Про судьбу Гробовецкого ходили сплетни, мол, этот самый областной смотрящий его в больничку определил, а значит, жить в центре бесплатно больше не светит. Их с Мариной прервал звонок Катерины, та сразу подорвалась, коротко обрисовав ситуацию. Мотик Глеба Гриша забрал, чтоб не умыкнул никто, выгреб скарб из комнаты и двинул в дом бабы Мани. Кто знает, проверяют ли бандиты квартиру, не хотелось попасть в новые неприятности.

Бабка всегда жила в чаще, отгородившись от цивилизации лесным массивом, Гриша катит «Яву» по тропинке и радуется, что сугробы в этом году не сильно глубокие. На заборе висит замок, оставленный им же здесь много лет назад, нетронутый, подернутый ледяной коркой, парень трясет его, шарясь по карманам в поисках ключа.

Дом встречает толстым слоем пыли и запахом трав, Гриша чихает, зажмурившись. Холод заставляет позаботиться о дровах: он находит топор и сразу идет в лес. Осины пристально смотрят черными пятнами-глазами, скоро начнет смеркаться. Нужно поторапливаться.

В армии он много работал руками, если раньше рубка дров вызывала агрессию и неприязнь – лучше в деревне обменять на травы, – теперь же обычные монотонные движения разгружают голову, чтоб мысли не слишком забивали эфир. Когда мыслей много, реальность перестает существовать, и ты оказываешься в подпространстве своей головы, которое затягивает, как болото.

Уже в сумерках он тащит связку в дом, забивая маленькую печку и поджигая от бумаги. Света тут так и нет, Гриша валится на диван в одежде и вырубается за несколько секунд.

Мешанина из кричащего Анатолия, плящущих лемба и бледного лица майора Кургина.

– Это на неделю. Тебе нужно оформить документы, иначе ты не сможешь нормально работать. – Майор сидит на кухне и крошит пепел в чашку. – В армейку тебя не возьмут, ты же рахитная лесная нечисть.

Гриша стоит у раковины, сонно пялится на закипающий чайник.

– Ты помнишь, что делать? Еду и вещи из рук не брать, домой никого не пускать. Мне не нравится то, что она начала ходить за нами хвостом. – Выключает воду, трет влажными пальцами глаза. – Ты же помнишь, что бывает, когда подавляется воля?

Антон неопределенно кивает, разливая чай по чашкам.

– Помню, больше не хочу. Я в прошлый раз думал, что сойду с ума, второй раз моя нервная система этого не переживет. – Кургин усмехается. – Пей чай и вали на автобус. Ясенев тебя встретит, а потом ты не вернешься, и она меня приворожит на свои сраные пирожки.

Картинка меняется, вместо майора на стуле сидит очень недовольная баба Маня. Гриша поднимает чашку, дернувшись. Кровь.

– Это ты виноват. Если бы ты не был таким бесхребетным, все было бы хорошо. Это твоя вина. Колдовство имеет обратную сторону, подавляя чужую волю, ты привлекаешь в свою жизнь сходные события, – ее голос совсем не такой, как при жизни, как будто у молодой девушки. Гриша отшатывается, вжимаясь в кухонный стол, но она продолжает:

– Перед смертью я тебе что сказала? Учись. Помни советы, что я тебе давала, пока была жива. А что ты сделал? Сбежал жить обычной жизнью, пользуясь даром, как дурак. – Баба Маня поднимается, ее глаза из зеленых выцветают в серое стекло. – Ты обещал, что будешь учиться. И учить тех, кто должен обладать знаниями. Но ты струсил. Сбежал. Это твоя вина, твоя вина! – Ее зубы становятся слишком маленькими, как у дельфина, она больше не похожа на человека, за ее спиной вырастают тени сослуживцев.– ТВОЯ ВИНА! ТВОЯ ВИНА!

Гриша резко садится в кровати. На улице все еще темно, печка потрескивает остатками дров. При беглом осмотре мертвецов в комнате не обнаруживается, Гриша стирает с лица пот; домик достаточно прогрелся, в уличной одежде тело вспотело, как в баньке. Сна нет ни в одном глазу, чтоб его. Скидывает куртку на стул, шарит в темноте в поисках свечей. Оставались же, зараза…

Церковные. Какая ирония.

Подавление воли – вещь сладкая и запретная, в неумелых руках обращается против яростно желающего чужих чувств, потому что подавлять нужно без эмоций. Огонек свечи дрожит, Гриша пялится на него, начиная, наконец, понимать. Провалы в памяти, смена поведения… Свеча летит в стену, он зло пинает кровать. Какой же ты тупой, права была бабушка, когда причитала, что не надо лезть в колдовство, не сращивая элементарные вещи.

Так прошло три дня. Гриша шипел, ругался, но пытался привести дом в сносное состояние, сходя с ума от своей слепоты, даже съездил на рынок, чтоб подоконники и рамы покрасить. За свет заплатил на второй день, нашел наконец, где у красноармейского ТСЖ. Моложавая бабка с крючковатым носом удивилась, узнав, что Гриша не помер. Да как они достали, кто им всем вообще это сказал?

Первым делом Гриша стирает пыль с книжных стеллажей. В армии он перечитал все собрания сочинений Ленина, продуктивный был мужик, надо сказать, на все время находил: и на революцию, и на книжки. Книжки раньше служили заменой монотонному труду, унося в чудесные миры. Какое еще может быть развлечение у нищего школьника, кроме правой руки и Льва Николаевича. А эти усики Наташи Ростовой, сколько бабкиных обеденных салфеток он извел на то, чтобы представить их во всех красках… Мальчики в школе менялись друг с другом иллюстрациями с девичьими обнаженными лодыжками, это казалось чем-то сокровенным, Черносвитов закрывал глаза и говорил, что не возьмет, а Гриша брал всегда. А когда у девчонок выросла грудь – это вызвало тревожное, радостное чувство где-то в животе. Вчера вместе бегали по дворам, а сегодня они уже леди и смущаются держаться за руку. Когда в город вернулся Анатолий, Гриша временно стал королем школы, потому что Лебедев привез рисунки обнаженной натуры от друзей из художественного училища. Их обменивали на сигареты, копировали через стекло на свету, и если раньше с Гришей никто здороваться не хотел, то теперь все жаждали с ним дружить.

Продлилось это недолго, пока один из одноклассников не зажал девочку годом старше. Его впечатления пересказывали и передавали из уст в уста, к концу года история из «женская грудь упругая и мягкая» превратилась в настоящий любовный роман.

Из воспоминаний вырывает рев двигателя. Гриша дергается к окну, щурясь, в полумраке марку черной машины определить трудно. Засада. Он выходит во двор, обхватывая себя руками, когда мороз начинает агрессивно кусаться. Бррр… Из тачки никто не выходит. Гриша перескакивает с ноги на ногу, потом решает, что раз приехал кто-то, значит, знал куда. Может, из старых областных клиентов кто не в курсе, что бабка уже померла. Дергает дверь водительского сиденья, в шоке замирая. В кресле лежит Андрей Тероев с полуприкрытыми глазами и растекающейся кровью по рубашке. А ближайший телефон в пяти километрах.

– Андрей Палыч, вы почему в больницу не поехали? – выпаливает, понимая, какую глупость сказал. Все в городе знают, кто он, слух быстро расползется.

– Нельзя, – говорит совсем слабо. – А ты ж этот. Нойд, – закашливается, снова глухо застонав, – вот и лечи.

Лечи. Легко сказать. Гриша помогает ему выбраться из салона, они медленно тащатся к дому, красные капли падают в снег ягодами калины. Он сжимает зубы от напряжения: тяжелый, зараза. Пинком открывает дверь в бабкину комнату – там чище всего, помогает улечься на кровать. Тероев откидывает голову на подушку и затихает, дыша хрипло, надрывно, а Гриша вылетает в сени, думая, что дальше делать. Не зря старуха приснилась, взывая к совести, что так ничему и не научился толком. Ее записи находятся в старой обувной коробке, в которую были спрятаны после ее смерти. Тероев из комнаты глухо стонет. Черт. Почерк бабы Мани аккуратный, тетради исписаны от корки до корки.

«Если больной совсем плох, нужно дать ему жизни.»

Если вода остыла, подогрейте. Если трава желтая, покрасьте. И как это трактовать? Жизни дать. Отвар этот поганый час настаивать, Падлыч уже загнется к тому времени. Гриша листает дальше, вчитываясь в рецепт. Опять, опять эта формулировка! Пять капель жизни. Парень застывает, а потом бьет себя тетрадкой по голове. Какой же ты тупой, Гриша! Со стола хватает ритуальный нож, которым давече картошку резал, и тщательно промывает самогонкой, протирает свежим полотенцем. Нужно попытаться. Тероев мечется по кровати, горячий, как нагретый летним солнцем камень. Гриша жмурится, когда нож впивается острием в кожу, резким движением пускает тонкую струйку крови, второй рукой разжимая рот своего неудачливого «клиента». Бандит плюется, Гриша рычит.

– Пей давай, упырь хренов, – бурчит под нос, зафиксировав челюсть пальцами. – Давай-давай глотай.

Рука жжется, Гриша кивает, вглядываясь в лицо Андрея. Тот из мертвенно-бледного превращается просто в бледного. Отлично. Разрывает висящую на стуле тряпку, заматывает руку, а Тероева, очевидно, выключило, хорошо бы до отвара дотерпел.

Гриша возвращается на кухню, щурится в полумраке, всматриваясь в бабкины каракули. Теперь бы вспомнить, где тут какая трава. Идиот, столько лет думать, что кровь используется только в темном нойдовстве. Кретин. Бабка же говорила не разделять, а то начитаются своей фантастики и строят из себя некромантов… Нет в нашем мире некромантов. Только некрофилы.

К утру Палыч совсем затих. Гриша всю ночь провел у его кровати, раз в час вливая травяной взвар в глотку насильно и рискуя остаться без пальцев. Так и вырубился, прислонившись спиной к кровати. Ему снова снилась бабушка, только на этот раз она не кричала, а сидела рядом и гладила по голове, тепло улыбаясь.

– У тебя ледышка в груди, внучок. Горячее сердце помогает, холодное – убивает. Горячее сердце должно быть с ледяным огнем.

Она вздыхает по-стариковски коротко и совсем тихо, поднимается на ноги, отряхивая длинную юбку.

– Гриша!

Гриша открывает глаза. Когда ж эти сны адреналиновые кончатся с моментальным пробуждением, будто дергает что-то за грудину и тебя вытряхивает в другую реальность. За окном просыпается день, на смену чернильной тьме пришло голубоватое утро, окрасив мир рассеянным свечением. Спина задеревенела от неудобной позы. Он задирает голову, вслушиваясь в дыхание бандита. Спокойное. Хромой походкой выходит на кухню, в кастрюльке, где был взвар, осталась только вязкая жижа на дне. Перед глазами проносится воспоминание: он в бабушкиной комнате на той же кровати, она пытается кормить его с ложки, а он все капризничает. Гриша морщится, почти ощутив землистый, горький вкус. Он расталкивает Тероева, ласково потрепав по щеке, Андрей дергается, но, увидев Гришу, успокаивается.

– Откройте рот, Андрей Павлович. Вам лучше сейчас не задавать вопросов. – Вымученно улыбается. Тероев слушается, хотя по нему видно, что вопросов предостаточно. – Да, знаю, это мерзость, но нужно глотать. Через пару часов я вас покормлю. – С металлическим призвуком соскребает остатки жижи со дна. – Как себя чувствуете?

Тероев звучно сглатывает, облизав губы.

– Лучше. Вчера думал, что подохну. Крови много потерял, пока доехал, думал, что все. Мне приснилось, или ты меня кровью поил? – Смотрит настороженно.

– Вам приснилось, Андрей Павлович. Отдыхайте, я приготовлю поесть.

Взвар превращается в ежедневный ритуал. Монотонная варка трав, изрезанная рука, саркастичный Палыч в комнате. Колдовство превратилось в рутину. Грише кажется, что магия не в результате, а в процессе, когда ты погружаешься в тишину комнаты, когда огромная старая печка делает обычную воду – волшебной. Он не уверен, что является частью этого процесса, лишь инициатором: колдовство живет отдельно от человека, ему нужен лишь импульс. Желание. Если развивать мысль дальше, то можно подумать, что все возможно.

Да нет, бред какой-то.

С каждым днем солнце все больше припекает, превращая снег в серую скользкую кашу, которая по ночам замерзает в лед. Гриша занят расшифровками замысловатых символов в тетрадях, Андрей Павлович к концу первой недели начинает ходить и бескомпромиссно отправляется в баню, чтоб не смердел. Деньги кончились, приходится таскать из леса заячье мясо, хорошо хоть силки его старая перечница научила делать. У бандита он денег не просит, не дурачок, хоть и знает, что у него есть.

«Человеческое сознание разделяет сон и бодрствование, жизнь и смерть, холодное и горячее. Растения не различают, в природе эти понятия сливаются в единое целое, позволяя при верном приготовлении взвара погружать человека в сон наяву, лечить хвори, играясь с материей, превращая ее из одного состояния в другое. Как металл трансформируется в земле, так и человек приобретает свою истинную ценность в земле, когда жизнь уже закончена. Помнят только самые яркие моменты жизни, восприятие обостряется, смысл существования понятен всем, кроме тебя самого. Чтобы постичь смысл чуть раньше, обратись к земле, не задавая вопросов, потому что ответ не в четком формулировании мыслей, а в самом направлении.»

– Слушай, а как защититься от приворота? – Андрей Павлович валяется на диване, зачитываясь томиком Гёте.

– Это вас мысли о смерти навели на такой странный вопрос? – Гриша отвлекается от бабкиной тетради. Большую часть совместного времяпровождения они молчали, Тероев штудировал бабкину библиотеку, а Гриша зачитывался ее откровениями вперемешку с колдовской наукой. Хотя одно часть другого…

– Нет, мысли о том, что раз можно сделать порчу, то и приворот тоже не сказки. Не хотелось бы жениться на страшилище. – Его широкий рот растягивается от слабой улыбки.

– Если у вас начнутся провалы в памяти, вы станете агрессивным, будете отрицать свои прошлые привязанности и минуты не сможете прожить без дум о страшилище, будьте уверены, что на вас что-то сделано. Лучше поговорите со своими друзьями, я помогу в случае чего, – попытался объяснить Гриша. Ага, сниматель, одна уже ласты завернула, потому что он не умеет делать выводы.

Андрей Павлович кивает, переворачивая страницу.

– А ты это вживую видел? Или делал?

– Делал, когда мелкий был и тупой. Не сказать, чтобы я стал сильно взрослый и умный, – Тероев на его реплику ухмыляется, – но там дурацкая история получилась. Понимаете, приворот наталкивает человека на определенные действия и эмоции, и, если что-то этому мешает, начинает ехать крыша. Как и отворот. Я как-то скормил не тому человеку пирожок с присушкой, потом по всему городу скакал, как идиот. Тогда еще снимать не умел. А последствия… – Прикрывает глаза. Последствия тебе еще разгребать. Снова. Потому что не попытался научить нормально. – Оно слабенькое было, недолго продержалось. Мне повезло. Но впечатлений хватило.

– И кого ты хотел приворожить? – Глаза Тероева смеются, но сам он серьезен.

– Окулову. У нас все мальчишки в классе по ней умирали. Но кое-кто добрался до корзинки с пирожками быстрее.

– И что было дальше?

– Да ничего. Я же в отделе с пропавшими помогал, со всеми подружился, насколько это вообще возможно. Все зеркально. Если на бабу делаешь в еду, а случайно сжирает мужик, то ненависть получается, это я на практике узнал. Для мироздания подавление воли едино, негативное оно или позитивное. Не знаю, гонялся ли за вами по городу поехавший башней мент, жаждущий вас расчленить, но удовольствие сомнительное. Это, конечно, лучше, чем если бы оно по изначальному замыслу сработало. Трижды снять пытался, сначала мне сломали руку, потом ногу, а в конце голову. Но эффект после этого пропал… Сейчас вообще понимаю, что человека отравить мог. Насмерть. А может, дело не в колдовстве. Может, ненависть живет в человеке изначально. Но потом все хорошо было, до армии.

– Ты мне рецептик отравы для ментов подбрось, пригодится… – Тероев только посмеивается. – А откат есть?

– Я его все жду. – Гриша стыдливо смотрит в пол. Кретин. – И не только за подавление воли. Есть еще за что по ушам получить.

– Знаешь, если бы я в пятнадцать лет получил такую возможность, я бы тоже попробовал приворожить кого. Одноклассницу там или молодую училку математики. Это ведь нормально в этом возрасте – ты еще страшный и глупый, а женщины уже красивые и недоступные. Забавно, что человек стремится к сексуализации всего на свете, иногда ошибочно думая, что это поможет познать себя. Оттуда же уши у приворота растут. У одного писателя был замечательный сюжет про мужчину, пожирающего свое тело. В этом есть отсылка к средневековой сказке про прожорливого короля, который сожрал собственного сына, а потом они вместе обрели бессмертие. И, признаться честно, мне кажется, что мы забываем очень немаловажный факт. Половинчатое не может стать целым. Поэтому мы стремимся к женским проявлениям, а они стремятся к нам. И мы обрекаем на страдания таких же половинчатых существ – наших детей, – Тероев задумывается, Гриша решает ему не мешать. Кажется, у него это и правда болит. – Стремление к целому и никогда – его обретение. Есть, правда, те, кто утверждает, что сделать из себя целое возможно. Однажды в юности я был на собрании неких гуру, дело было в Москве. Книги их мне понравились. Эти гуру переводили труды по философии с разных языков и обсуждали их, принимая алкоголь в больших количествах. Они считали это путем черного цвета, разложения через выпивку, наркотики и блядство. Только сейчас я понимаю, как ошибочен этот путь. Дух и тело не едины, они могли бы таковыми быть, если бы мы не были половинками целого. Когда началась оргия, я собрал все, что мог собрать, и ушел, обещав обязательно вернуться. Но не вернулся. Сознание не меняется от веществ, скорее раскрывается во всем великолепии своего ужасного замысла. Кто его таким сделал – вопрос базовый, но мы не об этом. Разложение должно происходить как-то иначе, как и соединение двух частей.

– А что за книги?

– А, да так. Они Генона перевели, а у меня не нашлось времени потом вернуть. Ни о чем не жалею.

Когда разрешено было выходить на улицу, Тероев начал шататься вокруг дома и радоваться природе. Его восхищали лес, грязь, капель, запах весны; Гриша его счастья не разделял, сидя на крыльце и посматривая, чтоб не свалил втихую в свою городскую жизнь и строго-настрого запретил ему уезжать, пока не закончит пить отвары. Нет, в ресторане не сварят, даже суперповара из самой Москвы. Ингредиенты не достать, Андрей Павлович, вот вам еще мазь, обрабатывайте на ночь. Однажды утром бандит все-таки умудрился сбежать, пока Гриша спал мертвецким сном после ночных чтений бабкиных талмудов, и вернулся с едой к обеду. Даже колбасу привез! За что был прощен.

«Нойдовство не задает вопросов, не дает ответы, не служит мифическим добру или злу, оно просто существует, превращает тебя в наблюдателя. Женщины более чувствительны к этой материи, потому что обновляют в себе жизнь каждый месяц, мужчинам же приходится проходить через болезненную трансформацию, спуск под землю, чтобы добраться до того, что женщина понимает и чувствует без слов и объяснений.»

Гриша уплетает бутерброды, не замечая, как за его спиной стоят и нагло читают.

– Интересно, – Андрей Павлович садится рядом, – Мария Ивановна твоя бабушка, верно?

Он недоуменно хмурится.

– Ну. Вы были знакомы?

– Нет, я читал про нее в Ленинградской библиотеке. Она сказала, что никакого колдовства нет. Я искал упоминания того, что традиция до сих пор жива. – Его глаза смотрят хитро, даже лукаво.

– И зачем это вам? Нас очень мало осталось. Я вот вообще экстерном изучаю сижу, раньше людей не лечил. – Гриша откладывает тетрадку.

– Понимаешь, когда тебя могут убить в любой момент твоей жизни, начинаешь задумываться о ее смысле и о том, как все на самом деле работает. Не для того, чтобы найти нойда и он потакал моим прихотям, нойды же считаются некими проводниками между этим миром и тем. Ты видишь мертвых?

Гриша опускает плечи, погрустнев.

– Нет. Они только во сне приходят, не знаю, бывает ли у вас такое, но когда снятся живые, ты никогда этот сон не запомнишь толком. А если мертвые, то можешь пересказать спустя долгое время, как будто к тебе человек в гости зашел, а не просто был частью игры подсознания. А неупокоенные – это другое.

Тероев кивает.

– Да. Живые почти не запоминаются. В этом есть какая-то логика?

– Не знаю, Андрей Павлович. Возможно, они так общаются. Бабка говорила, что им нельзя рассказывать про то, что там дальше, поэтому они в основном говорят о тебе и твоей жизни, а на вопросы о себе не отвечают.

– Знаешь, мемуары твоей покойной бабушки вновь напоминают мне средневековые философские сказки. Не пройдя черное, ты не достигнешь белого, только никто не указывает, как в принципе пройти черное. Спуск в ад, опущение под землю кажется мне каким-то красивым оборотом, смысл которого я никак не могу разгадать. Раньше мне казалось, что это намек на смерть, но теперь я уже не уверен. – Он откусывает кусок бутерброда и продолжает с набитым ртом. – Как будто все очевидно, а мы никак не можем понять этого. Как цветок папоротника в купальскую ночь, бродишь рядом, бродишь…

– Красивый оборот. – Гриша поднимается, собирая тетради со стола, чтоб не заляпать. – Часть бабушкиных трудов написана задом наперед. Читать можно, но сложно, я пока не могу найти в этом смысла, а он должен быть.

– Красивый. Не я придумал. – Тероев будто забывается, на секунду на его лице появляется непривычная, теплая улыбка, – Да, смысл должен быть обязательно. Если найдешь, скажи, мне будет интересно.

Они несколько дней размышляли об этом, Андрей Павлович цитировал великих философов прошлого, но они ни на шаг не приблизились к разгадке. Спрашивал еще про какого-то умершего в церкви помещика и странные смерти в пятидесятых, но Гриша об этом, увы, ничего не знал.

«Собирая траву, заготавливая дрова, срывая листья, ты должен быть уверен, что они не против. Твою волю проведет лишь то растение, которое позволит тебе себя сорвать. Будь внимателен».

Теплым мартовским утром Гриша сидит на диване, предвкушая, что бандит его, наконец, покинет, спустя три недели совместного проживания. Тероев проснулся раненько и тут же затребовал жрать, уточнил, откуда на столе берется такая хорошая зайчатина, и спросил, можно ли поставлять в ресторан. Вчера давился, а сегодня уже издевается, почувствовав запах свободы.

– Мне нужно соблюдать баланс. Брать для себя так, чтоб без избытка. Иначе неправильно получается. – Отпивает кипяток, уставившись на собеседника. – Больше ничего не нужно?

Тероев стучит ложкой, глаз не поднимает.

– Да. Я не буду беспокоить тебя без надобности и по глупости.

Палыч роется в карманах куртки и выкладывает на стол пачку долларов. И как на это реагировать?

– Тут слишком много, я…

– Дают – бери, – Андрей смотрится в тусклое бабкино зеркало, изъеденное временем, – а бьют – беги.

Гриша поджимает губы. Мудрость, достойная остаться в веках, однако.

– До города подвезете? Раз уж я теперь богач, нужно купить утварь в дом.

– Подвезу, почему нет. И да, забыл тебе сказать: банька у тебя сказочная, после нее как будто заново родился. Все эти новомодные сауны и рядом не стояли.

Они грузятся в машину, лесной массив сменяется деревянными домиками, раньше Грише казалось, что высшим счастьем будет сбежать из этой дыры, а теперь ощущение своего места не покидало. Долгий побег во внешний мир обернулся разочарованием с привкусом металла, высшим благом казалось прийти после школы, а бабушка уже напекла пирожков с капустой и требует дневник на проверку. Летом полоть огород под ярким солнцем, отпрашиваться погулять с одноклассниками, добираться два часа, чтобы час шнырять по подъездам и пробовать сигареты. Воспоминание теплое, окрашенное в розовый закатный цвет.

– Пожарные Петербурга с трудом потушили возгорание на заводе по производству резиновых изделий, оперативники изъяли из подвала десять килограммов наркотических веществ, проводится проверка, – радио в машине тихонько щебечет, но Грише это совсем неинтересно.

Было ли его путешествие метафорическим уходом под землю, врастанием в самую ее суть? Отнюдь. Война напитала его горечью и ужасом, как нож напитывают кровью, но никак не приблизила к пониманию, что делать дальше. Кошмар существования обрушился на него во время первой атаки… Врагов? Друзей? Кто придумывает определение людей, разделяя их на две человеческие массы? И был ли он там на самом деле?

Некому об этом рассказать. Мертвые ему не отвечают.