Че, как там?

Хотел мусором стать, вот теперь хавай! Не, мне тебя жалко на самом деле, ты там это, траву крась, прапору не дерзи, портянки стирай вовремя, чтоб в углу не стояли. У меня все хорошо. Бабу новую завел, сиськи размером с футбольный мяч. Доволен. Остальное при встрече.

Двойная жизнь накладывает отпечаток на быт. Приходится постоянно следить, что именно вылетает изо рта и кому оно предназначено.

Они стоят в подъезде и курят одну за одной за невеселым разговором, напротив – Серега Кузьпелев, смешной гопник и великий помощник гениального смотрящего их района. Серега ходит на бокс и задорно гоняет добропорядочных и не очень нарушителей спокойствия района бейсбольной битой, которую привез из Питера. Он почему-то считает, что так эффектней выглядит и похож на пацанов из боевиков.

– Мы почти взяли поставщика. – Кузьпелев смачно затягивается сигаретой. – Вчера свинтил, падла, мы поздно приехали. Узнали, где схрон, а там и не было уже ни хрена, разминулись. Эти долбоебы пока собирались, сам понимаешь.

Глеб кивает, выпуская носом дым в потолок. Конечно, он понимает, схрон-то он забрал, как жопой чуял, что надо на полчаса раньше выехать. И вот мы здесь. На хер, думает Гробовецкий, последний товар сбыть и завязать с этой историей. Завязать он хочет уже год, только все никак удобного случая не представляется, деньги хорошие. Нужно только придумать план отхода, забрать бабки и махнуть куда-то за границу, да хоть в Америку. И срать, что языка не знает, по ходу пьесы разберется.

Ему бы, может, и хотелось покаяться Кузьпелеву, тот бы прикрыл. Стыдно. Вроде понятная рамка – не приемлет Андрей Палыч в городе наркотики, принципиальный он, видите ли, вот и валят все на ментов. Да только у Тероева самого ни хрена нет, вся эта блатная романтика Глебу совсем не нравится. Ему хочется маленький домик на берегу океана, бабу с ногами от ушей и бабок, чтоб особо напрягаться не нужно было, а не однушку с голыми стенами и матрасом, или где там Тероев живет. Он в гостях не был, может только воображать.

– Я ставлю на мусоров, ты же знаешь. – Глеб пожимает плечами. – Кто еще мимо нас может в город таскать.

– Да вот я тоже. – Серега скребет отросшими ногтями ежик на голове. – Сука, вот же бляди продажные, за деньги народ травить готовы. Ко мне старуха с пятого дома недавно приходила, жаловалась, что сын колется. Из дома телевизор и цацки ее вынес, падла, просила разобраться, а как я разберусь? Я ему в бубен дам, а он меня потом прирежет в подворотне, это ж не люди. Животные. Ему бабку содержать надо, а он ее на дно тянет.

Глеб снова кивает. Спорить с Кузьпелевым он не собирался, свое мнение держа при себе. Да и кто сейчас наркоманов жалеет? Вроде животные, а вроде больные. Шизофреников же никто в животные не записывает, но это все лирика. Если копнуть глубже, то каждый такой болящий для Глеба превращается в бумажку, которую он спрячет в свой схрон под полом. И не екает ничего, ну превращаются они в мумий, так мумии и в Египте были.

– Да, жалко. Тероев че говорит?

– А че ему сказать? Ищите, говорит. Он обмолвился, что блатной какой-то нагрянет, будет шмонать, вежливо просил все хвосты подчистить. В России же всегда так, траву перед прибытием генерала красить принято, а мы вот дилеров крошим. Тебе-то похуй, ты ж у нас смотрящий. – Он кривится. – Пожурят, и все, Тероев же тебя не просто так при себе держит.

Глеб считает это скорее плюсом. Тероев на него обратил внимание какое-то время назад, он тогда со шпаной бегал на пару с Лебедевым. Толик, правда, быстро слился со всех криминальных тем, а Глебу-то что. Уже сидел, не страшно. А в смотрящие его торжественно повысили за то, как на разборках себя проявил. Да, жестко, да, кроваво, но никто ж не умер. Палыч и квартирку для вписки предоставил, вроде как живи и кайфуй. Только квартирка, вообще-то, дрянь, и Глебу мало. Глебу всегда мало.

– Ты же знаешь, что я не в курсе, на хер он за меня вписывается. Я ему не родственник. Его племянничек вон в ларьке работает и бухгалтерию тихо сводит, он его так не выгораживает, как меня.

– Может, это он твой папаша. – Кузьпелев хихикает. – Да не залупайся, я помню, как ты мне про страшное предсказание Толиковой бабки рассказывал. Он сам тебя найде-е-ет. – Серега делает басовитый голос, выпучив глаза.

– По возрасту не подходит. Папаше сейчас было бы далеко за сорок, а Тероев, какой бы он джентльмен удачи ни был, не мог заделать меня в три года. Да и живой он пока, в отличие от папаши.

Тероев на пьяную лавочку называл Глеба киником. Глеб этим званием гордился, хоть и не понимал. Тероев часто использовал в своей речи довольно заумные термины, которым никто значения не придавал. Ну с прибабахом у них начальник, человек-то хороший. Гордился этим званием Глеб не очень долго, через некоторое время узнав, что Андрей Палыч использует слово «киник» как синоним к слову «долбоеб».

– Жаль, – Кузьпелев мечтательно вздыхает, – такая идея хорошая была, хоть в кино продавай. А че мы тут мнемся? Жарко пиздец.

– Друг с армии вернулся, спит. – Глеб ухмыляется. – Он с головой не дружит, орет во сне постоянно. Обосрешься еще. Да и нехер ему о наших делах слушать.

Серега согласно кивает, тушит сигарету об исчирканную бычками стену. Серега вообще придает слишком много значения их санитарной деятельности, морду такую делает, будто докторскую защищает, а не наркош шпыняет. Подъездная дверь громко лязгает, слышатся торопливые шаги по лестнице. Мимо проскальзывает мелкая девка с черным каре, останавливается на секунду, сверкнув глазами.

– Баба Оля увидит, что вы тут курите, опять ментов вызовет. Дым аж на первом этаже.

Глеб раньше ее не видел. Симпатичная баба. Видно, что не местная, небось, из столицы приехала, с такими-то шмотками.

– А ты кто вообще? Не видел тебя раньше. – Кузьпелев щурится. Никакого воспитания, решала хуев. – Может, это ты в город наркотики таскаешь?

Глеб закатывает глаза.

– Простите моего друга, он просто дурачок. – Он ослепительно улыбается. Бабам эта улыбка нравилась, да и не страшен он на рожу, в отличие от того же Толика.

– Дед помер, я приехала наследство принимать.

– Вот свезло. – Серега тяжко вздыхает, тут же получая тычок под ребра.

– Соболезнования приняты. – Она поджимает губы и удаляется наверх, показушно хлопнув соседней с Глебом дверью квартиры. Деда этого он видел пару раз, старый бухарь был, частенько собирал компании из таких же районных алкашей. Может, потому и не вызывал ментов, когда Глебас на хате гудел со своими корешами, понимал, что отдых нужен серьезным людям.

– Какая фря, смотри. – Кузьпелев передразнивает походку девушки. – Ладно, я сваливаю. Работы много. – Хлопает по плечу и спускается, помахав напоследок. Глеб задумчиво хмурится. М-да. Земля под ногами горит, валить надо, валить. Он приоткрывает форточку, зажмурившись от окрапившей лицо снежной крошки, и медленно поднимается к своей квартире. Ключи Грише оставить и до свидос… Но если попробовать успеть продать? Через границу всяко с такой партией не пропустят. Замок соседней двери стучит, высовывается симпатичное лицо новой соседки.

– Он ушел? Заходи давай, сосед, отметим мое новоселье. Я тут и не знаю никого.

Глеб давит радостную лыбу. Вот и повод отвлечься, вот и повод нажраться, а еще компания какая приятная. Его очередная девушка давече бросила. Анька. Или Машка? А, какая разница, суть-то одна. Он воодушевленно кивает и проходит в чужую квартиру, присвистнув от неожиданности. А дед-то богатый был! Вензеля вон какие на потолок налепил, на полу – новенький паркет.

– Нихуя, это че за дворец в хрущобе? – Он щелкает пальцем по витиеватой статуэтке ворона.

– А, дед был археологом. Что-то сам нашел, что-то за заслуги подарили. Я Наташа, кстати. – Она принимает у Глеба куртку, присев в реверансе. В полумраке прихожей это ощущается, как будто они в подсобке какого-то большого особняка и сейчас должны будут вместе выйти в свет. – У меня есть шампанское, и не говори, что ты не пьешь.

Глеб и не собирался ничего говорить, через полчаса он уже смеется над ее шутками, всматривается в лицо – аккуратное, будто с картинки. Пухлые губы в розовой помаде, глаза зеленые-зеленые, маленький аккуратный носик. Очень понятная красота.

Забота. В первую очередь о себе и своем состоянии. Глеб исключает все, что его не устраивает во внешнем мире. Предпочитает не видеть, не замечать, делать вид, что этого не существует. Циничное проявление заботы. Неведение как стиль жизни, как постоянная привычка. Он знает, что в городе достаточно наркоманов, знает, что на улицах убивают людей, знает гораздо больше, чем положено, но делает вид, что этого не происходит. Как будто не с ним, а с каким-то другим Глебом. Не к ночи помянутый Анатоль Лебедев очень любит смотреть и пересказывать новости, в голове Глеба в этот момент выстраивается непроницаемая стена безразличия. Югославия? Это далеко, это его не касается. У него вон половица скрипит, зачем же обращать внимание на страшные события там? У нас и тут достаточно дел.

Это помогает ему окончательно не сойти с ума. Он не считает это трусостью, скорее вариантом выживания.

– Я сама исторический окончила. – Она отхлебывает из фужера, с наслаждением прикрыв глаза. – Все хотела быть как дед. Хороший он был мужик, добрый такой.

Глеб ерзает на стуле, пытаясь устроиться. Мягкая подушка – а все равно неудобно.

– А я ничего не окончил. Может, однажды…

– А как ты деньги зарабатываешь? – Она распахивает глаза в удивлении.

– А вот так, – он перекидывает монету из одной руки в другую, трясет, демонстрирует пустые ладони, – фокусами.

– Ааааа… – Она понятливо кивает. – Фокусами. Знаю я ваши фокусы.

– Да ты не ссы, я тебя не обижу. Если проблемы будут, обращайся.

– Да какие у меня проблемы. Я тут поживу, потом квартиру продам и назад укачу. Хотя кому эти хоромы продашь? – Она проводит пальцем по красивым темным обоям. – Жалко. Такая память. Я у тебя вот что спросить хотела: ты слышал местные байки про мертвецов?

Глеб не сдерживается, закатывает глаза.

– У меня друг сейчас временно живет, ты лучше его об этом спроси. Он спец в этом деле.

– А он такой же красивый, как ты? – Она закусывает нижнюю губу.

– Нет, я самый красивый на этом районе. – Смешок. – Так что за байки?

– Я слышала, что мертвые вместе с живыми раньше жили. И что ты не отличишь мертвого от живого, если на улице встретишь. – Наташа переходит на шепот. – Тут была деревня, где одни ведьмы и колдуны жили, вот они мертвых и поднимали.

– Сейчас это называется милиция. Те кого хочешь поднимут, чтоб дыры в отчетности залатать.

Шампанское приятно бьет в голову, домой совсем не хочется. Там Гриша опять про свои похождения рассказывать будет: как с ментовкой спутался, так домой только спать приходит. Приятно, конечно, что он поселился, его наличие дает некую жизненную определенность, но одна и та же тема уже начинает надоедать. Сейчас Гриша его точка стабильности, понятная константа. Все мысли о переезде сразу улетучиваются и включается проклятая Глебова привычка помогать друзьям детства: сначала их благополучие, а потом уже свое.

Может, в этот раз нужно с ней распрощаться?

Наташа тем временем смелеет и забирается к нему на колени, гипнотизируя своими зелеными глазищами.

– А что можешь поднять ты?

Глеб сглатывает, не зная, куда деть руки. Если полезешь первым, то и по морде получить недолго, он эти игры с бабами знает.

– А что хочешь? Для такой красотки ничего не жалко.

Наташа лезет целоваться, умело, с чувством, Глеб даже забывает, как дышать. Так целуются опытные валютные бляди, но никак не милые выпускницы столичных вузов.

– Ты чего не сказала, что замерзла на улице?

– А ты согрей. Желание мое исполнишь? – Она отстраняется, подцепив его за подбородок тонкими пальчиками. – Любое, раз ты тут главный?

– Любое, – он кивает, скользнув руками по талии, – ты только пожелай.

– Гроб какой заказывать будете?

В ритуалке тесно и накурено, мать стоит рядом, брезгливо проводя рукой по обитому красной тканью ящику.

– Самый дорогой. Для сына ничего не жалко. – Она стирает крошечную слезу со щеки и выходит, цокая каблуками. Сидящий за столом парень, молодой совсем, с уродливым шрамом над бровью, что-то пишет в толстой тетради.

– А ты чего стоишь? – Поднимает глаза на Глеба. – Тебе собираться уже пора, а ты даже не чешешься. Непорядок.

Глеб непонимающе отшатывается, а парень встает, доставая из старого деревянного шкафа фрак. Подходит спокойно, прикладывает к Гробовецкому, сощурившись.

– Отлично, отлично… – Задумчиво склоняет голову набок. – Так достойно выглядеть будешь. Поможешь мне напоследок?

– В смысле?

Парень закатывает глаза.

– Так тебя хоронить будем. Ты не ссы, я тебе лучшее место выделю, все в ажуре будет, как ты любишь. Тебя рядом с блядью или?…

Глеб продолжает пятиться, упираясь наконец в стену.

– Без или. Я еще живой.

– Тебе кто такую глупость сказал? – Парень фыркает. – Ты мне преемника главное найди, тогда в лучшем месте упокоишься. Да ты не ссы, тут все смирные, никто драться не полезет.

Глеб дергается, открыв глаза. Наташка спит рядом, раскинувшись в позе звезды, даже не дергается. От кошмара сбилось дыхание, сердце бьется сильно-сильно. Приснится же… Переводит взгляд на часы, тихо выругавшись. Три утра. Твою мать.

Домой он возвращается в смешанных чувствах, решив не будить Наташу. Заболоцкого еще нет, что радует. Ничего не придется рассказывать. Глеб сразу идет в комнату, подсвечивает лицо огоньком зажигалки, подкуривает сигарету и падает в кресло. Пальцами нашаривает ручку прикроватной тумбочки и бездумно дергает, доставая маленький деревянный самолетик. Он не брал его в руки с тех пор, как переехал сюда, но зачем-то всегда таскал при себе. Все, что осталось от отца. Кузьпелев этот шрам разбередил своими шутками.

Может ли он назвать себя сиротой при живой матери? Отчасти. А отец… Погиб на учениях. Помнится, в детстве баба Шура его знатно напугала своими предсказаниями, но вместе со страхом пришла совершенно детская, очень глупая надежда. А что, если мать соврала? Может, он и правда жив. И все у него хорошо, просто так сложились обстоятельства, если уж Нина Гробовецкая сбежала от собственного сына, не выдержав позора, то вполне могла и от больного мужа.

Самолетик, потемневший от времени и от следов жира с детских пальцев, он его из рук не выпускал, ходил с ним в садик, спал. Папа же герой, папа с небес смотрит, каким большим и сильным он станет, каким смелым, добрым, правильным. Совсем как отец. А выросло что? Уголовник с сомнительной репутацией и деятельностью, мимо своих же дурь в город возит, лишь бы уехать в прекрасное далеко. С валютной проституткой пожить успел, похоронить ее, отсидеть, пуститься во все тяжкие, хорошо, хоть наркоманом не стал. Но это пока, кто знает, что будет в новой стране и как сильно отчаяние его заест без привычного окружения и друзей.

Может, и нет там ничего за пределами города. Сплошная звенящая пустота, а это последний оплот жизни в ледяном космосе, наполненный хрущевками и глупыми земными заботами. Все просто делают вид, что не замечают тьму, которая плотным кольцом сковывает город, сжимаясь все сильнее с каждым днем, а судьба самого Глеба – в это небытие кануть. Как отец.

Он часто представлял отца. Фотографии не забрал из материнского дома, хотя та, выцветшая, где отец держит его на руках и улыбается, давно отпечаталась под веками, закроешь глаза – и вот он. Нос такой характерный, с горбинкой, светлая широкая белозубая улыбка. Цвет глаз там не видно, а мать не спешила рассказывать, но Глеб почему-то представлял себе серые. Как пасмурное небо или крыло истребителя, на котором он улетел в пустоту.

Самолетик отправляется обратно, в руку ложатся холодные бусины. Жемчужное ожерелье Евы. Она его очень ценила, считала настоящим сокровищем, а Глеб даже не был уверен, что жемчуг настоящий. Ева заменила ему мать, сестру и любовницу в одном флаконе, научила доставлять удовольствие женщинам и не вести себя как отморозок. Он бы на ней женился и срать, кто там что скажет, только ее нашел какой-то авторитет и голову размозжил. Глеб так и не узнал, кто это был, хотя три года прошло. А теперь уже неважно. Все женщины после нее слились в одно сплошное подобие, он этого даже не скрывал. Потому и сбегали, не выдержав спокойного равнодушия. Толик Лебедев всегда говорил, что бабе ласка нужна, а какая уж тут ласка, если все не то. Не екает больше ничего, только горечь остается. Он и в наркоту залез, чтоб Ева проституцию бросила, хотел позволить ей жить как хочется.

Увы.

Бусы отправляются на привычное место, кончики пальцев касаются фотокарточки, но он не решается ее достать. От матери себе ничего не оставил, а это… Глеб прикрывает глаза, стараясь отогнать от себя воспоминания и не в состоянии одернуть руку, стоит только позволить себе провалиться, и назад пути уже не будет.

Дверь оглушительно хлопает, он поспешно закрывает ящик.

– Не спишь? – У Гриши рожа слишком довольная. – Че, думаешь о судьбах мира сего?

– Держи карман шире. – Глеб криво усмехается. – Готовлюсь. У нас через неделю пахан приедет, я думаю, как бы спокойствие поддерживать на это время. Сам понимаешь, бандитские дела. – Он поднимает ладони и потряхивает ими, изображая из себя дирижера криминального оркестра. – Кто, если не я?

Гриша удаляется на кухню, гремит чайником. Может, ну его на хер и просто нажраться? Чтоб мысли эти дрянные в голове не роились. Глеб прикрывает дверь и падает на кровать, решив, что подумает об этом утром. Достаточно на сегодня впечатлений.

– Ты чего испугался? – Знакомое лицо со шрамом. – Не надо смерти бояться, все мы смертны. А мертвые живы даже больше, чем вы.

Глеб оглядывается. На этот раз никакой ритуалки, вокруг привычная квартира в состоянии перманентного ремонта. Он хочет закричать, но изо рта вырывается лишь хрип.

– Да тихо ты, тихо. Не нервничай. – Парень садится в его кресло, скрестив руки на груди. – К лету будешь наш. Но ты подумай, как тебе повезло: обычно ж никого не предупреждают, а тебе такие почести. Там участочек есть, совсем рядом с Евой, я его для тебя берег. Соседи все смирные, нервы мотать не будут, голову делать тоже. Я бы на твоем месте не отказывался от такого предложения, это ж как в лотерею выиграть. Но преемник должен быть достойный, чтоб потом краснеть не пришлось. И с женой, а то одному работы слишком много. Сдюжишь?

Протягивает Глебу руку, ободряюще улыбаясь. Гробовецкий вжимается в подушку, не в силах встать, ноги словно к простыне приросли.

– И с жизненным опытом нормальным, чтоб без проблем было. А? Че молчишь?

– Я и не молчу, – цедит сквозь зубы. – Я не буду никого искать.

– Как же не будешь, если будешь. Скоро все помрете, а почести одному тебе. Ты же любишь особенным быть, разве нет?

Глеб мотает головой, пытаясь вырваться из собственного сна, но ничего не происходит. Его хватают за руку и крепко сжимают.

– Вот, вот и договорились. Всех пристроим. Гроб у тебя красивый будет, костюмчик я уже подобрал, формалином накачаем… Как новенький ляжешь. Никто и не поймет, что ты помер. Будешь жив вечно в памяти, как дедушка Ленин. И самолетик твой вместе с тобой похороним, и бусики, даже фотографию под подушку положу, мамой клянусь.

– Гроб разве важен, когда помрешь. Похер уже. – Глеб с трудом вырывает руку, вылупившись на собственные почерневшие скрюченные пальцы.

– Гроб важен. И при жизни, и после смерти. А тебе особенно.