплох, а только прибедняется. Напрашиваться на комплимент – грех, гордыня! Закончив с обедом, он скомканно прощается со всеми, накинув на плечи здоровую отцовскую куртку и отправляется домой. Яркое солнце слепит глаза, привыкшие к полумраку церкви, до дома Володя добирается быстро, крайне небогоугодно содрав с себя одеяние и направившись в кипяточную ванну. В голове роятся, жужжат мысли, ухвати любую из них за хвост – укусит. Не похожи они на старообрядцев… Не похожи. Может, секта какая, их нынче со всех дыр повылазило, только ловить успевай.

Шимверь… Такое знакомое название, слышал что-то однозначно, но где? Когда? Непонятно. Картошка лежит в желудке камнем. Володя долго рассматривает трещины на потолке, пока вода совсем не остывает. Нужно поговорить со старухами, они любовно складируют сплетни, рассортировывая их у себя в голове. Это гораздо важнее, чем таблетки по часам. После истории с отцом ему важно не пропускать ни единой детали, как будто это стало доказательством того, что черные силы постоянно пытаются пробраться в храм и сломить веру. Как там Гриша говорит? Бесам нравится на кресте.

Без отца в квартире образовалась пустота, которую не получалось заполнить ни иконами, ни молитвами, ни даже вкусной едой. Есть не хотелось вообще, каждое утро он заставлял себя вставать и что-то делать, а теперь, наконец, у него даже формального повода нет, ведь есть новый батюшка, который разберется со всеми вопросами прихода. Логическая цепочка ведет его к монашеству, но и тут засада: жить на хлебе и воде дело, конечно, богоугодное, но надолго ли его хватит без сладкого чая и друзей? Друзья занимали в его сердце совершенно особенное место, где-то на уровне любимых кровных родственников. У всех, кроме Алины, какие-то проблемы с родителями: у кого умерли, у кого пропали. Сумасшедшие старухи Анатоля и Гриши тоже не внушали доверия, как образец для подражания. Володя чувствовал за них некую ответственность, ибо, что такое добро, он понимал очень четко, а вот они – нет. Считают его святошей – пусть. Зато бережно относятся друг к другу спустя время, а он помогает им сохранить таинство и теплоту душевного человеческого тепла, хоть они все и живут разными жизнями.

В дверь настойчиво звонят. Володя с грустью поднимается из горячей ванны, накинув на бедра старое серое полотенце, и шлепает мокрыми пятками по линолеуму. За дверью обнаруживается Анатолий, чем-то крайне обеспокоенный и взволнованный. Попомнишь черта.

– Привет. Я зайду? – Сцепляет руки в замок. Володя молча сторонится. – У меня дело к тебе. Я на кухне подожду. – Толя проскальзывает в коридор и удаляется. Хочется ткнуть Анатолию между лопаток, чтоб не горбился, но в нравоучители Володя пока не годится: больно мал. Он возвращается в ванну, вытирается и натягивает домашние штаны с майкой. Лебедев на кухне уже раскурил первую сигарету, организовав пепельницу из кружки с водой, лицо задумчивое и полное непривычно тяжелых мыслей.

– Короче. Я понял, что, может, Гришу зря выгнал, стыдно теперь. Он хоть и дебил, но брат. Ну контузило слегка, хули с него адеквата требовать. Я все никак не могу подступиться к разбору старухиных вещей, мне кажется, что я не готов к тому, что там найду. Не в том смысле, что там будут детские кости и высушенные птичьи головы, просто мне не по себе. Как твой батя, кстати? – Видно, что от последнего вопроса Анатолий совсем тушуется.

– Ну… Гриша прав оказался. Он мертвый ко мне приходил, никакое это не чудо. Нет, чудо, конечно, только наоборот. Они с майором от него избавились, он милиционера угробил и их чуть на тот свет не отправил. Просто знаешь… Я до сих пор не могу понять другое. Если зло существует в материальном мире, почему материального добра я не видел. Он же в церкви службу отвел, и никакая длань Господа не помогла. – Без спроса вытаскивает сигарету из пачки, закуривает. – Его останки после той ночи нашли за кладбищем, экспертиза подтвердила, что он умер под Новый год. Но ты же сам его видел, и я его видел, он ходил, разговаривал. В итоге дело закрыли, решив, что это какой-то сумасшедший просто осквернил могилу и расчленил, но я-то знаю. Я той ночью видел, как он за ними погнался. Я видел норы вокруг могилы, из которых он вылезал.

Толя присвистывает, нахмурившись.

– Ладно Гриша, но ты туда же… Хотя, признаюсь честно, в Новый год от него странно так попахивало, вел он себя не то чтобы адекватно. С медицинской точки зрения этому объяснения нет? – Толя и сам знает ответ на свой вопрос, но не спросить не может: он из них всех единственный старался найти рациональное объяснение.

– Нет. Я был бы рад, будь оно, но увы. – Сигарета с шипением падает в воду. – На все воля Божья.

Лебедев фыркает. Привык уже.

– Думаешь, Всевышний тебя испытывает? – Начинает аккуратно, стараясь не отпустить какую-то саркастичную реплику. Уж больно хорош Анатоль был в добром сарказме, редко отказывал себе в удовольствии его применить.

– Уверен. Во всем есть непостижимый замысел, осознать который мы сможем гораздо позже. – Володя правда в это верит. Чем дольше живет, тем больше понимает, что никаких случайностей на этой земле нет, только закономерная последовательность замысла верховного сценариста, ежели так рассуждать. И не всегда его сюжеты хороши и логичны, иногда бессмысленны и беспощадны.

Уголки губ Анатолия дергаются. Да, ему всегда было забавно слушать про промысел Господа, только в храм все равно ходит. На всякий случай, мало ли, вдруг вечная жизнь и правда существует. Авось зачтется.

– Ты с Гришей помирись, он совсем заблудший, ты же знаешь. Колдовство еще никому хорошо не делало. Чай? – Володя наливает воду в белый эмалированный чайник, вглядываясь в синий газовый цветок. Он был уверен, что об Алине есть кому позаботиться, Глеб вон с Андреем Палычем в храм по воскресеньям приходит иногда, тоже под присмотром, а Гриша… Это Гриша.

– Помирюсь, давай без нотаций. Я уже убегаю, мне на работу пора, я теперь в «Роскоши» тружусь. Почти заработал Катьке на кольцо, решил человеком стать. Вечером приходи, если время будет. – Толя поднимается, пожимает руку. Что занимательно: от Лебедева больше не пахнет спиртным, смерть бабки позитивно на него повлияла, хотя сама мысль об этом не очень праведна. Володе было искренне ее жаль, но смерть однажды заберет всех. Смирение с этим фактом помогает не забывать о мирских делах.

До вечера Володя успевает переделать все домашние дела, постирать, отдраить полы, приготовить какой-никакой ужин. В труде Бог познается. Отец часто говорил, что очень важно найти правильную женщину, которая подходит тебе по духу, и не сметь осуждать, если вдруг у нее было странное прошлое. Все же Мария Магдалина не была монахиней, а уверовав, стала святой. Святую жену Володя не хотел, но пока что ту самую встретить не получилось. Все было как-то… Слишком. Слишком накрашенные барышни вызывали у него страх не соответствовать, ибо такой даме нужны деньги, которых у него нет. Женщины постарше казались оптимальным вариантом, но частенько их нагоняло прошлое, как с первой подружкой Глеба случилось, например. Девочки его возраста либо уехали из города, либо были в отношениях, а те, что помладше, не привлекали совсем. Можно, конечно, подкатить к Отеговой, но и она была для него слишком яркой: страсть к красной помаде и экстравагантному поведению намекали на большие запросы, хотя модельной внешностью Алина не обладала от слова «совсем». И все же был в ней свой шарм, понятный не каждому.

С собой к Анатолию он берет суп в термосе, зная, что этот растыка никогда себе сам ничего нормально не приготовит. Любит ли Толя щи, он не помнит, но надеется, что противиться не будет. Конечно, не рецепт из «Роскоши», но чем богаты. Когда у друга болит душа, ему обязательно надо принести что-то вкусное, сразу и смысл бытия появляется, и философский спор на тему курицы и яйца перестает терзать. В России первой точно была курица, с нее мяса больше. Способ поддержки, который работал из года в год со всеми, поэтому просвирки в храме раздавали бесплатно. Володе иногда казалось, что если бы он не стал попом, то пошел бы в повара. Вот там людям радость доставлять придется нонстопом, очень благое занятие.

Володя бодро чешет к церкви, решив заглянуть и поговорить с отцом Иоанном. Ему самому не хватало духовника: отец исполнял сразу несколько функций в его жизни, и новый вектор собственного развития придется искать без его мудрых советов, но обязательно сверяясь с курсом церкви. Вечерняя служба кончилась час назад, у храма нет никого, кроме жирного кота, судя по ухоженности, явно домашнего. Володя поднимает его на руки, почесав за ушком. Можно оставить в приходе до утра, может, хозяин завтра найдется. Двери крепко заперты изнутри, Володя хмурится, остановившись. Странно. А как же залетные верующие, приходящие вечером, чтобы помолиться один на один? Он крепче перехватывает пушистый кошачий курдюк, чтоб не утек, и подбирается к окну. Отец Иоанн стоит к нему боком, отвешивая поклоны иконе Николая Чудотворца и… крестится левой рукой. Точно так, как это делала вчерашняя посетительница. Его рот открывается и мнется, но молитвы отсюда не слышно, Володя приникает к стеклу, сощурившись. Кот в руках перестает мурчать и активно вырывается, работая когтями и зубами, сжимается и вытягивается всем телом, пытаясь получить свободу.

– Тише ты, Божья тварь. – Крепче прижимает к себе. Кот мурчит и злобно потрескивает, чтоб не расслаблялся, жалкий человечишка. Коли взял на себя тяжкий труд чесать, так чеши нормально, не отлынивай.

В полумраке кажется, что по церкви мечутся тени, но это всего лишь подергивания свечного огня. С такого ракурса икона будто почернела, стихли звуки вокруг, даже кот замолк, уставившись немигающим взглядом прямо в окно. Громкий смешок прямо над ухом. Володя вздрагивает и вертит головой, чуть животину из рук не выпускает, попятившись назад. Рядом с отцом Иоанном появился старик, положив ему на голову широкую ладонь. Откуда он? Это галлюцинация, или он только что увидел, как святой вышел прямо с образов?

Святой ли…