Уволиться с завода оказалось слишком просто, найти новую работу – еще проще. В «Роскоши» даже мойщикам платили больше, чем образованным умам на химпроизводстве, поэтому Анатоль радостно сменил направление судьбы, хотя раньше подобный труд презирал. Хотел же новую жизнь начать, а все никак не получалось, его переклинило одним днем, когда от водки начало тошнить. Хватит. Хватит влачить жалкое существование, пора в люди выбиваться. С выпивкой завязать одним днем сложновато, но… Будет стараться. Катьку в городе видел, та шастала с каким-то хмырем распальцованным, Толика аж кольнуло от ревности. Это он-то на Чумбоеву позарился? Ишь! Не сдюжит.

Внутренний голос ехидствует, мол, сам-то сдюжишь? Выскочит замуж, и дело с концом. Надо срочно перехватывать инициативу, а то ведь упустит. Если раньше мысль о женитьбе на Катьке вызывала здоровый скепсис, то теперь все чаще посещала бритую голову Анатолия. Смерть бабы Шуры его одновременно сломала и освободила. Странное чувство. Горькое, со сладким привкусом американских конфет.

Можно и самому пожить, любимой бабе цветы подарить, свадьбу в рюмочной отгрохать. Эти мысли неожиданно воодушевляют. Чтоб все как у людей было.

Этот день ждали, казалось, все бандиты. За неделю начали подготовку, заказали мясо с рыбой, Тероев долго выбирал меню, раздраженно переругиваясь с поваром. Толик не вникал. Ну приедет пахан и приедет, как жили, так и будем дальше жить. С каждым днем томительное ожидание прибытия его бандитского величества возрастало, работники становились нервными, а Андрей Палыч – все более неразговорчивым. Толян угрюмо натирал тарелки, по вечерам побухивая с Глебом у себя на кухне. Гриша к нему вселился, это хорошо. Не пропадет хоть, болезный. Гробовецкий тоже готовился, в нем улавливалась небольшая нервозность, но не такая, как на работе. Палыч из меню убрал все блюда с наличием красного цвета, совсем крыша протекла от понятий. Что, помидор напомнит бедному пахану о ментах? Бред.

Их согнали на генеральную уборку за два часа до начала рабочего дня, ресторан для посетителей закрыли, странно, что ремонт не сделали. Толик хотел спросить, нужно ли зубной щеткой отдраить унитаз, но сник, поняв, что шутка не зайдет. Ну их, это ворье. К словам цепляются хуже школьных педагогов. Когда последний уголок был очищен от пыли, их всех отправили на кухню; повара с ними не убирались, колдуя над блюдами с раннего утра. Анатоль им сочувствовал, но недолго: коллега-мойщик проболтался о поварской зарплате. Сразу стало не жалко. За такие бабки можно и с ночи посидеть.

Он выходит в курилку, чиркая зажигалкой. Рядом примостился бармен Стасик, высокий шкаф с суровой рожей, но при близком общении добрый и мягкий человек. Стасика называли только так и никак иначе, ни фамилии, ни клички, ничего. Доброта его заключалась в бесконечной вере в человека как в единицу общества, в верность женщин и всепрощение. Дурак, одним словом.

– Ну че, ты готов? – Стасик выдыхает дым вздернутым носом, устало откидываясь на кирпичную стену. – Мне кажется, я к вечеру уже кони от усталости двину.

– К чему? Мое дело на кухне тарелки драить, а не в зале сидеть. Так что мне все равно.

Стасик делает круглые глаза.

– Ты че, не хочешь на пахана посмотреть? Я столько про него слышал…

– А че на него смотреть? Бандит и бандит. Сегодня он есть, а завтра нет. – Толян философски пожимает плечами. – Они ж как мотыльки-однодневки.

– Не, ты не понимаешь. Этот особенный. Он принципиальный, очко поджимается. Говорят, он последний раз залетел за то, что правительственный склад с оружием обнес. Это ж какие яйца надо иметь, чтоб так! – Стасик явно в восторге от предстоящего вечера, а Толик явно не в восторге. Ему вообще насрать, смена и смена, что пахан, что начальник милиции, тарелки никто из них не вылизывает, чтоб работы поменьше было. – Его в области все бздят, а Тероев, говорят, его крестник, – бармен переходит на шепот.

– Я не совсем понимаю в криминальной иерархии. Он типа кто?

Стасик поднимает палец, Анатоль сдерживается, чтоб не закатить глаза. Господь Бог, понятно.

– Он преемник и крестник Жеки Алмаза, последнего вора, чтившего все законы криминального мира. Будет заявлять свои права на область.

Толика уже утомляет этот разговор, но он продолжает слушать. Все эти сказки про честных воров, живущих по кодексу, ему порядком надоели. Мусора у них плохие, а бандиты хорошие, держи карман шире. Менты, может, и не подарок, а все равно хорошее дело делают, может, и не всегда хорошими методами. А бандиты в тюрьме сидят случайно. Они так говорят, по крайней мере.

– Стас, ты фильмов про мафию пересмотрел? Какие законы криминального мира? Это все брехня. – Анатоль тушит сигарету в жестяной самодельной пепельнице. – Пойдем работать лучше. Как его звать-то, если что?

– Гроб. – Бармен радостно улыбается.

– Складно. Лаконично. Без пафоса. – Толик сворачивает на кухню, переглядываясь с коллегой-мойщиком: тот старательно натирает тряпкой посуду. Анатоля вся эта возня порядком раздражает, они бы к приезду английской королевы так не готовились, как к этому хмырю. Принимается за работу, вводя себя в трансовое состояние и сосредоточившись на белоснежном фаянсе. Они все обязаны как-то пережить эту ночь. Он надеется лишь, что Глеба на сходку позовут и он умыкнет пару бутылок шампуня, чтоб нормальным языком рассказать о том, что происходит. Флер криминальной романтики, прущий от сотрудников, не сильно вдохновляет. Вот Глеб – он нормальный, ровно базарит.

Когда посуда кончается, Анатоль усаживается на лавку, прислонившись виском к холодному кафелю и разглядывая бегающих поваров. Можно вечно смотреть, как Алина учится ругаться, как Глеб гнет пальцы перед бабами и как ближний работает, пока ты отдыхаешь. Ночь еще не началась, а он уже устал, сильно клонит в сон, Толик бы вырубился с удовольствием, глаза сами собой закрываются…

– Лебедев!

Он вздрагивает, открыв глаза. Управляющий, холеный щегол во фраке, делает ему страшные глаза. Толик нехотя поднимается, подходя вразвалочку. Управляющего он не очень любил, вечно придет, развоняется, ничего дельного не скажет.

– Че? – Хочется сплюнуть на пол, выражая неуважение, но он сдерживается. Управляющий окидывает Толика презрительным взглядом с ног до головы.

– Переодевайся. Лиза споткнулась и нос расквасила, на замену больше никого нет, все девки уехали по своим женихам.

Толику тоже хочется уехать по женихам, но он не телка, а кольцо Катюхе само себя не купит. Официантом он раньше не работал, в своей координации уверен не был, пролить на пахана кипяток вариант возможный и не очень приятный. Да и Глебасу прислуживать, засмеет же… Ай, ладно. Толик быстро переодевается в подсобке – хорошо, что юбку не выдали, – и, скорчив крайне серьезную морду, начинает выносить еду. Он уже готовится увидеть всех светил криминального мира, но в зале никого нет. Разочарование. Спрашивать, какого лешего тогда заставили душиться бабочкой, он не решается, стараясь не споткнуться раньше времени. Если позориться, то позориться при всех.

Первым приезжает Тероев. Толик теперь трется вместе со Стасиком в зале, боясь что-то пропустить. Палыч считает тарелки, внимательно проверяет салаты, его вряд ли кто-то видел раньше настолько на нервах. Не мимика, скупые жесты выдают. Залетает на кухню, кричит что-то и выходит обратно, окинув придирчивым взглядом Анатоля, но ничего не говорит. И то ладно. Братва подъезжает еще минут через десять, рев двигателей слышен издалека, галогеновые фары перемигиваются в окнах. Руки подрагивают от нервов. Он не знает, чего боится, но боится, а вот Стасик наоборот: глазки блестят в восторге.

Народ прибыл разношерстный. Крайне. По некоторым видно, что отсидели не один год, а другие, наоборот, совсем молодые и приятной наружности, ни одного золотого зуба. Анатоль ожидал темные плащи, водолазки и модные штаны, но это, похоже, секта адептов спортивок восьмидесятых годов. Последним входит задумчивый мужик среднего роста в сопровождении двух бандитов явно моложе него. Один брюнет с кустистыми бровями и широкими губами, второй русый с тонким аристократичным лицом. Сам же пахан, а что это именно пахан, Толик не имеет никаких сомнений, издалека не вызывает трепета. Щербатое лицо, крупный нос с горбинкой, черные глаза и слегка растерянный вид. Кажется, он еще не привык, что небо теперь не в клеточку. Интересно, доволен ли Стасик? В его фантазиях у пахана, наверное, рога должны были быть и взгляд маньяка-убивца.

Звенят бокалы, бандиты не спешат его подозвать, предпочитая не менять разливающую руку, а разливать среди них любила большая часть. К Анатолию подходит русый спутник главного и наклоняется.

– Принеси чая Марку Борисовичу. – Обворожительно улыбается. Будь Толик девкой, непременно бы повелся, но ему от этой улыбочки становится не по себе.

– Чифира типа?

Русый перестает улыбаться. Анатоль опускает глаза, поняв, что сморозил первую херню. Что ж, счет 1:0 в пользу ленинградской интеллигенции.

– С лимоном, будь так добр. – Он отходит, не дожидаясь ответа. У Толика снова начинают подрагивать руки, Стасик мечется.

– Чашку или чайник?

– Ты же слышал разговор, кретин, он не уточнил, – говорит тихо, но быстро, чтоб голос не начал дрожать. Пахан сидит к ним спиной во главе стола, о чем-то тихо переговариваясь с Палычем, сидящим по левую руку. Ну почти Христос на Тайной вечере, как сказал бы Володя. Стасик сует ему в руки чашку на блюдечке с тонкой долькой лимона, Толя делает тяжелый вдох и идет вперед, впиваясь пальцами в гладкий фаянс, и, подходя к пахану, аккуратно ставит чашку на стол. Тот поднимает черные глаза, и Толика прошибает первобытный страх. Ага. Понятно. Теперь понятно. Со стороны вроде обычный мужик, а глаза… Глаза выдают. Он разворачивается на пятках и роботическими движениями движется к барке. Глеб бы сказал: «Как в штаны насрал».

Глеба, кстати, не видно. Братва по очереди сыплет хвалебными одами, пахан хранит молчание, иногда коротко кивая. Толик приклеивается к стеночке, ожидая дальнейших распоряжений. Сонливость как рукой сняло. К ним снова подходит русый, уперевшись локтями в полированную темную столешницу.

– Андрей Палыч сказал, что ты друг Глеба. – Он щурится подозрительно, у Толика снова все ухает вниз. – Ты не в курсе, где его носит?

Анатоль отрицательно мотает головой.

– Нет. Он ничего мне не говорил, – Толик наклоняется, понижая тон голоса. Мужик сверкает глазами и отходит, что-то шепнув пахану на ухо. Толя мотает головой и решает отвлечься от дурного предчувствия, вслушиваясь в очередной тост.

– Марк Борисович, мы очень рады, что вы снова с нами! – Широкоплечий, полноватый дядька с протокольной рожей очень старается. Была бы возможность – в жопу бы поцеловал, такое у него противное лицо. Толик удивлен интеллигентности речи, никто не ругается матом и не использует блатной жаргон. Проскальзывает, но местами. – Теперь мы наконец сможем перекрыть наркотрафик в области. – Салютует рюмкой водки и залпом выпивает. Пахан поднимает голову и наконец начинает говорить.

– Тебе бы в политику, Константин. – Голос холодный, отстраненный. – Год назад ты обещал мне найти хотя бы одного поставщика. И? Каков результат?

В зале повисает напряженная тишина. Братва смотрит на вышеобозначенного Константина, стремительно теряющего красноту в лице.

– Мы работаем над этим. Времена нынче другие, сами понимаете, много группировок, которые нам не подчиняются и разводят мокруху, лезут в политику…

Пахан поднимает ладонь, прерывая поток мыслей.

– Я не спрашивал про времена. Я спросил про результаты. Они нулевые? – Негромкий тон его голоса разносится по залу обманчиво-мягкой волной. Толян переглядывается со Стасиком, готовый пригнуться. Интересно, это правда, что Тероев в барку металлическую пластину вставил на случай перестрелки?

– Нет, мы почти нашли его. Уже вышли на региональных барыг. – Константин ставит рюмку на стол, собрав остатки поджавшихся яйчишек в кулак.

– Воротков, – пахан делает практически мхатовскую паузу, – у тебя неделя.

Неуместно громко пиликает огромный телефон Тероева, Толик сверяется с часами: скоро выносить горячее, поэтому он сразу отправляется на кухню. Через секунду за ним влетает Палыч, вслушиваясь в голос на другом конце провода.

– Да, я понял. Я приеду и поговорим. Гробовецкого не выпускать.

Палыч стоит бледнее смерти, гипнотизируя взглядом трубу, из которой слышатся гудки. Толик громко сглатывает, привлекая его внимание, Тероев срывается с места, пришпиливая Анатоля к стене, как коллекционер бабочку.

– Ты знал, что он дилер? – шепчет, его зрачки расширены от ярости, Анатоль бы перекрестился, да двинуться страшно.

– Н-нет…

О том, что местное ворье отрицательно относится к наркотрафику, знал каждый, кто хоть раз выходил во дворы и общался со шпаной. Андрей Палыч в этом плане был мужик принципиальный, не терпящий никаких полутонов. Впрочем, понятно теперь, кто был его идейным вдохновителем. Толик думает, что этого не может быть, не совсем же Глеб дебил. Хотя это вопрос обсуждаемый.

– Я тебе деревянный пиджачок изготовлю по индивидуальным меркам, если узнаю, что ты был в курсе. – Палыч отстраняется, тяжело дыша, и быстрым шагом возвращается в зал. Толя думает, что дожить до утра все еще неплохая жизненная перспектива. На кухню вбегает Стасик с грязной посудой, Анатоль нагружается горячим и идет в зал, как на последний бой.

– …нет, говори при всех, раз это не личный вопрос. – Пахан сверлит Тероева колючим взглядом, Толик ставит тарелки с мясом, обливаясь холодным потом. Главное, не потерять лицо, полное безразличия.

– Глеба взяли с партией героина.

Толян чуть не спотыкается, едва не вывернув на тощего молодого авторитета гуляш. Откуда все знают, кто такой Глеб, он понятия не имеет, но знает, что дело дрянь. Ясно, откуда столько денег… Вся зависть улетучивается со скоростью света, Толик признает, что лучше уж тарелки драить, чем так жить на два лагеря, как Глебас. Лица бандитов превращаются из радостных в неуловимо-звериные, как будто они чего-то ждут. Чего?

– Полагаю, он знает наверняка, кто поставщик. – Пахан поднимается, следом вскакивают двое сопровождающих, Толик едва успевает отпрянуть, авторитеты гремят стульями, щелкают оружием и двигаются к выходу. На Тероеве нет лица, он оглядывает ресторан беспомощным взглядом и замыкает процессию. Хлопает входная дверь, Толян наконец отмирает, подбегая к Стасику.

– Это че щас такое было? – Аж голос сел, приходится прокашляться.

– Я не понял. Кому на хуй этот Гробовецкий сдался, закроют и закроют. – Бармен пожимает плечами. Из кухни несмело выглядывает повар.

– Че происходит?

– Я не знаю, они встали и уехали разбираться с Гробовецким. – Толик облизывает пересохшие губы.

– С которым?

– Что?