В больнице пахнет лекарствами и хлоркой. Гриша мнется на пороге отделения, сетка с апельсинами впивается в пальцы, оставляя след. Он толкает ветхую деревянную дверь и идет вдоль палат.

– А где Гробовецкого найти? – обращается к первой попавшейся медсестре. Та ничего не отвечает, только устало машет в конец коридора, Гриша кивает ей и идет дальше. Последняя дверь приоткрыта, парень заглядывает внутрь, на кровати сидят Глеб с Алиной и рубятся в дурака.

– Надо же, живой! – Глебас расплывается в довольной лыбе. – А я думал, что ты сдох.

Гриша кисло улыбается, намекая на уместность шутки.

– Не сдох. Удивительно, что ты все еще жив. – Двигает со скрежетом деревянный табурет к кровати и садится, кинув апельсины на карты. – На, ешь. Поправляйся.

Глеб с их последней встречи еще больше осунулся, став похожим на скелетоподобного призрака последнего панка, даже без фирменной кожанки он выглядел достаточно небрежно, настолько, что это можно было назвать его особенным шармом, а не неряшливостью.

Гробовецкий подцепляет сетку двумя пальцами.

– Украл? Признайся.

– Ага, прямо на рынке у Шамиля из-под носа вытащил. Такой ловкости рук у меня нет, уж прости. Что, помотал тебя этот пахан неслабо, а? – Глеб в ответ лишь неопределенно мотает головой, будто отгоняя дурные воспоминания. Как бы он ни старался, но что-то неуловимо изменилось, как будто опытный механик подкрутил в его неспокойной лохматой голове агрессию, даже взгляд стал другим. Такой обычно бывает у человека после сильных эмоциональных потрясений.

Отегова щурится на него, поднимает ладонь, чтобы Глеб не отвечал.

– Как у меня дела, ты спросить, конечно же, не хочешь. Так вот, докладываю: лежу с огнестрелом, все зажило, но папаша очень злится, что я сбежала в Петербург и поймала пулю, поэтому мы с Глебом Марковичем рубимся в карты и вспоминаем тебя недобрым словом целыми днями. – Русые волосы всклокочены крупными колтунами, она абсолютно не заботится о своем внешнем виде, как будто специально напрашивается на расческу и отчитку, это считывается и в мятой больничной одежде, и в нестриженных длинных ногтях. Впрочем, этот спектакль, кажется, не по Гришину душу, поэтому комментировать он не осмеливается. Мало ли что там бесит старого Отегова, Алинина война за независимость длится не первый месяц.

– Меня? А меня за что?

– А почему нет? – Девушка недовольно дергает плечами. – Ты к нам не заходил. Даже не позвонил, не узнал, жива ли я там вообще.

– Да у меня телефона в доме нет! Там свет появился только недавно. Привыкла со своим папашей-мусором на всем готовом жить, я вон перебиваюсь с работы на работу. – Гриша прикусывает язык. Грубовато вышло.

Гробовецкий с интересом псины, почуявшей добычу, жадно вдыхает носом воздух.

– Чуешь, Алина Абрамовна, чем пахнет? Пиздежом. Он опять нам врет, – и довольный своими выводами складывает руки на груди. – Говори давай, где был.

Гриша сжимает и разжимает кулаки. Устраивать исповедь очень не хочется, но и замалчивать перед друзьями такие вещи было бы не совсем честно. Он и так достаточно играл в молчанку, теперь вон сколько проблем с пониманием.

– Я Тероева штопал. – Хмурится. – У него потеря крови была сильная. Уж не знаю, что там в этом вашем Питере случилось, но что-то явно грандиозное.

Алина с энтузиазмом кивает.

– Очень! Но мы тебе не расскажем, пока ты не поделишься, как из работника ларька дорос до врача. – Когда Отегова улыбается, у нее всегда образуются ямочки на круглых щеках, она становится особенно трогательной и милой, мальчишки велись на эту ее улыбку всей компанией.

– Ну я снова. Это. Как бабка моя. Нойдовством, короче, занимаюсь. Взвары ему делал, мази всякие, щас бегает, как новенький. Уж не знаю, на кой он ко мне приперся, но пришлось выручать, раз так.

Алина довольно кивает.

– Во-о-от. Так бы сразу. Давно хотела спросить, ты ничего не слышал про дух помещика?

Гриша закатывает глаза. Дался им этот дух помещика, как будто помешались все на нем.

– Вы откуда эту древнюю байку взяли? Палыч тоже все про помещика да про мертвецов в пятидесятых выпытывал, а я вам не писарь! Не знаю ничего. Он помер еще до основания Совка, ну помер и помер, мало ли у нас народа мрет по странным причинам. Апельсины ешь лучше, рот займи. Или рассказывай давай, как оказалась в Петербурге. – Гриша подглядывает сначала в карты Алины, а потом в карты Глеба. Старый шулер Гробовецкий даже не стесняется.

– Ну… Мы с Андреем поехали в библиотеку. Предвосхищая твой вопрос: я с ним не лимонюсь, мы познакомились на сеансе Тарковского. Куда вы со мной идти отказались, между прочим, вот барышню в оборот и взяли. – Пинает Гришу по колену. – Ну мы ходим по библиотекам и читаем историю города. Ему скучно, мне тоже.

Гробовецкий закатывает глаза и показывает неприличный жест из пальца правой руки в кольце пальцев левой, ритмично двигая.

– Прекрати. Не было ничего. Он мне книжки носит. – Алина рассержено шлепает Глеба.

– Так, стоп. – Тот аж подскакивает, явно докрутив в голове какую-то мысль. – Так это че, твой А. – это этот Андрей? Ты с вором в законе книжками обмениваешься? Совсем сбрендила, мать?

– А что такого? Он же не словарь фени мне носит, а философию. С вами разве поговоришь о высоком, только про сиськи и бабки от тебя слышу.

Гробовецкий довольно кивает.

– А про что еще говорить? Сиськи и бабки правят миром, как бы тебе ни хотелось иного. Как говорит Анатоль: у нас в Ленинграде все смотрят на сиськи за большие бабки.

Ребята дружно смеются. Анатоля сейчас очень не хватает для полноты картины, Гриша снова ощущает укол совести.

– Так, ладно. Эта с Тероевым гуляет, я ему плечо штопаю, а чем ты похвастаешься? – Гриша тыкает Глеба под ребра. Тот переглядывается с Отеговой, она кивает.

– Короче, стремная история. Это не просто пахан, это мой папаша. Который летчиком был, как матушка рассказывала. Он двадцать лет сидел, а теперь решил заняться моим воспита-а-анием, – тянет гласные, кроя карту Алины. – Лежу вот, тоже книжки читаю. Пансионат благородных девиц, еб твою мать. То про средневековые пытки притащит, то еще какую хуйню, я вообще ничего не понимаю. Написал бы понятия свои, как кодекс у пиратов, я бы понял, так нет же, экстерном нагоняем то, что в школе прогуливал. Бред какой-то. – Запускает пятерню во взъерошенные нестриженые волосы. – Вроде батя, я ж его не так воображал в голове все эти годы, от мусоров отмазал, откапываться от дури положил, популярно объяснил, в чем я не прав. А че об этом думать я пока хуй знает. В фантазиях оно не так было.

Алина совершенно по-кошачьи потягивается, мягко улыбнувшись.

– А помнишь, как ты напился и мне три часа в титю ныл, что ты безотцовщина и больше всего на свете с отцом хочешь познакомиться? Мечты сбываются, Глеб Маркович. Теперь ты поймешь, что такое удушающие объятия заботы высокопоставленного папаши. Добро пожаловать в клуб. – Взгляд голубых глаз задерживается на Грише. В детстве были голубые-голубые, как августовское небо, а теперь как-то потухли, посерели даже. Как будто жизнь, как заводская краска, со временем теряет яркость оттенков. – Этому вон такое счастье не светит. Без обид, Гриш, у тебя только Толик остался, и тот идиот. Заходил тут давече, разорялся, что ты сволочь, вам бы поговорить по душам.

Гриша облизывает губы, цапнув апельсин.

– Надо, да, но ты же понимаешь… Мы после похорон бабы Шуры поссорились, он мне не верит про нойдовство и вот это все. Говорит, что у меня чердак протек.

Алина задумчиво смотрит на карты.

– Я тебе тоже не сильно верю, ты ж контуженный, че на тебя обижаться. Мне батя наябедничал, прости, это не повод для шуток, но все равно смешно. Володя, кстати, почти каждый день приходит и просвирки свои постные таскает. Уже не лезет. – Отегова не умеет смеяться легким мелодичным смехом, скорее ржет как прапор, выпивший литрушку беленькой.

– Давайте я с вами сыграю, а то он тебя уделает. Без обид, бандитам верить нельзя.

Возвращается домой Гриша уже под вечер. Отсутствие Тероева в его доме крайне успокаивает, не нужно спать на диване и нервно прислушиваться, дышит ли незваный гость. Он садится за стол, планируя провести вечер за чашкой чая с бабкиными тетрадками, но планам не суждено сбыться. В дверь настойчиво барабанят, Гриша рычит и некоторое время сидит в тишине, надеясь, что от него отстанут. Ага, конечно, стук только усиливается. Парень тихо выругивается и идет открывать, с удивлением обнаруживая на пороге товарища майора.

– В лесу что-то сдохло, не иначе, – тянет слова на Глебов манер, глядя с глубочайшим презрением. – И чего тебе?

Кургин выглядит уставшим, на работе, видно, завал. Он молча отодвигает Гришу и проходит в дом, от такой наглости тот аж замирает на несколько секунд, а потом бежит за ним мелкой тявкающей собачонкой.

– Тебя кто вообще приглашал? Иди отсюда. – Останавливается на кухне, Антон так же молча выкладывает на стол фотокарточки. Бабки опять потерялись у них, что ли? Так вроде не лето, грибы да ягоды рано собирать. Гриша наклоняется, рассматривает изображения и в ужасе отшатывается. Резкий приступ тошноты, перед глазами прыгают черные мушки, он такой расчлененки даже на войне не видел. Наверное. Он не помнит.

– Марину убили вчера. Это явно что-то ритуальное. Если ты можешь помочь, то помоги, пожалуйста, потому что улик нет. Совсем. Никаких. Как будто убийца на крыльях влетел в квартиру, не оставив ни единого следа, а Окулова сама себя расчленила. – Кургин садится на табуретку. Для отдела это дело личное, дело чести, можно сказать, иначе бы они не пошли к сумасшедшему за помощью. В конце концов, разглашать материалы дела гражданским лицам незаконно, но когда это кого волновало? По пропавшим они приходили стабильно раз в месяц со всеми ориентировками. Гриша несмело берет фотокарточку, всматриваясь пристальнее.

Глазницы набиты можжевельником, над головой сооружен странного вида домик с дыркой в крыше, дерево похоже на березу, рубили явно заранее и явно грубо, лишь бы форма получилась; Маринино тело, которое Гриша помнит в мельчайших подробностях, изрезано в определенных местах так, чтоб кровь вытекала из артерий, живот вспорот от лобка до подбородка, внутренности разложены в какой-то странной закономерности, понять которую он не может. И все это в огромном озере крови…

– Ритуальное. Раньше крышу колдунам разбирали, чтоб они могли умереть и дар их отпустил. Можжевельник – дерево мертвых, им украшают могилы. Как будто намек, что убийца мертвец. – Гришу мутит, он хватается за стол, чувствуя болючую, черную скорбь. По бабке Шуре он не скорбел ни секунды, та заслужила все, что произошло, но Марина… Кому она могла так насолить, что с ней сотворили по-настоящему бесчеловечный кошмар? Марина любила красную помаду и густо красила ресницы, ее кошачья походка, ее элегантность завораживали. Марина рисовала тоненькие брови, имела сногсшибательную фигуру, а на ее чарующий взгляд велись почти все мужчины, за ней хотелось бежать следом, если она хоть раз тебе улыбнулась.

На фото нет ни помады, ни фирменного манящего полуоскала, ее лишили ее главного оружия – глаз, в которых хотелось утонуть навсегда. Ее тело изуродовали и превратили в рыночный супнабор, так продают свинину и баранину на грязном прилавке. Неужели Окулова умудрилась разбить сердце безумцу, который решил ей отомстить за любовь к свободе?

– Есть идеи, кто это может быть? – Антон внимательно наблюдает за ним, как будто сканирует. Гриша отрицательно мотает головой.

– Никаких. Это странно. Я не знаю, кому с ритуальной точки зрения может понадобиться… Такое. Ты личную вещь принес? Нужно попробовать. – Кургин, который к этим запросам привык много лет назад, тут же кидает на стол тонкую серебряную цепь, у Гриши внутри все сжимается на секунду. Он ее помнит. Помнит, как снимал, помнит, что она очень ее берегла и боялась порвать, потому что до ближайшего ювелира ехать далеко. Их не связывали чувства, с Окуловой можно было просто потрахаться и поговорить обо всем. Очень образованная, умная дама. Была.

– Чумбоева думает, что убийца – женщина. Там брюлики Маринины пропали. Ну или маньяк решил подарить своей пассии золотишко, кто знает. – Кургин нервно барабанит пальцами по колену. – Ломбарды мы уже прочесываем. Пропало только золото. Серебра не взяли. Может, вампиры?

– Ага, оборотни. У тебя в машине еще лежит карта города? – Присаживается на краешек стула, не зная, куда деть руки. Даже от беглого взгляда на фотографии снова начинает темнеть перед глазами, ему искренне хочется если не найти убийцу, то поспособствовать его поимке всеми возможными способами. Даже если они далеки от нормальности. Кургин молча приносит искомое, Гриша режет ладонь, перемазывая в своей крови цепочку и начиная раскручивать над картой. Это, пожалуй, то, что всегда безотказно действовало. Тень пляшет по пожелтевшей бумаге, цепочка со звоном падает на Центральный район, Гриша переглядывается с Антоном.

– Поехали. – Кургин встает, а Гриша и не думает двигаться с места.

– Это незаконно. Но тебе не привыкать нарушать закон, да? – Склоняет голову набок. Майору явно хочется ему втащить, но пока держится. Ничего, теперь все изменилось, теперь и в ответ можно зубы пересчитать.

– Да прекрати ты сучиться, что тебе Окулова сделала?

– Ничего. Но искать бабок в лесу, где ближайший человек километров на двадцать в отдалении, довольно просто. А искать человека в населенном пункте – как иголку в стогу сена. Бессмысленно.

– Но ты же можешь еще что-то сделать. Можешь ведь?

Гриша жует губы. Прав ведь, мудак старый. Окулова не виновата в том, что кто-то когда-то с кем-то поругался.

– Ладно. Но домой потом отвезешь. Делать мне больше нечего – в городе жопу морозить.

УАЗ выезжает по грязной тропинке, Гриша не смотрит на Кургина, предпочитая пялиться на лес. Клялся себе, божился больше не помогать ментовской братии, и что? И вот он здесь, храбро чешет навстречу приключениям в ночь. Говорил Толян, что раз батя был ментом, то необязательно повторять его путь, так нет, тянет и тянет туда. Почти как в старые добрые. Почти. Осознать собственную вину – не значит признать ее вслух, дело сложное, на которое должна быть решимость, а ее нет. Ну вот признает он, что дальше? Снова спасать старух из чащи, пить пиво под Цоя, делать вид, что ничего не изменилось? Смелость – твердая субстанция, ощущается во всем теле решительной вспышкой, а пока есть только вялость жалости к себе и своей судьбе. Ничтожество.

– Так и будешь молчать? Поговорить не хочешь? – Майор выворачивает на трассу, Гриша опускает глаза.

– О чем? О погоде?

Хочется стереть последние два года, просто выбросить и сделать вид, что ничего не было. Дурной сон, мятая бумажка абсолютного ужаса. Хриплый восторг свободы, разочарование в собственном брате, история с Глебом и Алиной в больнице. А еще Тероев. Как будто мироздание прицельно ждало Гришу назад, чтобы вывалить ворох проблем. Хоть деньги теперь есть.

– Нет, о том, что случилось в армии.

Гриша не хочет об этом говорить. Память – странная штука, стирает подробности шоковых событий, но делает до боли резкими самые травмирующие моменты. Если провалиться хоть на секунду, то увидишь всех мертвецов перед глазами, и они уже не уйдут, пока не напьешься до беспамятства.

– Ничего. Несчастный случай. В больничке немного полежал, со всеми бывает. – Он пялится в карту, как будто пытается найти там ответы на все вопросы мироздания. В молчании слышно только недовольное урчание мотора, за окном проплывают первые хрущевки. Город засыпает. А Маринку-то ты тоже не спас, собирался ведь к ней, но решил, что на следующей неделе. Вдруг это спасло бы ее, вдруг убийца бы испугался? Или был пойман и избит в жесткой форме.

– Прекрати винить себя. Я знаю, что это такое, это никому не идет на пользу.

Гриша, наконец, набирается смелости посмотреть на него.

– Это все? Тогда закрой хлеборезку и не лезь, сделай одолжение.

– У нечисти нет души.

Гриша с трудом давит усмешку. Его весь отдел так дразнил – лесной нечистью. Когда-то было обидно, а потом стало забавно, не сильно далеко от истины. Нечисть ведь все знает, все видит, дает ответы на все вопросы. Особенно на те, что были у оперов.

– У ментов тоже нет души. Значит ли это, что мы уравниваем понятия.

Тачка тормозит в одном из дворов, Гриша уже порывается выйти, но его грубо разворачивают и впечатывают в сиденье. У Антона виновато-рассерженное лицо, непонятно, бить будет или извиняться.

– Я не подставлял тебя с армией. – В машине становится слишком мало воздуха, Гриша хочет вдохнуть, но не может ни дать по роже, ни пошевелиться. Страшно. Как же страшно до сих пор.

– Убери руки. – Губы с трудом шевелятся, шепот свистящий, угрожающий, но майор не боится. Сука.

– Просто смирись с тем, что никакого злого умысла не было. – Чужие глаза блестят в полумраке, тело дергается, будто пытается вырваться из гипнотического транса. Плечи, за которые его крепко держат, пылают невидимым огнем, чужие руки слишком горячие, раскаленные. Гриша привык к холоду. Отношений с людьми, постели, дома, и вот этот искренний праведный напор даже не пугает, а просто выбивает остатки внятных мыслей из головы, оставляя лишь панику.

– Я тебя убью. – Лицо бледнеет. – Если ты меня не отпустишь, я тебе сам заточкой глаза вырежу и скормлю голубям.

В ушах шумит лес девяностого. Они носятся по нему вместе с Чумбоевой, которая хохочет и пытается столкнуть Гришу в болото, потому что известная субстанция утонуть не должна. Старух они нашли вчера, а сегодня отправились шариться в поисках пропавшей с месяц назад женщины, и это превратилось в какую-то почти детскую игру в салки. Ноги утопают во влажном изумрудном мху, даже комары не летают стаями, пытаясь сожрать тебе лицо. Что-то такое теплое, радостное; ощущение, что ты на своем месте и со своими людьми. Друзья. Он никогда не чувствовал такого со своей детской компанией, где был чудиком с бабушкиными сказками, но самым любимым всеми чудиком. Тут к нему прислушиваются, верят его словам, приходят за помощью и помогают сами кто чем может. Кургин вчера полные карманы голубики набрал и всю машину себе изгваздал, маленькая, трогательная мелочь. Много смеха, солнечные зайчики на щеках, счастливая Катька, которая только начала встречаться с Толиком, но не при всех, тайком. Как настоящая опытная следачка, она берегла свои секреты за сотней замков, только единицы знали из отдела. И Кургин, еще не оскотинившийся, наивный в своей искренности, обещает на Купалу обязательно найти папоротник: что ему эти лесные черти, Заболоцкий лично сторожить будет, с ним он знает, как справиться. И это кажется таким смешным и настоящим, что жуткие дела уже не кажутся жуткими, просто очередной повод сбежать из города. И помочь паре человек, если получится.

– Не убьешь. – Чужой голос возвращает назад в реальность. – Ты же обещал меня беречь от всей это колдовской мути. Нечисть должна выполнять свои обещания.

– Не уберег. – Гриша хлестко скидывает чужие руки. – Чего встали? Поехали дальше.

– Так мы уже в центре, приехали.

– Дальше, где стрипуха. И как ты будешь вычислять убийцу, великий опер? – Гриша дышит тяжело, слишком долго задерживал дыхание. Чувство вины скребется, но он гонит его к чертовой матери. Там ему самое место. Когда тачка тормозит у «Ягодки», он осматривается. Все тот же мордоворот, ничего интересного. Мог ли убийца расчленить Марину и теперь запивать воспоминания в кабаке? Может быть. Парень вылезает из машины, раскручивая цепочку и наблюдая, как она серебрится в синем полумраке города. Направо. Странно. Бредет вперед, огибая здание, майор спешит следом. Подойдя к тероевскому бараку снова крутит цепь, но проклятое серебро замирает на месте, как будто они пришли.

– Он здесь. Если взломаем замок, будет худо.

Кургин лишь фыркает, подходя к двери и пристально осматривая.

– Тут открыто, че ты ссышь.

Дверь с тихим скрипом тонет в темноте, Антон хватается за оружие, выставив его перед собой, Гриша включает фонарь. Коробок больше нет, пол разобрали до самой земли. Пусто.

– Ничего не понимаю, раньше это работало.

Гриша ступает внутрь, недоуменно обходит небольшое помещение, внимательно осматривая все, от пола до потолка. Никого. Хмурится, присаживаясь на корточки и ощупывая землю. Все такая же мягкая и влажная.

– Может, его Тероев прикопал? С него станется.

– Нет, зачем здесь, если есть леса и болота? Это как-то глупо.

Кургин садится рядом, фонарь светит ему в лицо, чтоб зажмурился и скорчился. Дистанцию держим, товарищ майор, ближе двух метров не подходим.

– Странно все это. Ты же знаешь, что это бандитский склад?

– Знаю. Я тут даже бывал, коробками все завалено было, а теперь – хоть бомжей сели.

С полчаса они осматривают небольшое здание со всех сторон, даже старую кирпичную кладку простукивают, находят лишь полоску следов, обрывающихся у выхода. Весна превратила потенциальные улики в коричневую жижу. К машине оба возвращаются разочарованными, Гриша напряженно думает. Не может быть ошибки, но почему, почему тогда никого нет?

– Ты сказал, что не уберег. Почему? – Кургин останавливается, дернув за плечо. Гриша по инерции бьет его по руке, остановив кулак только перед лицом. Сука. Реакции.

– Потому что. Домой вези, нарасследовали.

Единственное, что пугает: следы однозначно женские.