Алина молча курит, сидя на лавке, Гробовецкий рядом крайне задумчив и весьма неприветлив с самого утра. Не с той ноги встал: болезный, бледный какой-то, осунулся еще больше, чем до этого. Закат вчера был такой красивый, оранжевый, как апельсин в новогодний вечер, очень яркий, в последние мгновения окрасивший город алым цветом. Она не помнит, как уснула, но проснулась полностью разбитой.

– Че с рожей опять? – Алина оглушительно чихает. Гробовецкий закидывает одну тощую ногу на другую, в пижаме и куртке это смотрится весьма комично, и медленно выдыхает дым. Манера Глеба рисоваться Алину раздражала, хоть она к ней и привыкла, каждый раз хотелось надавать по тыкве. Нашел, блин, перед кем.

– Устал. – Глеб тушит бычок в залитое растаявшим снегом мусорное ведро.

– Ты ж спал до обеда, че устал? – Она сильнее запахивает шубу, холод начинает стремительно щекотать.

– Устал. Не знаю. Пойдем, а, заебало тут яйца морозить. – Он поднимается, галантно подавая руку, Алина принимает ее без восторга, и они медленно плетутся ко входу в больницу. Через час выписка, потом приедет папаша, и начнется аль-скандаль с матушкой, в котором участвовать не хочется. Маменька на людях держалась изо всех сил, но дома-то она ей устроит по первое число.

– Короче. Я пораньше свалю, прикроешь? Мне надо с Андреем переговорить.

Тероев, кстати, так больше и не объявился. Поматросил и бросил, даже не полимонив, Алина чувствовала какую-то жгучую, колючую обиду за это, потому что она ему вроде как жизнь спасла, а он прислал один вшивый букет роз и больше ничего. Ни книжки, ни записки. Да пусть он себе эти розы засунет туда, куда на зоне дерут.

Гробовецкий кивает и уходит в свою отдельную палату для блатных, Алина молча заходит к себе, начиная переодеваться и собирать вещи в массивную черную спортивную сумку. Матушка привезла.

– Тебя выписывают? – Соседка зевает, прикрывая рот рукой. Ей это не особенно интересно, просто хочется сунуть нос в чужие дела.

– Выписывают. Приятно было познакомиться. – Алина закидывает сумку на плечо и выходит, оглядываясь на предмет наличия любопытных медсестер. К счастью, в отделении никого нет, все на обходе, поэтому она быстро выбегает за дверь и сразу вниз по лестнице, чтоб никто увидеть не успел. Оказавшись на улице, Алина понимает, что денег у нее нет, зло выругивается и решает дойти пешком. Не маленькая, не замерзнет.

Весенний город все так же сер и скучен, луж стало больше, клиентуры в травматологии прибавилось вдвое. Классическая мартовская история: вечером лужи превращаются в лед, и горожане, задержавшиеся на работе, резво ломают себе конечности, а особенно удачливые – голову. Алина сразу сворачивает во дворы, бодро шлепая по лужам и размышляя, что она вообще скажет Андрею. Какого хрена? Что случилось? А почему не пионы? Предъявить ему нечего, он вообще не обязан ей ничего объяснять, у бандитов там дел достаточно и без нее. Она слышит, что по улице едет кто-то с мигалкой, инстинктивно нагибаясь и тут же мысленно давая себе подзатыльник. Не во дворах же едут, глупая.

До «Роскоши» добирается минут за тридцать, ей все время мерещатся шаги по пятам, будто отец все предвидел и походкой жулика крадется по лужам в рыбацких сапогах. Алина дергает дверь, только сейчас понимая, как неподобающе выглядит в спортивках, шубе и со всклоченными волосами под здоровой меховой шапкой. И опять не накрасилась, может, он и не узнает ее без макияжа…

«Спокойно, все не так плохо с твоей луноликой мордой», – думает про себя Алина, останавливаясь посреди пустого зала. Из колонок играет идиотская попса, за баркой сидит накачанный джентльмен, натирает стаканы.

– Тебе чего? – Он насмешливо оскабливается. – Вечером приходи, днем заявки на работу не рассматриваем.

Алина с грохотом скидывает сумку на стул и садится напротив, стараясь не паниковать.

– Я к Андрею Павловичу. Мне нужно с ним поговорить, – выпаливает, пытаясь прожечь барную стойку взглядом. Бесполезное занятие.

– А мне нужен секс с принцессой Дианой, не все мы получаем то, что хотим. Андрей Павлович до вечера не принимает, человек серьезный, сама понимаешь. Да и по твоему делу можно со мной переговорить, кастинг пройти, так сказать. – Он валится на барку, заглядывая в глаза. – Тебе бы, конечно, схуднуть, и на вип-клиентов подойдешь. Килограммов на пятнадцать. – Обворожительно улыбается. Обворожительно для протокольной рожи в розыске. Лицо Алины каменеет, она прячет глубоко в себя все сомнения и панику, нагло вытаскивая из чужой пачки сигарету.

– Уже. Мне нужно поговорить уже. – Поджигает, обильно выдыхая дым в лицо своему неприятному собеседнику. Отец говорил, что с подобными субъектами надо разговаривать четко и без лишних эмоций, они, как гиены, чуют кровь и слабое место; обязательно вцепятся, если дрогнешь. Мужик хмыкает, отстраняясь.

– А ты прожженная, а? Нихуя типа не боишься? А если я скажу тебе нет, то что? Накрошишь на меня пеплом? – Он издевается, возвращаясь к натиранию стаканов.

– Нет, нажалуюсь папе.

Мужик всплескивает руками.

– А папа у нас кто? – Голос слегка сюсюкающий, с нотками злой иронии. – Нет такого папы, который заставит меня это сделать.

Алина сжимает зубы, пальцы впиваются в фильтр, чуть не переламывая его пополам.

– Отегов Абрам Вениаминович. Я же сказала: уже. – Она приподнимает бровь, когда мужик, цокнув языком, отставляет стакан и молча удаляется на кухню. Страх куда-то улетучивается, такая маленькая, такая глупая, а все равно победа. Хоть и не очень честным способом, а кто тут честный? Андрей появляется минут через десять, сонный, помятый, у Алины очень стойкое ощущение, что она сильно не вовремя заявилась, но пути назад уже нет.

– Привет. – Тероев садится рядом, машет рукой, ему тут же заваривают чай. Бармен с очень неоднозначным видом семенит туда-сюда, шевеля бровями с каким-то явным намеком. Она не знает, что сказать, но Андрей жестом старого шулера вытаскивает из-за спины розу. – Я сам хотел с тобой поговорить, но все как-то времени не находилось.

С одной стороны, она была в восторге от легкости их общения, от мистического книгообмена, но ведь они друг другу ничего не должны. Тероев не проявлял никаких знаков внимания, кроме попыток побеседовать на пространные темы, и сейчас она ощущает себя очень глупо. С другой стороны, чувство собственной неуместности с каждой секундой усиливается.

– Я думаю, что нам стоит прекратить наше общение и походы по библиотекам. Это ставит тебя и репутацию твоего отца под удар, – Тероев говорит спокойно, отстраненно.

Алина шумно выдыхает воздух. А чего ты ждала? Предложения руки и татуировки? Логичный конец нелогичного взаимодействия. Она сжимает розу в ладони так сильно, что шипы прокалывают кожу, но боли не чувствует. Бессильная ярость захлестывает с головой. Ей обидно даже не то, что ее отвергли, а то, что отвергли, так и не разобравшись, что она за человек, как будто ее родители определяют ее как личность. Роль дочери начальника милиции из биографии не смыть, это всегда будет следовать за ней бледной тенью в этом городе. Тероев кидает на барку пачку сигарет и связку ключей от машины, Алина молча пялится на них, пытаясь подобрать слова.

– Извини, что поставил тебя в неловкое положение. И спасибо, что не сказала отцу про Питер. – Он разводит руками, мол, финита, гуляй, девочка. Алина переводит взгляд на цветок, бутон алый, свежий, сожмешь – захрустит. Она собирается что-то сказать, но в следующую секунду уже лупит Тероева розой по лицу, с трудом останавливая занесенную в очередной раз руку.

– Не извиню! – Вскакивает, шарит глазами по помещению. Хочется в него чем-то кинуть, и совершенно плевать, что там дальше будет, потому что боль первого разочарования неугасаемым пламенем жжет под ребрами, хочется ее выпустить и разнести тут все к чертовой матери. Андрей тоже поднимается, по взгляду видно, что хочет как-то ее успокоить, но совершенно не понимает, как именно. Алина отбрасывает цветок и хватает со стола ключи, стартуя к выходу. Тероев не бежит за ней, Алина вырывается на воздух; слезы крупными каплями текут по щекам, идея разбить машину приходит сама собой, как будто это поможет выпустить все, что кипит внутри. Будь она в здравом состоянии, отругала бы себя за столь детскую и глупую мысль, но сейчас ей хочется разрухи и хаоса, а еще в BMW, говорят, отменные подушки безопасности.

Тачка приветственно пиликает, Алина дергает ручку – по ощущениям, чуть не вырвав с мясом, – и садится за руль, поворачивает ключ в зажигании. На дороге кто-то оглушительно громко сигналит, машину качает, но девушка не обращает на это внимания. Она выезжает с парковки, резко затормозив напротив столба, из ресторана выскакивают мужики, орут, но она криво выруливает через клумбу, тачка шкрябает днищем о бордюр и выезжает на дорогу, и тут уж Алина позволяет себе вдавить газ в пол. То, что она угнала тачку у вора, не волнует ее сейчас совершенно, мозг в тотальной отключке, хочется сделать гадость из серии «назло маме отморожу уши». Алина выворачивает на дорогу за город, мысль, что тероевские бандиты едут за ней, не отпускает, поэтому тачка летит в направлении леса. Времени мало, надо успеть сделать хоть какую-то пакость; детское чувство безнаказанности и ощущение собственного бессмертия, ведь даже бандитская перестрелка получилась лишь приключением, не больше. Будет что рассказать детям в старости.

Алина тормозит резко, чуть не влетев лбом в руль, машина поворачивает в лес, медленно двигаясь между деревьями и выезжая, наконец, на пустырь. План доехать сюда казался ей блестящим, только что делать дальше она не придумала. Быстро роется в бардачке, не находя ничего подходящего. Он же бандит, почему нет ни ножа, ни пистолета, только документы на машину? Обидно. Она вылезает на воздух, тяжело дыша, и зло пинает колесо, тут же заскулив. Вот ведь… Из спортивной сумки вытаскивает сапоги на каблуках, которые были на ней, когда ее из Петербурга привезли в больницу, бьет каблуком по лобовухе несколько раз; каблук не выдерживает и ломается.

– СУКА! – Швыряет сапог в кресло. – Да ломайся ты, мразь!

Стекло не внимает ее мольбам, второй каблук переламывается после пятого удара. М-да. Даже трещинами не пошло, жалкие сколы то тут, то там. Алина шарится по машине в поисках хоть какого-нибудь инструмента. Ее осеняет: багажник! В прошлый раз все самое интересное лежало там. Канистра, антифриз, масло… Жалко, что калашникова нет, хоть бы душу отвела, придется довольствоваться тем, что есть. Алина выливает чуть жидкости из канистры, опознавая бензин, что придает некоторое воодушевление: девушка обильно плещет им в салон. Сжечь машину за разбитое сердце, которого никто и не пытался добиваться, это, конечно, верх абсурда, но сейчас кажется наилучшим решением проблемы. Как жить потом в этом городе, сколько придется расплачиваться ей или ее отцу… Мысли слишком взрослые и здравые. Она подумает об этом позже.

Пафосным движением Алина выкидывает зажигалку, не хватает только сигареты для крутости. К ее глубокому сожалению машина не взрывается, в фантазиях это был бы эпический финал отличной истории… Хождения по библиотекам? Алина разворачивается, двигается к лесополосе, как вдруг понимает: сумка-то в машине осталась.

– Блять! – От злости аж взвизгивает, подпрыгивая на месте. Вызволять свои вещи уже поздно: салон полыхает, вместе с ним шмотки и сломанные лакированные сапоги. А еще там были вручную нарисованные открытки от Володи и пожелания скорейшего выздоровления, вот за них обидно. Алина всхлипывает и по-детски ревет, пряча лицо в грязных ладонях, от ярости аж трясется. Она плетется в направлении леса, машина за спиной чадит темным дымом, она останавливается у дерева, обняв ствол и начиная в него реветь. Сергей Есенин бы гордился.

Алина чувствует себя самой несчастной девочкой Линдграда, подавляемые годами эмоции льются из глаз, текут по щекам ручьем боли и непонимания. Мать бы сказала, что она с жиру бесится, только с жиру ли? Вечное вранье, попытка встроить себя в правильную парадигму советского прошлого, обтесать свою личность под социально одобряемый конструкт. Стоило ли столько лет себя стачивать, чтобы за месяц все это разрушилось? Попытка обрести свободу, набить шишки, натворить глупостей, чтобы узнать, что такое жизнь. И что она не милостива ни к плохим, ни к хорошим. У нее в конце школы была установка: сделаешь все правильно, отучишься, найдешь порядочного парня, и твоя жизнь, считай, сложилась, а у двоечника Васи, работающего слесарем, наоборот. Только двоечник Вася счастлив за станком, счастлив с сиськой пива у подъезда, счастлив, лапая подружку на дискотеке за выпирающие части. И не волнует его смысл бытия и закономерность, по которой все работает, а Алина, которая все сделала правильно, обнимает березу и размазывает по ней сопли, пока сзади горит тачка вора в законе. Есенин бы удавился от такой метафоры.

И кто дурак после этого?

Гриша вон тоже все сделал правильно, а родители и бабка все равно умерли, армия все равно произошла; Глеб, избравший кривую дорожку криминала, несчастен ровно в той же степени, в которой несчастен Анатолий, трагически потерявший семью и высосанный бабой Шурой. И хоть у Глеба мать жива, а толку-то от нее? Сбежала устраивать свою личную жизнь, вырвалась на свободу. О папаше и говорить нечего. Алине не хочется в сорок лет проснуться, понять, что вся жизнь была кошмарным сном, и бросить все, за что она к тому моменту возьмет ответственность, чтобы немного пожить для себя. Детей жалко, как ни крути. Да и будут ли они у нее вообще, дети? Она знает точно, что не хочет стать такой, как мать. Правильной до зубовного скрежета, осуждающей собственных детей, хотя обязана любить. Не вопреки и не благодаря, а просто за то, что ребенок есть.

Занятая мыслями о несовершенстве планеты, Алина не замечает, как темная тень падает на березовый ствол.

– Ты чего натворила?

Она оборачивается, с удивлением обнаруживая рыжего Саню, санитара из больницы. Его лицо выражает искреннее беспокойство, Алина расслабляется.

– Плачу, не видишь? Жалею себя. Ты-то как меня нашел?

Санитар чешет затылок, виновато улыбнувшись.

– Я и не искал. У меня родители в частном секторе живут, пришел посмотреть, что в лесу горит, а тут ты. Зрелище, надо сказать, необычное. – Он разворачивается, хохотнув. – Такую машину убить… У тебя теперь, наверное, будут проблемы.

Алина крепче обнимает березу, преисполнившись любви к земле Русской.

– Будут, но это не твое дело. Запрут дома опять, будет скандал, – недовольно бурчит, щекой смазывая известку со ствола.

– Тебе есть где остановиться? Я могу помочь, если хочешь.

Зачем Сане проблемы, Алина не знает, но в больнице он казался добрым и отзывчивым, хоть и слегка потерянным. Все про дореволюционные книги беседы вел, цитировал Достоевского. Своеобразный он мужик, но милый.

– А если найдут? Это Тероева тачка, он, наверное, очень расстроится, – всхлипывает, жмурясь, чтоб снова не начать плакать.

– Новую купит, у воров денег достаточно, они же профессию не просто так выбирают. – Саня кладет ладонь ей на плечо, ободряюще сжимая. – Пойдем, Алин. Автобус с конечной как раз до моего дома ходит, уверен, что скоро сюда приедет милиция.

– Паспорт покажи, маньячина, тогда подумаю. – Она жмурится. Вдруг он не Саня, а какой-нибудь Ваня и его подослали злодеи. Мотивов она пока не придумала. Увы, Саня оказывается Саней, Галлером Александром Валентиновичем тысяча девятьсот шестьдесят пятого года рождения из города Тихвина. Какой же отстой.

Она покорно кивает, отстраняясь от дерева с некоторой тоской. Она могла бы остаться жить в лесу, питаться живыми белками и сосать ежиную кровь, обнимать деревья… Утопия, конечно, она даже силки делать не умеет, а ежа не догонишь так просто, быстро бегает, падлюка мелкая. Саня уводит ее к деревянным домикам, Алина периодически срывается на тихий плач, не в силах сдержать эмоции. Сесть в автобус, отвернуться ото всех и смотреть невидящим взглядом в пространство. Они трогаются в центр, мимо проезжает несколько милицейских машин, Алину трясет скорее по инерции, потому что внутри звенящая пустота. Ей страшно подумать, что теперь будет, что скажут родители, как сильно ей прилетит от Андрея… Саня толкает ее в бок локтем, но скорее ласково, чем агрессивно, они выходят из автобуса и сразу сворачивают во дворы.

Квартира не блещет ремонтом и достатком, в Линдграде все квартиры похожи одна на другую, от планировки до выбора обоев: все это застряло где-то в семидесятых, когда у народа появилось хоть немного денег и открылся первый магазин мебели. Отец говорил, что нужно было иметь связи, чтобы не стоять в очереди годами… Как хорошо, что эти времена прошли и теперь есть все, только никто не может себе это позволить. Капитализм провел уравниловку получше социализма.

– Можешь спать в спальне, я в гостиной обитаю. – Рыжий радостно улыбается. – Будешь чай?

Алина шмыгает носом и кивает, вешая шубу на крючок.

На кухне находится пачка сигарет, и она без спроса тащит одну, тут же закуривает. Рыжий копошится у плиты, болтает о чем-то, Алина даже не слушает. После сильной истерики хочется лечь и никогда не просыпаться, а не анализировать произошедшее.

– Алина? Алин. – Саня смотрит с неприкрытым беспокойством. – Все будет хорошо, не переживай ты так. – Мнется, как будто хочет обнять, но медлит.

– Я и не переживаю. Я хочу отоспаться и найти себе временное прибежище. Тебе два рта тянуть накладно будет, а на работу я выйти не могу, сразу найдут.

Рыжий садится напротив, положив ладонь на ее ладонь, заглядывает в глаза внимательно, ободряюще улыбаясь.

– Оставайся. Мне не накладно. Поверь, я что угодно достать смогу, если будет надо, ты только не плачь.

– А вдруг ты маньяк-извращенец?

Санитар давит смешок, отстраняясь.

– Тогда я бы тебя в лесу изнасиловал, чего медлить. Там бы и расчленил, а потом у старух на участках прикопал. Эх ты, а еще дочь начальника милиции, не знаешь толк в настоящих маньяках.

Алина невольно улыбается. Саня слишком добрый для маньяка, да и она не королева красоты, чтоб ради обладания ее телом кто-то попытался пойти на такое преступление. Она отчего-то уверена, что насилуют только худых и в коротких юбках, а таких, как она, просто убивают. Может, это и неправда…

– Расскажи мне. – Откидывается назад, упираясь спиной в подоконник. Саня задумывается притворно, а потом округляет глаза.

– Насиловать надо старушек. У них есть квартира и золото, а еще они не будут сопротивляться. Может, попросят потом добавки…

Алина смеется, отмахиваясь. Дурак.

– Мне кажется, что насилуют только красивых. – Нервно выдыхает дым, руки трясутся, а в груди пусто-пусто.

– Неправда. Если бы насиловали только красивых, меня бы точно изнасиловали, но я, к сожалению, мечта старушек, а им меня не догнать.

Алина закатывает глаза. И дались ему эти старухи.

– Как скажешь. Если захочу над тобой надругаться, то предупрежу, так что не переживай. Мне нужно помыться и поспать, желательно часов двенадцать. Будешь насиловать – не буди.