– Ну че, довыебывался?

Кузьпелев устроился на больничной шконке, качая головой. Глеб смотрит в стену, радуясь, что отвечать необязательно, Серега стабильно заходит к нему каждый день, то ли из жалости, то ли по просьбе воровского совета. Впрочем, сейчас причина кажется неважной. Отец заезжал к нему неделю назад, почти сразу после сцены у ментовки, сидел и долго молчал, пока Глеба колотило от температуры. Он заработал воспаление легких от ночного променада, а пускаться в беседы, когда голова норовит взорваться, как-то несподручно.

– Я тебе новости принес. Подружка твоя в соседнюю палату с огнестрелом загремела.

Глеб переводит на него заинтересованный взгляд.

– Я хуй знает, кто дочь мента потащил в Питер на разборку, но вернул Хирург лично. Батя твой еще отличился. Я знал, конечно, что он ебнутый на всю голову, но чтоб настолько…

Губы растягиваются в тонкой усмешке. Неделю назад он, значит, этого не понял, а тут дошло. Ну-с, послушаем.

– Двадцать три машины подорвал. Пиздота вся в визг, говорят, так крысы с «Титаника» не бежали, как они по району. Как он это сделал в одно рыло, до сих пор хер проссышь. Наших всех на подъезде еще постреляли, Мулю и Лысого вообще насмерть. Тероева и остальных успели зашить. У Гроба ни царапины. Заговоренный он, что ли. Может, это наследственное, помню, как мы ржали, что тебя линдградские черти берегут после разборки с бокситогорскими. Мы без зубов, а Гробовецкий весь сияет, только ручки кровью замарал.

Жаль. После всего Глеб ушел в лютый отказняк и желал папаше лишь смерти, желательно долгой и мучительной. Но, как говорил Заболоцкий: чертям дрянного желать нельзя, это им только силу дает. Свой шанс его прикончить он уже проебал.

– А Отегова там каким боком?

– Я хуй знает, кто ее привез, мне не доложили. Сам у нее и спроси. – Кузьпелев пожимает плечами. – Я теперь вместо тебя. Забавно, что ни хуя не поменялось, просто досадный довесок в виде фигуры великого смотрящего куда-то испарился, и дышать легче стало на районе. Мудак ты. Сказал бы, что с Воротковым спутался, мы бы ему сами зенки повыковыривали.

Глеб закрывает глаза. Стыдно.

– Но теперь, увы, руки тебе никто не пожмет. – Кузьпелев дергается, когда открывается дверь, и вскакивает, как солдатик при виде генерала. Вернулся, надо же. Серега только кивает и ретируется. Отец останавливается, Глеб не собирается начинать диалог. И на хер он в пожарника вырядился, клоун старый?! Лицо папаши будто бы запало еще сильнее, щеки завалились, глаза блестят. Болен он, может. Хорошо бы было.

– Выглядишь лучше, – говорит тихо, но в образовавшейся тишине даже это кажется слишком громким.

– Не могу сказать того же о тебе. – Глеб борется с желанием по-детски развернуться на бок, чтоб не смотреть.

– Ожидаемо. – Гроб отмирает, подходит к окну, по-босяцки присев на подоконник.

– Тебе че от меня надо, а? Ты сразу скажи. У тебя было время между отсидками, мог бы и заглянуть к сыну. Мне нравственные ориентиры от зэка не упали.

– Не думаешь, раз зэк стал твоим единственным шансом на нравственный ориентир, твоя жизнь на самом дне? Твоя мать развелась со мной, когда я сел. Больше я ее не видел. Я сначала искал по всей стране, потом думал, что она из Союза какими-то тайными тропами свинтила и тебя увезла. Кто ж знал, что она поедет загнивать в областной глуши. На нее не похоже. Она всегда стремилась к роскоши.

Глеб ухмыляется. Мать. Отдельная история.

– Мне кажется, она как только соприкасается с тюрьмой, сразу исчезает. Как карета в тыкву превращается. – Он подтягивается на руках, поднимая тяжелую перьевую подушку и упираясь в нее спиной.

– В каком смысле? – В полумраке комнаты отец кажется совсем маленьким человеком. Идиотский пожарный костюм, тяжелая кожаная куртка, зажатая в тощих костлявых руках, если бы Глеб распрямился во весь рост, то был бы явно его выше. Мать тоже была невысокой, так, может, нагуляла? Надежда на это все еще теплится.

– Она собрала вещи и уехала, когда я с зоны откинулся. После звонила раз в месяц и присылала деньги, а как мне восемнадцать стукнуло – вежливо попросила с квартиры съехать. Че там сейчас, я не знаю, мы больше не общались.

– Удивительная женщина. Вот и повод убедиться, что сердца у нее никогда не было. – Гроб отворачивается, меланхолично глядя в окно. Он не похож на других авторитетов, а Глеб на своем веку их навидался достаточно. Тероев тоже был белой вороной, какой-то весь нескладный, с речами этими умными, меланхоличным спокойствием в любых ситуациях, но отец… Понятно, почему его единственным крестником стал именно Философ. В нем нет этого налета быдлоты, после тюрьмы появляется характерная бандитская ухмылка, косая, обнажающая верхние зубы, что превращается в гримасу со временем. В отце этого нет. Лёд есть, но скрывающий глубокий душевный пожар. Не умершее еще нутро. Он бы сравнил его с легендарными персонажами советских фильмов про аферистов, но не с уголовниками, коим являлся сам. Тюрьма убивает в тебе человеческое, оставляет тлеющие угли. Ему не оскотиниться окончательно помогли друзья. Что помогло отцу?

Глеб помнит, как вышел на Вороткова. Костик – крыса, каких поискать, без принципов и совести, это страшно импонировало. С мертвыми прозрачными глазами, манера речи грубая, оскал собачий. А тут… Пойди разбери, Глеб совсем не знаток человеческих душ.

– Неприятно признавать, но я согласен. – Кутается в одеяло, будто бы пытаясь отгородиться от разговора. – Так на хуй ты вернулся?

Гроб оборачивается, свет уличного фонаря лижет его щеку ярким всполохом.

– А ты бы не вернулся?

Вопрос застает Глеба врасплох.

– Не знаю. Не думал об этом так.

– Я хотел убедиться, что ты вырос человеком.

– Убедился? Как жаль, что я вырос псиной, как мать, да?

Гроб приоткрывает форточку и нагло закуривает в палате. Глеб тоже так делал в надежде, что воспаление легких его добьет, но увы.

– Мы над этим поработаем, ты не переживай. Всему должны быть причины. Ты не торопись с исповедью, со временем я все узнаю.

Глеб сжимает зубы, наблюдая за яркой точкой сигаретного огонька. Ну уж нет. Ни хрена ты не узнаешь, папаша, самого главного тебе никто не расскажет.

– Ну, поработай, поработай, – скалится, готовясь обороняться в случае чего. – Работалка не выросла.

Гроб тихо смеется, выдыхая носом дым.

– Я в твоем возрасте тоже борзометр прикручивать не умел. Молодо-зелено. Ты на хер с наркотиками спутался? Жадность?

Агрессия Глеба волнами накатывает на каменное спокойствие отца и разбивается тысячами капель недоумения.

– Так надо было.

– Кому надо? Бабу по ресторанам водить хотел, а муток мало было? Бизнесмен.

– Может, и хотел. – Он кривится. – Тебе-то какая разница.

– Пытаюсь разобраться, есть ли у тебя благородное оправдание собственным поступкам. Люди часто этим грешат.

Оправдание было, но отцу об этом говорить совсем не хотелось. Ну да, баба, ну да, валютная блядь, сердцу-то не прикажешь. А после ее смерти уже завяз, как муха в меду, что не выбраться. Если копнуть глубже, то папаша двумя выстрелами решил все его проблемы, что с наркотой, что с ментами. Но благодарить его за это необязательно.

– Я бы порешал…

Гроб давится дымом, смеясь громче.

– Порешал? Перо под ребро на этапе, или Вороткова с его компанией? До сих пор хвосты подчищаем за тобой, умник. Решала. – Сигарета ласточкой улетает в форточку. – Да тебя если бы майор не вытащил, ты бы уже червей кормил в безымянной могиле с номерком.

– Так мне Кургину в ножки поклониться за спасение чудесное? – Ярость, только было угасшая, разгорается с новой силой.

– Красным кланяться не с руки, но ты ж у нас теперь никто, так что можешь. Я никому не скажу. Да не скаль ты зубы, шакаленок, шучу я.

– А че ты за наркотики так залупился? Открой тайну, а то в вашей масти половина колется, а я никак понять не могу, почему Линдград у нас стал оплотом чистых вен.

Отец долго молчит, глядя на него безучастно.

– Когда в Соликамске была ломка черных, половина из них подписали отречение, потому что были наркоманами. Дурь тебя в животное превращает. Ты же знаешь. Нет страшнее участи, чем оказаться там.

Глеб закусывает губу, воздух становится горячим – трудно дышать. Ему кажется, что под больницей рванула граната, пространство завибрировало на несколько секунд. О Соликамске говорили шепотом, никто ничего на его уровне наверняка не знал, но боялись все.

– Ты был в Соликамске?

Вопрос повисает в воздухе афтершоком после землетрясения, Глеб понимает, что трясет его самого. Даже от мысли. Он бы там вскрылся. Сразу, без выяснения всех нюансов. Отец выходит молча, не попрощавшись. Глеб еще долго сидит в тишине, пялится на закрытую дверь, не мигая. Да. Дела.

Дни тянутся медленно, к нему продолжает захаживать Кузьпелев с апельсинами, все еще злится, но как будто бы меньше. Забегал взволнованный Черносвитов, нагруженный котлетками для них с Алиной, ну точно бабка-буфетчица. Разок приходил Толян, жаловался на Гришу и свою тяжелую жизнь, по секрету сказал, что у них с Катькой все налаживаться начало. Оно и хорошо. Толику баба нужна, холостяцкая жизнь его расхолаживает.

От отца никаких новостей. Может, к лучшему, разговор оставил горькое ощущение в душе и на языке. Он ведь и правда ничего о нем не знает и, пожалуй, не пытается узнать. Даже не может определиться, хочет ли. Ранним мартовским утром, аккурат после укола, он берет свои костыли и вываливается в коридор в надежде расходиться и доковылять до курилки внизу. Перед этим ему минут десять мерещилось, что он в комнате не один, что кто-то ходит туда-сюда, аккуратный, почти кошачий шаг. Нужно отдохнуть.

Путь его лежит через женское отделение, Глеб не отказывает себе в удовольствии сунуть нос в каждую палату в поисках Алины. Отегова обнаруживается в одной из палат, гордо восседающая на кровати с перебинтованной ногой и что-то втирающая бедным соседкам.

– Привет, бандитка! – Глеб расплывается в радостной лыбе, Алинка аж взвизгивает от радости, но побежать и обнять не может: нога еще не зажила. – Погнали туберкулез зарабатывать, а то ты больно довольная.

Глеб тактично прикрывает хлипкую больничную дверь, позволяя ей одеться, и стреляет глазами в молодых медсестричек, те даже не хихикают, только морщат нос. Ну да. Он же теперь никто, об этом весь город знает. Отегова вываливается в распахнутой шубе и на костылях, похожая на огромную ворону.

– Че, тебе две ноги прострелили али все три? Я ушами стригла, пока санитарки шушукались.

– А ты проверь, раз такая борзая. Тебя как на разборки-то занесло?

– Я с молодым человеком была. – Она задирает нос. – А ты?

– Со старым. Меня мусора взяли. – Они останавливаются у лестницы, которая теперь кажется непреодолимым препятствием. Придется по старинке в туалете. Они заворачивают в мужской, где накурено достаточно, чтоб не переживать, что за это могут наругать. Глеб подкуривается первым и передает Отеговой зажигалку.

– Всю шубу просмалю из-за тебя, бабы орать будут. Че мы, вниз никак не доползем?

– Не, никак. Я один еще могу, а если ты навернешься и шею сломаешь? Папаша твой меня потом по области по кускам раскидает. – Открывает окно настежь, впуская холодный весенний воздух. – Да короче. Меня мусора взяли с наркотой, но тебе, думаю, уже рассказали. Я готовился помереть героем на зоне, как вдруг… – Он понижает голос, Алина наклоняется ближе, занавесив лицо волосами для таинственности момента. – Меня папаша вытащил. Он дал из автомата по отделу. Оказалось, он какой-то невъебенный областной смотрящий. Он мне прострелил обе ноги в назидание, сдал им поставщика, и теперь я тут. А так бы помер уже. Теперь твоя очередь.

Алина глубоко затягивается сигаретой.

– Охренеть. А я так и не смогла допытать А… – Она осекается. – В общем, не смогла узнать, кто это был.

– А? Аркадия? Хирурга? – Глеб щурится. – Ты смотри, он бабник, заберет твою целочку и свалит в закат.

– Да не Хирурга, у него брови страшные. Он меня пока до больницы вез, выдал весь сборник советских анекдотов в алфавитном порядке, ебанутый мужик. Неважно кто.

– Отчего ж неважно, мне очень интересно, что там за А.

– Да не суть, он себя никак не проявлял больше. Я тут лежу, понимаете ли, страдаю, места себе не нахожу, а я ведь ему жизнь спасла. Из автомата по бандитской тачке как дала, сама чуть не обоссалась в машине, потом повязку ему еще накладывала, а он, скотина, даже цветов не прислал. Мы доехали до места, там все горит, пиздец полный, я только одного мужика запомнила, у него рожа такая… Ну типа как у тебя. – Она замолкает, а потом смеется. – Это же твой отец был?

– Он, он. Он в одно рыло двадцать три тачки подорвал, больше ничего не знаю. Но легенда пока такая. – Глеб шумно вдыхает свежий воздух. – Так ты мне скажи, я пошуршу, может, на лесополосе твоего хахаля найдем.

Алина лупит его по плечу и морщится, наступив на больную ногу.

– Вы чего тут?

В проходе стоит рыжий санитар. Саня, насколько Глеб помнит. Он захаживал к нему часто, капельницы менял, все предлагал водочки в качестве обезболика принести, только бухать больше не хочется. И травы не хочется.

– Трахаться собрались, присоединяйся. Курим, блять, не видно? – Трясет сигаретой. – Тебя угостить?

– Угости. А потом я тебя в палату проведу, к тебе там девка пришла. Наташа.

– Наташа? – Алина приподнимает брови. Ну все, теперь не слезет. – У тебя новая?

– Новая, старая, какая разница. Соседка. Она мне по хозяйству помогает.

Отегова гогочет.

– По хозяйству или с хозяйством? Подбери верный предлог.

– Ой, отвали. Но она красивая, если тебе интересно, почти как Ева. И нет, она не промышляет.

При санитаре эти разговоры вести не хочется. Он вручает рыжему сигарету, выкидывает окурок в окно и кивает Алине, мол, финита, пора решать проблемы с хозяйством. Отегова не обижается, только мерзенько хихикает. Саня помогает ему быстрее добраться до палаты, предложив свое плечо. У Сани волосы до лопаток, ну со спины прямо здоровая баба, но Глебу не хочется ему об этом говорить. Неприлично, да и нынче времена свободные.

Наташа смиренно ждет его, кивнув рыжему, обнимает порывисто, расцеловав в щеки. Глебу лестно. Воин, вернувшийся с поля боя, а не опущенный братвой пацан.

– Я так переживала за тебя. Из окна видела, как они тебя к машине потащили. – В зеленых глазах беспокойство, искреннее сопереживание. – Не скучаешь тут?

– Скучаю. По тебе особенно. – Он присаживается на кровать, Наташа опускается рядом, обняв и положив голову на плечо. Какая хорошая девка и не требует ничего.

– Я тебе приготовила поесть. Не все ж эту больничную баланду хлебать, тебе силы нужны.

– Мне полгорода приготовили пожрать. – Глеб изображает страдания. – Я уже не могу.

Наташа оборачивается на дверь, хитро улыбнувшись.

– Ты любишь риск?

– Люблю, но я не в том состоянии, ты же понимаешь. – Ласково оглаживает ее по темным волосам. – Ценю твою готовность ко всему.

Наташа закатывает глаза и медленно сползает на пол, на колени.

Мать методично пакует вещи. Разглаживает блузки, рассовывает их по авоськам и чемоданам, аккуратно складывает туфли, верхнюю одежду, нижнее белье. Глеб вжался в кресло, непонимающе глядя на нее, но она никак это не комментирует. Часы отбивают полдень.

– Ты просто уедешь? – Он чувствует панический страх.

– Да. Я потом вернусь, ты не волнуйся.

– Это когда? – Гробовецкий хочет кинуть в нее чем-то, но мать даже не смотрит на него, как будто находится одна в комнате.

– Когда придет время. – Придирчиво осматривает пятно на черной юбке, трет его пальцем. – У меня новая работа, а у тебя тут школа и друзья. И ты уже не маленький.

Глеб отворачивается, жмурясь, чтобы не начать реветь, как девка.

– Это все потому, что я вернулся, а он нет. Ведь так? Я же всегда был для тебя бракованным.

– Неправда. Просто мне нужно закрепиться в Москве, я тебя заберу позже, не нужно этих глупых домыслов.

Глеб уверен, что это не домыслы. Он всегда был где-то на втором плане, нелюбимый сын, отбракованный материал. Мать ненавидит, когда он смеется, поэтому при ней всегда приходится держать лицо. Глеб не знает, почему так.

– Прости, что все так. Я не хотел… Я хотел быть похожим на отца, но не смог. – Глеб обнимает колени, закинув ноги на кресло и глядя куда угодно, только не на мать. Часы громко тикают, отсчитывая последние минуты, когда он видит ее. Он был уверен, что она больше не вернется, но не был к этому готов.

– Ты очень похож на отца, не нужно так переживать. – Нина застегивает последний чемодан. – Помоги мне донести до машины.

Глеб покорно слушается, движения механические, ему хочется запомнить ее лицо в этот момент, но страх сковывает, не дает поднять глаза.

– Я позвоню, как доберусь. – Нина неловко клюет его в щеку, Глеб жмурится, когда дверь хлопает и машина заводится, он не видит, но слышит, как она уезжает, медленно заворачивая за поворот. Трус. Ты так и не посмотрел ей в глаза.

– Опять ноешь? – На плечо ложится тяжелая рука, Глеб вздрагивает, отшатываясь. Парень со шрамом фыркает. – Как продвигается?

– Тебя здесь не было. – Пятится к подъезду.

– Конечно, не было. И здесь тоже.

Глеб смотрит на него, упираясь во что-то, понимая, что обстановка меняется. Он слышит истерический хриплый вой из-за стены, в которую вжался, вертит головой, узнавая колонию.

– Так и просрешь всю жизнь на сожаления? Времени мало осталось.

Глеб садится на кровати, тяжело дыша. Ноги жутко болят, по простыне расползается кровавое пятно. Зараза… В палату, посвистывая, заходит Саня с капельницей, ругается, увидев кровь.

– Сука, знал же, что так будет. – Он сдирает простыню. – Снимай давай портки.

Штаны пропитались кровью, хоть выжимай, Глеб дергается, пытаясь из них выпутаться.

– Я не понял, а че оно?

– Так вы с Наташкой гулять ходили, она уверяла, что проследит. Догулялись, разошлось все нахер. Ты вернулся навеселе, и тебя приступ долбанул, нас не предупреждали, что у тебя невротические нарушения есть. Ну мы тебя накачали и баиньки уложили, недосмотрели. – Санитар помогает ему сдернуть штаны.

– Приступ?

– Ну, типа припадка. В семье ни у кого эпилепсии не было?

Глеба прошибает ужас.

– Была.