– Медведь в городе. Какой, к чертовой матери, мужик с когтями? – Товарищ начальник милиции устало снимает очки. Они сидят в кабинете четвертый час, Гриша, Антон, Чумбоева и Окулова. Оказывается, это они приехали вовремя и в свете фар узрели нечто перемазанное в крови почившего ментеныша.

– Абрам Вениаминович, – Марина Окулова жеманно поворачивает голову, – вы правда считаете, что мы будем вам врать? Я ваш секретарь, я клятву давала никогда не врать.

– Гиппократа? – Отегов иронично изгибает бровь. Сухой, тощий, высокий мужик в годах, его переломать можно одним ударом, но от него прет такая уверенность, что и подходить не хочется.

– Нет, ну присяга там…

– Мариночка, вам померещилось. Вы испугались, в темноте себе всякое напридумывали. Типичная история. И вы, Катенька, хоть и следователь, а о вашем увлечении паранормальным весь город знает. Я вот, когда служил, тоже всякое видал, да только не было этого. Вы же понимаете, что это шок?

Гриша разваливается в кресле, запрокидывает голову и прикрывает глаза. Этот диалог уже пошел на десятый круг.

– А Ваня Фурсов? Он же тоже видел…

– Он ничего не видел, – Отегов нетерпеливо перебивает. – Он только слышал, но этого хватило, чтоб напрудить в штаны. Понаберут по объявлению. – Нервно барабанит пальцами по столу. – Что-то еще? У вас, молодой человек, тоже галлюцинации были?

Гриша поднимает голову, садясь прямо и складывая руки на коленях, как примерный ученик.

– Да. Спешу доложить: упоминаемый выше мертвяк был Тихоном Андреевичем Черносвитовым, батюшкой, похороненным некоторое время назад.

Отегов закрывает лицо ладонями, застонав.

– Вы издеваетесь надо мной? А если министерство безопасности узнает, вы понимаете, какие нам проверки пришлют? И хватит упоминать покойного Тихона Андреевича, мы с ним все-таки не одну бутылку кагора за разговорами о религии распили. Кургин? Что с лицом, тебя медведь по роже огрел?

Гриша переглядывается с Антоном, сдерживая смешок.

– Ну… – Мнется. – Если честно, то я тоже видел Тихона Андреевича… И я упал.

– Детская отговорка. – Абрам Вениаминович сверлит взглядом Антона. – Твою мать, сколько можно? И что вы предлагаете делать? Проводить сеанс экзорцизма? – Внимательно оглядывает присутствующих. Гриша аж в кресло вжимается, но несмело открывает рот:

– Нет, его надо откопать и голову отрезать.

– Заболоцкий, признайся, тебя в армии контузило? – Отегов говорит ласково, как с дитятком. – Какое нахрен откопать? Ты понимаешь, куда тебя пошлет его сын с твоими безумными идеями?

– Контузило, товарищ полковник. – Гриша кивает, широко улыбаясь, и тут же тушуется. Дебил.

– Оно и видно. – Абрам Вениаминович кивает сам себе. – Еще предложения?

– Ну мы можем сходить к гадалке, она точно знает, что делать. – Окулова подносит к лицу маленькое зеркальце, проверяя, не растерлась ли красная помада.

– У следователя Чумбоевой будут варианты?

– Есть проверенная нойда…

– КАТЯ! – Отегов выходит из себя, кидая в Катерину ручкой. Та только лицо прикрывает, даже не пытаясь увернуться.

– Виновата, товарищ полковник.

– Кургин?

– Я бы проверил его могилу. Не мог же он из нее вылезти, как бесплотный дух, и пойти метелить милицейскую машину. Если там чисто, то мы просто примем как факт, что у нас случилась массовая галлюцинация. А в отчетности в любом случае напишем про медведя.

Абрам Вениаминович кивает.

– Все, уйдите с глаз моих, я не могу уже на вас смотреть. Как вы мне все дороги…

Гриша первым выбегает из кабинета, решив, что идиоты вперед, а потом уж дамы. Свежий уличный воздух бьет в лицо обжигающей пощечиной, он вжимается в стену, тяжело дыша. После армейки долгое нахождение в замкнутых пространствах с неприятными людьми вызывало приступы удушья, от недостатка воздуха изо рта сыпались неуместные и тупые шутки, лишь бы сознание не потерять.

– Нет, ну ты слышала? – Окулова с Чумбоевой вываливаются из отдела, поджигая тонкие вонючие сигареты с ароматизатором. – Он в колдовство не верит. А когда я натальную карту его дочери делала, что она безумно талантлива, уши развесил только в путь. – Катерина, жгучая кудрявая брюнетка с темными глазами, возмущенно машет руками. – Заболоцкий, с возвращением в психушку. – Порывисто обнимает, Гриша снова теряется. Ну почему вы все такие добрые? Как теперь быть порядочным мстителем? – Отслужил, мужиком стал. А то был тощий, страшный. А теперь жених. – Смеется, ерошит волосы наманикюренной маленькой рукой. – Пойдешь к нам работать?

– Не пойду. Меня Отегов, знаете, куда пошлет. – Гриша пытается сделать злое лицо, но не получается. Сука.

– Да мы тут все ебанутые, ты не заметил? – Хихикает. – Давай, че ты переживаешь? Кто бабок в лесу искать будет? Я тебе натальную карту сделаю. В шоке будешь!

Гриша в шоке от самой перспективы, выдавливает из себя кислую улыбку.

– Катерина, я очень ценю ваше предложение. Я подумаю. – Отдает честь капитанше, заметив заинтересованный взгляд Окуловой. – Что?

Марина медленно подходит, цепляет пальцами за подбородок и вертит лицо влево-вправо. У нее чуть раскосые зеленые глаза, русые волосы забраны в тугой пучок, губы тонкие, обведенные густым слоем темного карандаша. Настоящая хищница-сердцеедка. Чумбоева блекнет на ее фоне, хотя раньше Грише казалось, что это она женщина-вамп. Досадная ошибка.

– А ты ничего такой стал. – Выдыхает колечко дыма. – Я бы с тобой…

– Марина! Он же ребенок! – Чумбоева протискивается между ними, как сердобольная клуша, спасающая своего цыпленочка от лисы.

– В армии отслужил? Значит, не ребенок. – Нехотя отстраняется, подмигивая и посылая воздушный поцелуй. – Если что, ты знаешь, где меня найти. Малыш, – обнажает зубы в следах помады, выкидывая бычок в снег, – свободна, одинока, люблю шампанское и розы. Но обязательно красные, не перепутай. – Удаляется в отдел, покачивая бедрами. Гриша неприкрыто пялится, пока дверь не закрывается.

– Заболоцкий, – в реальность из эротических фантазий его возвращает голос Катерины, – она тебя проглотит и не подавится.

– Так без зубов же…

– Гриша! – Следачка отвешивает ему подзатыльник. – После армии совсем мозги стекли в штаны?

Он тяжело втягивает воздух носом. Спасает его вышедший и страшно недовольный Кургин.

– Поехали. На кладбище. Проверим наши теории. – Катя кивает в ответ. Быстро грузятся в машину, Гриша прыгает в кузов, место для таких отбросов, как он. Хватается за решетку, высовывает нос.

– Давайте до Володи сгоняем, если копать придется. Ну чтоб все по бумагам в порядке было.

Чумбоева распускает пышные волосы. Грише это кажется безумно эстетичным. Был бы он президентом – издал бы указ, чтоб дамы не могли заплетать такую красоту в косы.

Дома Черносвитова не оказалось, они минут тридцать долбились, и все без толку. По пути к церкви заехали в «комок», купили лопату и топор. Кому нужны лопата и топор зимой, продавец не спрашивал, только почесал плешь и отвлекся на других покупателей. Гриша отправил Антона с Катериной разводить костер, сам же, перекрестившись, побежал в храм. В это время тут совсем пусто, утренняя служба давно прошла, для вечерней еще рано. Ладаном воняет так, что глаза слезятся. Это тебя, демона проклятого, святые отторгают. Сердобольная тетка кивает на столовую, мол, Черносвитов там с самого утра сидит, двери дома Божьего еле как открыли.

– Володя? – Заглядывает. Тишина. Гриша идет вдоль стола, заглядывая под стулья. – Володь, это я.

– Я здесь, – шепот из-за стеллажа. Друг сидит в пыльном подряснике, обняв колени, и трясется всем телом. У него лицо в цвет снега. – Я думал, ты умер.

– Многим бы этого хотелось, но пока нет. – Гриша аккуратно присаживается на корточки рядом, берет чужие ладони в свои. – Посмотри на меня. Расскажешь, почему тут сидишь?

Володя всхлипывает, пытается вырвать руки, но Гриша не дает.

– Я утром вас видел. – Голос совсем слабый. – Он же службу отвел. Молитвы читал, крестился, водой святой кропил покойницу. А потом, потом… Он когда побежал за вами, я на крыльцо вышел. – С силой вырывает руку, стирая слезы. – Окна столовой выходят на кладбище. Я тут заперся и молился, а потом увидел, как он в могилу назад лезет, и тогда до меня дошло. Это не Бог его вернул, это дьявол. Но почему он тогда не боялся креста, а носил его? – Володя сейчас одно сплошное двуногое разочарование. Его пухлые губы дрожат, в глазах столько непонимания и ужаса. Как будто весь его прошлый привычный мир рухнул в одну ночь. Впрочем, почему как будто?

– Может, это просто испытание? Бесы же знают Библию лучше всех, это не делает их святыми. – Кончиками пальцев касается мокрой щеки. – Может, им просто нравится на кресте. Никогда об этом не задумывался? Может, для них боль – это наслаждение.

Володя быстро-быстро кивает и тянет руки, как ребенок. Гриша аккуратно его обнимает, позволяя ткнуться себе в шею и в голос зарыдать. Все же Черносвитов слишком нежное для этого мира создание. Доброе, искреннее, немного наивное.

– Мне нужно, чтобы ты позволил нам провести эксгумацию. Чтобы он больше никому не навредил. Слышишь? Просто документы подпиши. Хорошо? – Путается пальцами в волосах, ласково водя второй рукой по спине. – Он чуть не убил меня. Этой ночью обошлось, но следующей… Понимаешь?

Володя отстраняется, сморкаясь в рукав.

– Я сам должен.

– Что?

– Ну дланью Господа его уничтожить. Понимаешь? Священник же меч Господень. Исполняет его волю ценой своей жизни. – Поднимается, застонав и схватившись за колени. – Сука, сидел долго…

– Не матерись в доме Божьем. – Гриша ухмыляется. – Бумажку все равно надо подписать. Там майор уже костер разжег, иначе мы его до завтра не откопаем. Уверен, что готов родному отцу голову отчекрыжить?

– Это не мой отец. Это демон.

Ну демон так демон. Сейчас не время размышлять, как чья психика защищается от шока, как сказал бы товарищ Отегов. Володя уходит умываться, Гриша безразлично наблюдает за оранжевым всполохом за окном. Когда долго боишься, потом становится плевать.

– Я готов.

Гриша накидывает Володе на плечи куртку отца, потому что Господень меч рвется в бой карать чертей и грешников, не позаботившись о своем здоровье. Они топают к кладбищу, где их уже ждут порядком уставший, но пока что живой Кургин и очень недовольная Катерина. Земля изрыта и исцарапана когтями, за крестом огромная дыра, в которую точно может пролезть человек.

– Тут тоже медвежьи следы. – Майор выкидывает из ямы куртку, стирая грязной рукой пот со лба. – Бумажки подписали?

– Тебе лишь бы бумажками шуршать, защитник российского народа. – Гриша хмурится. – Володь, возьми топор.

Черносвитов неуверенно прижимает орудие труда к груди. С неба начинает пробрасывать редкий снег, Гриша сфыркивает его с носа, стараясь поглубже зарыться в ватник. Гробовецкий ему такой звезды выпишет, что не вернул мотоцикл в нужное время, что он и из этой квартиры вылетит. Снова замаячившая перспектива вернуться в отчий дом пугает. Что там делать? Бабкины скрутки с потолка снимать, чертям челом бить, что третий год без подношений? Так они тоже его пошлют куда подальше с глаз, и придется под мостом жить.

Только моста в Линдграде нет. Даже не стать порядочным бомжом.

– Готово, – Кургин вылезает из ямы, – он весь ваш.

Черносвитов спускается, Гриша помогает ему, придерживая за руку. Володя заносит топор, тот хрустом врезается в древесину.

– Пусто. – Черносвитов задирает голову. – Я ничего не понимаю.

Вот тебе и меч Господень. Хотя тут, скорее, лесоруб святого престола… Чумбоева с Кургиным лупят глаза на Гришу, тот только руками разводит.

– А я что? Я с вами все это время был, что вы на меня-то пялитесь? Ты же видел, как он назад закопался? – обращается к Черносвитову. Тот выкидывает топор из ямы и поднимается с помощью Антона, чуть в своей юбке не запутавшись.

– Я тоже ничего не понимаю. – Чумбоева захлопывает папку с бумагой, сует под мышку. – Где труп? Что мы теперь Отегову скажем?

– Спиздили, – меланхолично говорит Гриша, уворачиваясь от подзатыльника. – Катерина, имейте совесть, хватит меня лупить!

Чумбоева замахивается еще раз для проформы, но Кургин отнимает орудие убийства дембелей, злобно зыркнув.

– Прекратили детский сад, у нас труп сбежал. – Нервный смешок. – Ну и? Едем писать отчет? – Вручает Володе лопату. – На, улики убери, пока служба не началась и старухи не набежали.

– А если он ночью вернется? – Гриша сует руки в карманы, обходя могилу. – Вот тут он залезал. Это следы его когтей. Медведь тут откуда? Может, по следу пойти? – Садится на корточки, едва касаясь пальцами ямки от лапы. Здоровый, зараза. – Он же спать в это время должен. Странно.

Володя молча закапывает могилу, Кургин с Чумбоевой переминаются с ноги на ногу.

– Ай, ладно. Езжайте в отдел, я дальше сам разберусь. – Трет ладони, разогревая. – С вами каши не сваришь.

– Я с тобой. – Кургин, твою мать, ну ты-то куда лезешь? Гриша кивает, сил спорить сейчас у него нет. – Кать, возьми ключи.

Черносвитов заканчивает с могилой, втыкает лопату в землю и молча уходит к церкви. Ему сейчас одному нужно побыть, Гриша достоверно знает это свойство его характера, если сейчас тронуть – потом только хуже будет. Чумбоева с боем отбирает свою папку и удаляется вслед за Черносвитовым, Гриша с майором остаются на кладбище одни. Снова.

– Скажешь, что происходит? – Майор садится рядом, пялится на след, пытаясь строить из себя великого охотоведа. Получается дерьмово. – Только не говори, что ты с медведями общаешься.

– Нет. Пойдем-ка… – Вскакивает, белозубо улыбаясь. Завтра он снова возненавидит себя, Кургина, весь мир, а сегодня можно представить, что ничего не произошло и он снова помогает отделу расследовать дела пропавших. Следы ведут в глубь кладбища, петляют между могил, обрываясь ближе к лесу. Гриша останавливается, вертит головой, как ищейка, втягивает воздух носом.

– Смотри, дальше птичьи. – Антон недоуменно оборачивается. – Так и должно быть?

– Да. – Гриша перекидывает ногу через оградку, ступает аккуратно, чтоб не затоптать. Вороньи следы ведут в лес, за ночь намело достаточно снега. У корней ближайшего дерева виднеется что-то темное. Гриша останавливается, присмотревшись, а потом закрывает рукой рот от резко подступившей тошноты. Под осиной лежит поповская голова. Белесые глаза смотрят в пустоту, шея разорвана косыми укусами мощных зубов.

– Это что? – шепчет Антон, подходя ближе.

– Это кто. – Гриша разворачивается на сто восемьдесят. – Пойдем отсюда. Нашли и нашли, лучше иди вон, отчет пиши. Мне еще мотик отдать надо и Черносвитова отпоить. Ему бы выходной взять в этой своей церкви. Друг, сам понимаешь.

– Не расскажешь? Это тот, божедом?

– Нет, – мотает головой. – Хуже. Он не любит, когда о нем говорят. Пойдем давай, пока и нам бошки не поотгрызали.

До отдела едут на автобусе под аккомпанемент Бутусова, водитель явно южной наружности тихо подпевает, выкрикивая в окно ругательства. На службе он, понимаете ли, а они тут разъездились по своим делам в воскресенье.

– Зайдешь? – Антон останавливается рядом с мотоциклом, пока Гриша стряхивает наледь. – Отегов будет рад, что все в порядке и никакого попа нет. В смысле, совсем никакого.

Сложно выдавить из себя даже звук. И к чему эта стратегия, Кургин? Сначала делать вид, что ничего не помнишь, потом строить из себя добряка, а сейчас совсем под дурачка косить. Мечтай.

– Нет. У меня дела. Коня надо вернуть коневоду и отоспаться. С тобой же никакого сна, как обычно, одна ебля с бумагами. – Дергает ручку. – Да, сука, заводись ты!

Можно было бы, конечно, остаться, погонять чаи, по душам поговорить, может, даже по рюмке пропустить, только злоба притупилась общей усталостью, так и не исчезнув до конца. Побегали от мертвого попа и теперь что, все грехи списать? Дудки. Снег валит крупными хлопьями, залепляет глаза, с такой видимостью шанс прокатиться по льду прямиком в фонарный столб возрастает, придется тащиться черепашьим темпом. Парень зевает, прикрыв рот рукой, и лупит «Яву». Завелся.

– В этой стране ничего без пиздюлей не работает. – В последний раз смотрит на Антона. – Бывай, товарищ майор. Надеюсь, в живых тебя больше не увижу. – Газует, медленно двигаясь к дому Гробовецкого. Руль трясется, байк издает жалобные звуки, все норовя свернуть не туда. Переморозил, как мудак, теперь еще и денег останется должен.

Когда дверь закрывается, Гриша облегченно прижимается к ней спиной. Живем. Пока что живем.

Глеб обнаруживается на кухне в привычном состоянии, орет что-то в трубку, чуть не вырывая провод. Гриша кидает ключи на стол, собираясь откланяться, но его цепко хватают за кисть и глазами показывают на стул. Разговор заканчивается кинутой трубкой в стену и выдернутым шнуром из розетки.

– Ну? – Гробовецкий смотрит волком. – Расхуярил, признайся?

– Внизу стоит, нормально с ним все. Переморозил только немного. – Пялится в потолок, явно требующий побелки. – За нами на кладбище медведь погнался. Мента задрал, дверь отдела чуть не вынес. Но конь в порядке, если это единственная деталь, которая тебя беспокоит.

Глеб кивает.

– Ты на жмура не сильно похож, так что да. Единственная. А что красного задрали, так это новость даже хорошая. Меньше этой швали в городе будет. – Сгребает ключи в карман. – Меня до утра не будет, только баб не приводи.

– А мужиков можно? Это так по-тюремному. – Гробовецкий в ответ ядовито скалится, но не комментирует. – Где нынче розы продаются? Не пизди, я в номера пойду.

Глеб задумывается. Ему точно не нужны цветы, чтоб получить женщину.

– Через две улицы, где старый Алик мандаринами раньше торговал. Помнишь? Ну вот и все. Смотри, не промахнись.

У Окуловой они пару раз бывали с Катей и Антоном, когда обмывали очередных найденных в лесу старух. Живых. Марина открывает после первого звонка, она не выглядит удивленной, на ее лице нет ни единой эмоции, кроме самодовольства. На ней длинный домашний халат, волнистые волосы распущены до пояса, делая ее похожей на русалку.

– Дары богине? – Протягивает руку, Гриша вытаскивает розы из-за спины, Окулова довольно хмыкает, прислонив упругие бутоны к лицу. – А второй дар? – Тонкие губы растягиваются в ухмылку. Из квартиры просачивается черный кот, вьется в ногах, Гриша на автомате подхватывает животное на руки, почесывая за ушком. Кот пялится на него круглыми оранжевыми глазами, мурчит со снисхождением, мол, сойдет, но мог бы стараться лучше. Окулова кивает в квартиру, Гриша скидывает обувь, чуть не потеряв равновесие, и идет за ней на кухню. Кот не желает слезать, поэтому парень позволяет мазнуть себя по щеке пушистой мордой и забраться на плечо, впиваясь коготками в кожу сквозь майку. Второй дар находится в сумке, со стуком на столе появляется бутылка шампанского. Марина заметно веселеет, вытаскивает из пачки тонкую сигарету, подождав, пока Гриша обслужит даме рот зажигалкой.

– Шутка зашла слишком далеко, а? – Смотрит в сторону. – Но ничего. Меня устраивает.

Гриша отвлекается от чесания кота, чувствуя неловкость. Нет, ну она же сама позвала…

– Что устраивает?

– Как мужчина относится к кошке, так и будет относиться к женщине. Из любого правила есть исключения, но это пока у меня работает стабильно. – Тонкой рукой тянется за штопором, мастерским движением открывая бутылку. – А если без шуток, зачем ты пришел?

Ее глаза смеются, ей нравится наблюдать, как Гриша ищет мысль, чтоб солгать покрасивее.

– Устал засыпать в компании неприятных людей, – зато честно. Марина ему нравилась, она всем нравилась, был в ней какой-то животный, мягкий магнетизм, хотя назвать ее красоткой не поворачивался язык. Тощая, с острыми чертами лица и чуть раскосыми глазами, Окулова походила на воплощение женской хитрости, но никак не красоты. Ты не знаешь, почему на нее смотришь, но все равно продолжаешь.

Он ведь ее даже приворожить пытался, жаль только, что не получилось.

– А кто сказал, что я не оставлю тебя спать на диване? – Она закидывает ногу на ногу, выдыхая колечко дыма.

– Никто. Но это все еще лучше моих соседей. – Шампанское искрится в бокале, Гриша раньше никогда его не пробовал. Как будто разбавленное жидкое золото, кажется субстанцией скорее алхимической. Гришино стремление разобраться во всем до мельчайших деталей, всему дать название и найти смысл очень раздражало покойную бабу Маню, которая причитала, что хлопотать о сделанном нет никакого смысла, а разбираться в таинстве вещей занятие неблагодарное. Позволь им хранить свои секреты, и они не будут пытаться узнать твои.

Марина неспешно поднимается и молча уходит в комнату. Гриша остается наедине с бокалом, размышляя, можно ли получить такой цвет из травяного отвара. Свет гаснет, Окулова возвращается совершенно нагая, в свете лунного света похожая на эфемерное, нереалистичное создание.

– У тебя были женщины раньше?

Гриша поднимает на нее глаза, отрицательно мотает головой. Когда она наклоняется, пристально глядя на него, парень резко понимает суть того, что старая ведьма пыталась ему втолковать. Женщина не пытается найти причину, она подчиняется порыву внутреннему, правильному, не ищет следствие, а просто делает, пока мужчина хаотично мечется, пытаясь осознать всю глубину и смысл. И какой глупой кажется христианская парадигма скверны женской сути, потому что Марина его целует, и его мозги отключаются. Это не женщины прокляты Богом, это мужчины прокляты, потому что, когда она снимает одежду, все остальное становится неважным. И вряд ли Окулова как опытная охотница не ощущает этого превосходства, ее действия отточены, она наверняка знает, с какого ракурса и в каком свете особенно хороша, а Гриша тянется к ней, как утопающий к соломинке, и, без всяких сомнений, проваливается в бездну.