Книгообмен закончился. Алину подержали дома еще неделю, а потом снова разрешили ходить в кино. Андрея она больше не видела ни в кино, ни на улице.

Вечером Алина сидит на кухне и смотрит «Санта-Барбару» по телевизору, тыкая ложкой в кусок торта. Отец сорвался вечером на работу, маменька уже давно ушла спать, привыкшая к разного рода форс-мажорам, Алине же что-то не дает покоя, какое-то внутреннее беспокойство. Даже есть не хочется, только расковыряла десерт зря. Когда стрелка часов переваливает за два часа ночи, дверь с легким стуком открывается.

– Ты не спишь? – Голос отца совсем усталый, как будто он прибавил лет десять за эту ночь.

– Не сплю. Что случилось? Ты так сорвался прямо с ужина… – Она поднимает голову, внимательно всматриваясь в лицо отца.

– Да так, штатное, тебе нужно отдохнуть. – Отец отмахивается, как будто и правда ничего не произошло, но за годы наблюдения Алина научилась отличать тон голоса, когда он недоговаривает. Не врет, недоговаривает.

– Расскажи. Я правда больше не ребенок, может, поймешь уже? – Хмурится.

– Утром все равно об этом будет гудеть весь город, так что… Какой-то отморозок расстрелял участок из автомата. – Абрам Вениаминович наливает себе остывший чай и садится рядом. – К сожалению, его не поймали. Завтра будем разбираться.

Алина тычет его локтем в бок.

– И?..

– Никаких «и». Завтра все понятно будет, пусть роют. Не буду же я с операми скакать по ночному городу в поисках злодея, не по чину.

Алина кивает, отставляя тарелку с тортом.

– Тебе погреть суп?

– Нет, мне нужно немного поспать, завтра ехать на час раньше. То медведь, теперь вот это… Дурдом какой-то.

Следующим вечером Алина идет до Глеба, но никого там не обнаруживает. Ждет у двери час, как дура! Обидно. Хочется пожаловаться Анатолю, но после прошлого визита между ними появилась стена непонимания, поэтому она бредет домой по вечернему городу, по-детски пиная снег. Без института жизнь и правда кажется бессмысленной.

– Это вы – Алина? – Девушка останавливается, рассматривая незнакомца. Парень как парень, ничего примечательного, старые ботинки, куртка очевидно не по размеру. Она осторожно кивает, готовясь завизжать, но он лишь вытаскивает из сумки книгу. – Вам просили передать. – Огибает ее и быстрым шагом удаляется. Какая милая загадочность. «Алиса в Зазеркалье». Дома она сразу уходит к себе в комнату, чтоб получше рассмотреть. В вечерних сизых сумерках увидеть, что написано на форзаце аккуратным почерком, невозможно.

«Путешествие начнется завтра утром, в том же месте, 08:00. К вечеру будешь дома».

Алина прячет книгу на полку, начиная ходить по комнате. Был бы Глеб дома, он бы прикрыл…

– Мам, – выходит в коридор, – я пойду завтра в церковь с росписью помогать? Володя обещал про дух помещика рассказать.

Мать занята просмотром сериала, кивает неопределенно.

– Иди. Только не сильно поздно возвращайся, ладно? В городе неспокойно сейчас.

– Я постараюсь. – Убегает к себе в комнату, начиная собирать рюкзак, заводит будильник на семь и прячет под тяжелую пуховую подушку, чтоб мать не услышала.

Алина ненавидит раннее утро. Холод проникает сквозь деревянные рамы, просыпаешься с хриплым и опухшим горлом, как будто почти простуда, но никаких симптомов больше нет, не помогает даже малярный скотч. Когда-нибудь люди придумают нормальные окна, но не сейчас. Вылезает из-под одеяла медленно, ноги тут же мерзнут, ей совсем не хочется одеваться и куда-то идти. Это ощущение еще со школы осталось, холодный воздух и ледяные пальцы на руках и ногах. Алина на автомате идет в ванную и долго греет руки под горячей водой, чуть не выключившись стоя.

– Ты в церковь? Давай быстрее, мне на работу нужно. – Отец стоит в дверях, еще сонный, в домашней мятой одежде. Алина кивает и быстро чистит зубы, ретируясь к себе, чтоб одеться. Из дома выходит раньше папеньки, чтоб не дай бог не предложил подвезти на другой конец города. На улице темно, холод обжигает щеки, раскрашивая ярким румянцем, она крадучись пробирается дворами, сна и след простыл; ей кажется, что она в каком-то параллельном мире. Шанс на шалость упускать нельзя. «Жигулей» нет, на улице греется тот самый черный «бумер», Андрей курит, стоя к ней спиной. И откуда он эту шапку дурацкую вообще взял?

– Едем?

Тероев дергается, хватаясь за пояс, но успокаивается, увидев Алину.

– Не пугай так, пожалуйста, а то я могу случайно тебе навредить.

Она фыркает, снова ощущая неловкость.

– Вам можно, а мне нельзя? Нечестно. Кстати, все забываю спросить. Сколько вам лет? Душа требует шуток про Гумберта, нужно сверить даты.

Тероев склоняет голову набок, оценивающе глядя.

– Тридцать. А тебе?

– Восемнадцать. Дальше будет фраза про то, что я умна не по годам? Я все ее жду.

Андрей улыбается, прикрывая свои странные широко посаженные глаза.

– Нет. Дальше будет фраза, что тюрьма лишила меня многих лет нормальной жизни, из-за чего скорее у меня проблемы с внутренним возрастом.

– И сколько вам в вашей голове? – Алина лыбится. Ей кажется этот разговор крайне забавным.

– Двадцать два.

Она аж присвистывает.

– Мои друзья старше. Теперь придется обращаться на «ты», иначе неправильно. – Андрей галантно открывает перед ней дверь, Алина запрыгивает на пассажирское. Сердце бьется быстро-быстро, адреналин такой, какого не было никогда. Ты вроде сбегаешь, но сбегаешь по правилам, соблюсти эту тонкую грань очень сложно.

– Если честно, я спросила у отца про твои статьи, чтоб уверить его в том, что я сознательная и с ворами не общаюсь. Значит, воровство и грабеж. Неплохо, – Тероев специально едет дворами, чтобы оказаться как можно дальше от участка, – но можно и лучше.

– Лучше? – Тероев изображает возмущение, но все равно улыбается. – И как же?

– Вооруженный грабеж, например. Можем обнести ювелирку, тогда будет достойно. Это ты разнес участок из автомата? Если да, то беру свои слова назад. – Машина выезжает из Линдграда и мчится в сторону Тихвина.

– Нет, не я.

– Но ты знаешь кто?

– Знаю.

Как многословно.

– Мне интересно. Отец ничего не рассказал. – Алина прислоняется лбом к холодному стеклу. Андрей включает диско восьмидесятых, всяко лучше, чем Рахманинов. Его надо под особое настроение слушать и с определенной целью, под Рахманинова хорошо понимать простые истины, Бах настраивает на размышление о вечном, Лист вызывает желание жить. Или умереть, зависит от произведения. Может, и прав был Андрей про музыкальные лады.

– Если придется, однажды вас познакомлю. Это не тот человек, с которым знакомят просто так. – Андрей не отвлекается от дороги, а Алина позволяет себе наконец рассмотреть его лицо в деталях. Крохотные нити морщин вокруг глаз, небольшая щетина, белые аккуратные зубы, но такое нескладное лицо в общем, будто собранное из разных людей, что с любого ракурса нельзя назвать его красивым. Из тех лиц, которые один раз увидишь и запомнишь на всю жизнь, мечта для милицейских ориентировок. В органы бы Андрея никто не взял работать, там нужно уметь сливаться с толпой. Хотя кудрявого одуванчика-громилу Кургина же взяли…

– Твой начальник? Или подельник?

Андрей многозначительно улыбается.

– Не надо тебе в это лезть, правда. Разборки взрослых дядь.

– Тебе же двадцать два. – Облизывает губы. – Ладно, ладно, я замолкаю. Не против, если я досплю? Три часа еще трястись.

– Спи. Не забудь проснуться, когда мы свернем в лес и я достану тесак.

– И запытаешь меня до смерти цитатами французских философов… К слову, где ты взял эти книги? Это же махровый самиздат, или я не права? И позачеркивал еще половину… Интересно, что там было.

– Права. Мне нравятся мысли об утерянном знании, но традиционализм как таковой я разделить не могу до конца. Традиция и традиционализм вещи нетождественные. Как мне кажется. Традиционализм рождает ненависть к непохожим на тебя – путь слабого. Ненависть в принципе рождает только ненависть. И ничего больше. Некоторые его мысли могут подарить тебе ложную иллюзию избранности, если ты докрутишь их в своей голове до абсолюта. А это неправильно. Все это: запад – плохо, восток – хорошо. Почему мы не можем просто смириться с существованием полярности мнений и воззрений, принимая их как факт, а не как призыв к ненависти. Поэтому такому сознанию, как твое, нужно подготовиться, прежде чем окунаться в эти понятия, и не трактовать их в неверном ключе. Созерцать, а не оценивать. Возможно, если бы мы не были столь эмоциональными существами, проблем было бы меньше, но мозг привык оценивать, его учат этому со школьной скамьи, когда получаешь свою первую пятерку.

Алина откидывает сиденье назад, на всякий случай пристегиваясь и начиная медленно проваливаться в сон. Андрею бы пошло читать занудные лекции в институте. Но ей интересно, правда интересно, только тело очень хочет доспать. То ли от глупости, то ли от наивности, опасности она не чувствует. Она даже не может сказать, нравится ли ей этот Андрей вообще, просто получилось так, что он единственный, с кем можно теперь поговорить не о Средиземье; мальчишки не пытаются выйти на связь, делая вид, что они очень взрослые и у них куча проблем. Она сегодня даже не накрасилась, потому что все равно. Не совращать же она его будет, сердце там завоевывать… Может, ему тоже просто одиноко. Одинокие люди делают странные вещи и завязывают неподходящие знакомства. Это высосанное из пальца расследование дало ей внезапных сил жить и пытаться строить свой путь иначе, не по указке родителей, хоть она и боится до сих пор, что они узнают.

Алине снится церковь и ее злой дух. Он ходит вокруг кругами, топчет свежий снег птичьими лапами, полувскриком-полустоном общаясь с окружающей действительностью, царапает когтями стены, оставляя угольно-черные царапины. Его лицо скрыто за капюшоном. Девушка наблюдает за ним из кустов, пытаясь не привлечь внимание. Как же он выглядит на самом деле?..

Машина подпрыгивает на кочке, и она открывает глаза, сонно зевая.

– Далеко?

– Полчаса. Ты завтракала?

– Нет, а ты?

– Я тоже. Предлагаю в «Пышечную» на Большой Конюшенной, там отвратительный кофе из чана и очень жирная выпечка. То, что надо, для этого серого утра.

Алина кивает. Про «Пышечную» она слышала, но никогда там не была. Ее немного удивляет эта непосредственность Андрея, потому что бандиты в ее голове должны носить черное и много стрелять, а он как будто… Как будто занудный аспирант на кафедре любителей несочетаемых вещей. Ладно бы спортивки, но спортивки с туфлями, дубленкой и шапкой-ушанкой…

С последней поездки Петербург изменился лишь количеством вывесок и мусора на улице, все то же гнетущее ощущение, как будто привидения умерших здесь при строительстве высасывают из тебя силу, им помогает какая-нибудь болотная нечисть, и тебе не хочется ничего, только спать и иногда есть. Романтику города на Неве она так и не смогла понять и почувствовать, в родной глуши есть хотя бы лес, а тут только вонь из каналов.

– Тебе не кажется, что все это как минимум идиотизм? И достойно убогого бульварного романа. – Машина встает в пробку, Алина глазеет на яркую цветастую вывеску ломбарда.

– Что именно? – Андрей наконец смотрит на нее.

– Вся эта история похожа на литературный штамп. Опасный красавец похищает бедную, глупую, но очень красивую девочку, желательно из вражеского лагеря, и страстно лимонит где-то в роскошном отеле.

Тероев поправляет зеркало заднего вида, всматриваясь в него.

– Ты чего?

– Ищу опасного красавца, а что? Ты уже готова ехать лимониться в отель?

Алина ржет в голос, как лошадь. О, этот нежный хрустальный голосок…

– Погоди, поищу в сумке глупую красотку. Нет, лимониться я не готова, прости. Мне просто хотелось очень по-детски насолить родителям, знаешь, когда всю жизнь слушаешься, а потом приходит запоздалый пубертат. Моя, кажись, история. – Машина медленно трогается по кольцу площади Восстания. – А еще книжки интересные. И со мной вечно все отказываются идти в библиотеку, а где ж столько денег взять, чтоб купить то количество книг, которое хочется. Когда поняла, что хочу стать режиссером, начался поиск смыслов, чтобы говорить о чем-то интересном, а не переосмысливать в сотый раз одно и то же. Россия в кино всегда с флером серой глубинной тоски, тянется по экрану тревожным ощущением безысходности. Мне хочется добавить… сказки, наверное. Поэтому я копаю истории про духа старой церкви и прочую ересь, это же в нашем культурном коде, разбросано маленькими пазлами то тут, то там. У нас большая часть населения все еще верует в людей со сверхспособностями, деньги им несет, людям хочется сказки. Какой-то такой, знаешь, совершенно бытовой магии. Чтобы в питерской коммуналке сияющая роза из водостока выросла, крысы оставляли на асфальте бликующие серебряные следы, а в лесу обязательно рос папоротник, который будет приносить тебе удачу всю жизнь. Россия – она вся как этот метафорический папоротник, все ищем, блуждаем в темных кронах старых деревьев, а страшные голоса вокруг пугают и отводят от нужного места. Там же, по легенде, черти его охраняют. – Набережная сейчас даже кажется ей красивой. Удивительно, как картинка зависит от света и мироощущения смотрящего.

– Не переживай ты так. Я в своем запоздалом пубертате на первом курсе совершил первую и очень тупую кражу, на ней и попался. Жить, понимаешь, хотелось хорошо и, желательно, побыстрее. Мы все делаем глупости, это нормально, вопрос лишь в том, готовы ли мы к последствиям. А если рассуждать с точки зрения сказки, то я, наверное, с тобой соглашусь. Наше время обнажает в людях самые темные стороны, как будто насильно достает со дна гнойные смердящие червоточины, нам бы не помешало немного красоты. Хотя бы в кинотеатре. Мне вот «Звездные войны» очень нравятся, красочный такой, добрый фильм. И ощущение после него светлое, хотя там о войне. Наши так снимать не умеют. Если война, то обязательно самая чернуха, чем чернее, тем лучше. Не всегда нужно показывать гротескный ужас, чтобы донести до зрителя кошмар таких событий. Тот же «Иди и смотри» оправданно жестокий, для своего времени он был прорывом. Из кинотеатров люди в истерике выбегали, в том и был посыл. А вот про Афган как-то все забыли, будто не было никакого Афгана, и смертей там не было. Не на нас же напали, незачем переживать. Как будто была только одна война, достойная памяти и сочувствия. – Машина тормозит у нужного дома. – Еще сомнения есть?

Алина застегивает куртку.

– Никаких. Так тебе не кажется вся эта поездка какой-то глупостью? Нам же ничего друг от друга не надо.

– Не надо. Но я, знаешь, иногда хочу отвлекаться от насущного на что-то пространное. Пусть сегодня это будет дух церкви, завтра еще кого-нибудь найдем. Иногда нужно выпадать из реальности, чтобы привнести в жизнь что-то новое и интересное. Гегеля наша братия читать отказывается, может, снимешь кино, я их хоть в кинотеатр загоню.

В «Пышечной» совсем никого нет, только жирный полосатый кот растекся по столу, напрашиваясь на почесывание живота. Тетки в синих советских фартуках продают им двадцать пышек и два стаканчика с приторным кофейным напитком, они быстро возвращаются в машину, пока не остыло.

– А если заляпаем?

– А… – Андрей роется в пакете, выуживая самую пухлую золотистую пышку, обильно сдобренную сахарной пудрой. – Мозги же оттерли, не к столу будет сказано.

– Я, кстати, тоже «Звездные войны» люблю. Только эта околоинцестная история с Леей вызывает вопросы. – Пышка совсем нежная, с тонкой, мягкой корочкой, Алина уделывает пальцы и лицо жиром.

– Да ладно, они же не сношаются у Вейдера на корабле. – У него усы из посыпки, Отегова, как ни пытается, никак не может представить Андрея на бандитской разборке. Достает макарова из шапки-ушанки и начинает медленно, под эпическую музыку отстреливать колени врагам. Он бы на Ивана-дурака подошел в каком-нибудь советском фильме, только парик белый напялить, и вуаля!

– Это правда, что все мужчины только об этом и думают? – Она студит кипяточный кофе.

– Это правда, что все женщины думают, что все мужчины только об этом и думают?

От улыбки у Алины уже болят щеки.

– Не знаю, я у других не спрашивала, но мама говорит, что это то, зачем в принципе мужчины изначально общаются с женщинами. Ей, наверное, лучше знать. – Очередная пышка улетает молниеносно.

– А почему я тогда разговариваю с тобой так, как разговариваю, если можно было сесть на корточки и поговорить с тем, что меня интересует? Или твоя мама думает, что мы все ищем ту самую женщину, у которой поперек, чтобы жениться?

Алина давится пышкой, Андрей хлопает по спине.

– Может, у меня поперек. Мы ж в «Астории» не были. – Она делает очень серьезное, как ей кажется, лицо.

– Ты учти, я берегу свой цветочек для той самой. Мужчину до свадьбы должен ласкать только прапор в армии. – Тероев зеркалит серьезность, вручая салфетку. – Держи, а то точно заляпаешься. Матери хуже чекистов, по типу пятна вычисляют, где тебя носило.

Алина тщательно вытирает пальцы, не поднимая глаз.

Они отчаливают в сторону библиотеки, продолжая перешучиваться. Да, с каждым часом все удивительнее и удивительнее, ее друзья-мальчишки на такие шутки реагировали остро, а этот сидит шутит, еще и про прапора сочинять успевает. Вот что значит образованная интеллигенция, вам и за жизнь, и за жопу пояснят на пальцах; страшно представить, насколько Андрея все задолбало, что он в разговоре с малолеткой готов теорию ада Данте построить на метафорическом собачьем анусе… Тяжелая у человека работа.

План они придумали нехитрый: порыться в архиве несколько часов, найти что-нибудь интересное, зафиксировать это в памяти, пообедать и отправить Алину Абрамовну обратно в Линдград, чтоб папенька не начал, как выражается Тероев, «расчесывать нервы».

Про Линдград в библиотеке нашлось немного, но даже этих пяти этнографических трудов хватит, чтобы было над чем подумать. Личность помещика тоже была установлена: Васильев Игорь Тихомирович, имя такое интересное, как будто и правда из сказки. Также выяснилось, что пропала его дочь: Васильева Маргарита Игоревна. О его смерти более того, что уже найдено, нарыть не удалось, зато детально были описаны пропавшие в лесу во время постройки города в пятидесятых. Все они незадолго до кончины описывали странного мужика на кладбище, который звал их выпить самогоночки. Свидетельства были приведены разные, но объединяло их одно: у мужика был характерный шрам чуть выше брови. Был ли это реальный мужик, или он им снился, уточнений не было.

А вот Тероев нашел занимательную статью, гораздо более интересную, чем могло бы показаться случайному читателю.

«Они ходят и постоянно с кем-то говорят, а следов за ними, как будто шло несколько человек, а не один. Говорят, что вместе с даром колдуны передают в наследство и своих чертей, которые служат им до самой смерти и выполняют все поручения. Черти вправе потребовать с мертвого колдуна служить им уже после смерти, избежать этого никому не удастся. Мертвого нойда они изводят столько лет, сколько он изводил их, пока был жив. Последние свидетельства о нойдах записаны в 1910 году, когда исследователи приехали в Линдашку, чтобы записать традиции; их приняла у себя в доме молодая ведьма, только принявшая дар, по ее же собственным словам. Она утверждала, что отказалась от потусторонней помощи и презирает сам факт служения, поэтому приносит лесной нежити жертвы, а в обмен на это они делают что-то для нее. Бесы, говорит, работу хотят, спать не дают, есть не дают, одежду портят, им постоянно заделье нужно, иначе тебя в гроб сведут. Мы нашли эту женщину спустя почти семьдесят лет, она превратилась в почтенную старуху и согласилась на повторный разговор. Мария Ивановна утверждала, что никакого колдовства тут нет и все эти суеверия – дань старым традициям, что бытовали на этой земле до строительства города. В бесов больше она не верит, как и в Бога, что полностью соответствует идеологии советской власти».

– Как думаешь, они все еще есть? – Алина откладывает книгу, уставившись на Андрея.

– Если традиция была, значит, есть потомки, которые сохранили в себе ее части. Традиция не умирает просто так, это огромный культурный код, память крови, если тебе так понятнее будет. Поэтому я и спрашивал, кто занимался веселением покойника, последние свидетельства об этом записаны лет сорок назад. Это не очень рядовой случай. – Тероев медленно листает желтые страницы очередной книги. – Может, он и про церковь твою больше расскажет. Ты никогда с ним об этом не говорила?

Алина мотает головой.

– Не-а. Мы как-то о другом всегда больше болтали, о школе там, уроках. Иногда еще про наших общих друзей с их околокриминальными делами. Эти идиоты пытались отжимать у старух квартиры, носили им еду, убирались, в надежде, что на них все перепишут. Но увы, бабки оказались хитрее.

Они внимательно изучают весь предложенный материал еще около часа, но упоминаний про церковь больше не находят. Теоретически можно запросить информацию из архива, но у них нет нужной корочки, а библиотечных крыс не подкупить деньгами, больно принципиальный народ. Андрей и Алина выходят на улицу, молча раскуривая остаток пачки. Каждый размышляет о своем. Алине кажется эта поездка очень увлекательной, ее еще никто не возил копаться в книгах, она чувствует себя настоящим сыщиком, который напал на след, только вот есть ощущение, что он ложный. Как будто в мозаике нет большей части пазлов; они не понимают принципы, по которым работают такие мистические истории, глупо привязываться к бедному мертвому помещику, мало ли кто его убил. А вот столько смертей после войны вызывают гораздо больше вопросов. Зачем их убили? Почему не было никаких следов насильственной смерти? Отец говорит, что у них по области в процентном соотношении больше всего людей пропадает. Кто забирает их в лес или что? Вряд ли это дух мертвого Игоря Тихомировича, который мстит за то, что там по сей день безбожники живут. Как-то это не по-христиански.

– Вопросов только прибавилось. – Алина выдыхает дым. – Но пока что это отличная заявка на мистический детектив. В Каннах такое не любят, надо добавить пролетных кадров с грязными людьми, и все будет в ажуре.

– Я думаю, что стоит сократить диалоги и еще добавить загадочные черно-белые сны, тогда жюри точно оценит, – Тероев усмехается. Они медленно подходят к машине, Алина кидает сигарету в грязный серый снег, как вдруг громкий хлопок отвлекает ее от фантазий; на плече Андрея стремительно разрастается темный мокрый след. Он присаживается, прячась за машину и дергая ее вниз, Алина бледнеет. Тероев неуловимо меняется в лице, от доброжелательного интеллигента не остается ничего, его лицо каменное, сосредоточенное, они гуськом обходят машину.

– Сейчас я открою багажник, возьми сумку и прыгай в салон на заднее. Это очень важно, просто делай, как я говорю. – Видно, что он изо всех сил сдерживается, чтобы не скривиться от боли. Девушка кивает, когда багажник открывается, залезает в него наполовину, цепко хватая черную тяжелую сумку и стараясь не замечать коробки с неизвестным содержимым. Она высовывается на секунду, поняв, что опасности со стороны проезжей части нет, и быстро забирается на заднее; вторая пуля попадает в лобовое, оставив аккуратную дырочку и тонкую сетку белых трещин вокруг. Андрей заваливается на водительское, и они стартуют сразу же, сердце стучит где-то в горле, потому что до нее, наконец, доходит. Доходит, что все это были не шутки, что бандиты существуют не в отцовской отчетности, что она случайно оказалась в мире, о котором знает только по рассказам работников отдела. Парадигма «с кем угодно, но не со мной» не работает.

И в этом мире она чужая, ее пристрелят, даже не спросив фамилии.

– Что дальше? – Алина высовывается, кровь пропитала дубленку Тероева, нужно срочно что-то делать. Но отец не учил ее лечить огнестрел в полевых условиях, она вообще не врач.

– Автомат собирать умеешь? – Вопрос неожиданный и приводит Алину в неуместный восторг.

– Умею, конечно. – Включает тусклую лампочку верхнего света, резким движением дергая на спортивной сумке замок. Она этого лет пять не делала, но давным-давно, когда папаня возил ее к своим друзьям военным, те подпили и решили, что главное в жизни барышни – это уметь за себя постоять. К сожалению, в таком состоянии секретным приемам рукопашного боя ее не обучили, зато на базе оказался одинокий «калаш», единогласно было решено устроить соревнование в собирании оного на скорость. Алина в нем, конечно, проиграла, долго запоминая алгоритм, но собирать научилась.

– Это тот самый, из которого по отделу дали?

Тероев ухмыляется, резко выворачивая руль, девушка врезается в дверцу, тихо ойкнув.

– Причинно-следственные от дочки красного не скрыть? Да, это он.

Алина шпигует магазин патронами, лежа на заднем, боковое стекло взрывается от выстрела, девушка непроизвольно вскрикивает, Андрей уводит машину влево, она снова влетает головой в ручку двери, проклиная все на свете. Алина вставляет заряженный магазин в ствольную коробку до щелчка, понимая, что одновременно вести машину и стрелять из автомата Тероев не сможет при всем желании.

Ты же хотела приключений, дура малолетняя? Вперед. Опускает предохранитель, резко тянет на себя ручку затворной рамы и обратно, высовывается в разбитое окно.

– Алина!

В окне черный внедорожник неопознанной марки, она в принципе отличает только BMW и УАЗ, остальные для нее просто существуют. Палец притрагивается к спусковому крючку, автомат плюется очередью по колесам, тачка теряет управление, девушка валится спиной назад, мысленно поблагодарив отцовского друга за такое ценное знание.

– Охренеть! – Дышит тяжело, адреналин бьет по голове резкой яркостью и четкостью реальности. Они заезжают во двор-колодец и останавливаются, Андрей пальцем жмет на рану, застонав. Вспышка боли помогает не отключиться? Алина перелезает на пассажирское, глядя на Тероева во все глаза, тот с трудом освобождается из одежды и дергает рубашку, брызнув пуговицами.

– Оторви рукав и сделай жгут над раной, завяжи со всех сил, стесняться на надо.

Трясущимися от шока руками Алина дергает ткань рубашки, от вида кровоточащей раны ее слегка мутит, она действует бездумно, стараясь не смотреть на воровские звезды под ключицами.

– Вот и полимонились, Андрей Павлович, – нервно смеется, Тероев закусывает губу, когда жгут плотно сжимает кожу. – Дальше?

– Из остатков тряпки сооруди повязку, чтоб кровь впитывала. Хорошо. – Дышит тяжело. Алина предполагает, что это не первый его огнестрел, раз он так ловко раздает указания.

– Мы поедем в безопасное место теперь?

– По плану мои ребята должны были отвезти тебя в Линдград после библиотеки, но теперь у меня есть сомнения. Возьми телефон, набери Гроба. – Откидывает голову назад. Алина впервые видит такое устройство близко, кнопки такие большие, антенна эта пластиковая, как в кино. В любой другой ситуации она бы сказала, что это круто, но не сейчас.

– Абонент недоступен. – Ей почему-то кажется, что это плохой знак. Тероев сдавленно рычит.

– Хирург, Гоблин, Крыжовник… Иди по всему списку, который по погремушкам записан. – Андрей закуривает в машине, становится душно и дымно, Алина тычет на номера один за одним, но результат одинаковый.

– Недоступны.

– Хуево. – Открывает окно. – Этого в плане не было. А еще тебя видели, и это очень хуево.

Алина непонимающе вскидывает брови.

– Я же могу просто уйти, до автовокзала там добраться…

– Они тебя видели, а значит, ищут вместе со мной. Подставил тебя, получается, извини. Папе звонить не вариант, пока доедет, нас уже в асфальт закатают. – Андрей вздыхает. – Короче. Мы сейчас поедем в одно место очень аккуратно, если там все живы, то все будет хорошо. Если не живы, то ты выходишь из машины, прячешь волосы под шапку и пешком добираешься до вокзала, прыгая на первую электричку до Тихвина. Хотя, может, они там уже людей своих поставили… Сука.

Алина разводит руками и глазами показывает на свою куртку в его, Андреевой, крови.

– Никто ничего не заметит, конечно. – На адреналине об алых разводах на одежде она как-то не думала вообще, в кино вон все чистенькие ходят. Дура.

– Ладно, тогда будем действовать по обстоятельствам. Ты же хотела влипнуть в неприятности. – Он усмехается. Девушка залезает обратно на заднее, обняв «калаш» и думая, что если выживет, то снимет об этом если не полный, то короткий метр точно. Стеклянная крошка хрустит под задницей, хорошо еще, что куртка плотная.

– Этого не должно было быть, да? – Машина сдает назад, и они снова выруливают на улицу, Андрей дает по газам.

– Не должно. Следи за дорогой, за беседой можно пулю пропустить.

Алина кивает, аккуратно положив оружие в ноги и стряхивая стекло, чтоб коленями упереться в сиденье и лучше видеть то, что происходит. Тут вроде верх открываться должен, но это совсем рискованный маневр, живая мишень. Машина стремительно движется за город, когда на горизонте показываются хрущевки, девушке снова становится не по себе. В этой части города она никогда не была, отец возил ее только по центру и только под своим чутким контролем, так что ни прогулок по крышам, ни просмотра петербургской внутрянки у нее в опыте не числилось. Они заезжают в район, внешним видом похожий на Линдград, услышав взрыв, девушка пригибается, закрывая уши руками.

– Твою мать, у вас тут что, война?

Тероев не отвечает, выворачивает на горящий пустырь, и Алина обмирает. Толпа бандитов бежит от пожарища, машины пылают, расплавив снег на несколько метров вокруг; то, что бегут именно бандиты, девушка не сомневается, вцепляясь в «калаш». BMW тормозит рядом с горящими машинами, Андрей открывает дверь, в салон заглядывает незнакомый мужик.

– Опаздываешь. – Его усмешка вызывает волну холодка в районе копчика. С такой разделывают ближнего, наверное, и совершают самые черные дела.

– Задержали.

Тот кивает и открывает заднюю дверь, протягивая руку.

– Отдай автомат, милое создание. – Голос спокойный, но перечить ему нет никакой возможности. Мужчина отходит, слышится очередь, Алина вылезает из салона, подчинившись любопытству. Машины стоят в круг, огонь лижет их длинными языками, скоро останутся только черные железные скелеты. Алина щурится, пытаясь рассмотреть толпу, по которой дали очередь, но пламя слишком яркое, чтобы можно было что-то понять. Она снова слышит выстрелы, разворачивается, чтобы скрыться в машине, но ногу обжигает резкой болью, и девушка валится в грязь, очень по-детски запищав. Боль едкая, прошивающая всю ногу до бедра, она искренне не понимает, как Тероев смог вести машину и вообще функционировать. Боль оглушает, звуки резко затихают, ее поднимают на руки, Алине страшно открыть глаза, она только надеется, что это не Андрей, помрет же от потери крови. Неясно, сколько проходит времени, она чувствует только, что лежит в машине, превратившись в один сплошной скулящий кусок мяса. Ее снова берут на руки, куда-то тащат, она чувствует, что штанину бесцеремонно задирают и касаются кожи холодным предметом, в рот вливают обжигающий язык алкоголь и дают закусить тряпку, пахнущую спиртом, а потом она просто вырубается.

Темноту прерывают ласковые пощечины, девушка, наконец, открывает глаза. Над ней нависает незнакомое лицо, широкая улыбка с крупными, чуть желтоватыми зубами, густыми бровями-гусеницами и огромными круглыми карими глазами.

– Доброе утро, принцесса. Аркадий Михалыч, в народе Хирург. По погремухе и по призванию. Пуля в мясе застряла, через месяц будете как новенькая. – Он отстраняется, Алина с трудом поднимается на локтях, осматриваясь. Она лежит в неизвестном людном помещении, похожем на подвал с арочными проходами и кирпичными стенами. Яркий свет от нее отворачивают, Алина замечает рядом Андрея с зашитым плечом, который отказывается от коричневой жидкости в низком стакане. Алина не понимает ничего, кроме того, что не имела проблемы с законом в этом помещении только она.

До этого дня.

– Ну что, бандиты, поехали домой? – говорит Хирург, вытирающий руки от крови полотенцем. – Я вас довезу. Девочку лучше сразу в больницу определить, дамы существа нежные, с ними надо аккуратно. И тебе, Андрюша, не помешает переливание крови, я адреналином обколол, но не знаю, насколько хватит.

Тероев отмахивается.

– Поехали сразу на кладбище. Ее отец нас всех живьем закопает.