Тероев сделал дозвон через Глебову трубу, коротко сказав, что долг прощен. Что не отменяет его позорного увольнения, конечно же.

Бабка любила говаривать, что, когда зверенышу впервые на зуб попадется кровь, молока он больше не захочет. Навязчивая мысль не покидала его, грызла червем голову, что румяную ранетку. Если достать фотографию… Это ведь не так трудно. Всего лишь дойти до школы и с доски почета выдрать, плевое дело.

Утром 14 января Гриша таки окончательно разобрался с Глебовыми долгами, потратив остаток денег, и сел дома ждать вечера. Гробовецкий спал после бурной ночи, периодически ругаясь во сне, хотя это привычное. Часам к десяти вечера Глеб очнулся, злющий, как сатана, но был усмирен завтраком и наличием горячей воды.

– Знаешь, – Гробовецкий жует яичницу, запивая сладким чаем, – вот ты вроде идиот, а все равно лучше, чем вся эта пиздота. Хоть толк есть.

– Тебе на работу пора. – Гриша меланхолично курит в окно. Спровадить бы поскорее и заняться своими делами.

– Мне за тебя, знаешь, как прилетело? Обошлось, конечно, но все равно неприятно. Давно спросить хотел, а че тебя Толик погнал? Ты над мертвой бабкой надругался?

Гриша закусывает губу, пряча улыбку.

– Не совсем. Он напугался перспективы перестать пить и начать жить как нормальный человек.

Глеб звенит вилкой по тарелке, тоже закуривая.

– И поэтому ты пришел сюда, чтобы мне лекции читать? – Смотрит насмешливо.

– Тебе же тридцать скоро, какие лекции? Да мы и не родственники, какое мне дело до того, как ты живешь? Матрас выделил и ладно. Меня устраивает.

– За воду, кстати, спасибо. Все никак не успевал погасить. Сколько? – Поднимается, подходит к окну. Трехдневная щетина, круги под глазами, запавшие от недоедания щеки. Чем он вообще питается? Конфетами, больше нет ничего?

– Забей. Я тебе должен за этот приют. – С шипением тушит сигарету в банку с водой.

– Ты идеальная жена, Заболоцкий. Отсосешь?

Гриша закатывает глаза, пока Глеб мерзко ухмыляется.

– Ты со своими зоновскими повадками к Рочеву обратись или к кому угодно из твоей бравой компании. Точно обслужат. – Убирает посуду в раковину, решив, что разберется с этим позже. – Ты вчера орал, что у тебя в десять встреча и на нее опаздывать нельзя. Так уже десять двадцать.

Гробовецкий только отмахивается, мол, плевать.

– Срать я хотел на время, подождут. Я же смотрящий, я король этого района.

– Хорошего вечера, ваше величество. – Гриша шутливо кланяется и уходит к себе. Пока Глеб гремит чем-то в комнатах, собираясь, он раскладывает по полу предметы, задумчиво остановившись и прикидывая, с чего начать. Небольшой кусочек мыла, фотография, две церковные свечи, можжевеловая ветка, несколько камней. И уголек. Тот самый, который бесовка в карман зачем-то сунула. Как Гриша ни пытался, все никак не мог понять его смысл, только зачем-то постоянно носил с собой, рассматривая. С фотографии на него смотрит относительно молодая учительница русского и литературы Елена Витальевна. С ней в школе как-то отношения не сложились, а раз уж она теперь жена майора, то, в принципе, совесть мучить потом не будет. Жила как собака, пусть сдохнет как собака.

– Я ушел! – входная дверь громко хлопает.

Начнем.

***

– Какое сегодня число? – Глеб смотрит сквозь Гришу, занятый своими мыслями.

– Двадцатое. А что? Тебе зачем?

– Да так. – Гробовецкий отмирает, ковыряется в тарелке с супом. – Такая хуйня лютая произошла, хоть в городские легенды записывай. Пацанчика из морга видел, просил разобраться, может, кто из наших постарался.

Гриша с интересом поднимает голову от книги.

– А?

– На днях тетку нашли тут недалеко. По словам очевидцев, шла она спокойно, никого не трогала, внезапно как заорет и в сугроб завалится. В морг привезли уже высушенную, прям жертва концлагеря. И рот у нее черный весь, знаешь, так у бешеных собак бывает. Пацанчик из морга понять ничего не может, говорит, что на отравление похоже. Теперь переживает, как бы это дело не просочилось на радио через особо впечатлительных санитаров, журналюги на любые новости готовы, чтобы забить эфир между рок-н-роллом и Леонтьевым. А если приплатят горячительным…

Гриша рассеянно кивает. На губах появляется слабая, но очень радостная улыбка.

– Жена кореша твоего, Кургин который. Дважды вдовец. Жрет он их, что ли… Ты хули лыбишься? От ненависти к красным, я надеюсь?

– В книге момент смешной. – Кусает губы. – Так и что там?

– А ничего. Хоронят сегодня. Говорит, еле договорились с попом на отпевание, чтоб раньше службы утренней. А то старухи инфаркты словят, и доказывай потом, что это не специально. Патологоанатому я, кстати, так и не помог ничем. Нет у нас химиков. Это явно отравление. Детей жалко, с ментом расти врагу не пожелаешь. Ладно, я курну и спать лягу, устал.

Гриша остается на кухне один. Смотрит на часы – семь утра. Утренняя служба начинается в восемь, значит, процесс уже пошел. Удачно зачитался книгой.

– Глеб? Я возьму твой мотик?

– Ключи на тумбочке, только не убейся.

Внутреннее желание увидеть справедливость своими глазами задавливает осторожность и трезвый ум. Гриша бежит одеваться и вылетает на улицу, заводит «Яву». Ездить на мотоцикле зимой настоящее самоубийство, ну так и Гриша не особо умный. До церкви долетает довольно быстро, с кладбища как раз выходят заплаканные родственники. На пороге церкви неподвижно замер Тихон Андреевич во всем великолепии черной рясы. Гриша морщит нос, вырубает мотор. Останавливается, рассматривая попа. У него все такие же белесые глаза, не ужинай они за одним столом на Новый год, Гриша бы принял его за восковую статую. Снег уже засыпал его макушку небольшой шапкой, парень машет рукой, но батюшка не реагирует.

Наст хрустит под ногами, в синей кладбищенской темноте вырисовывается высокая фигура, и Гриша направляется к ней. Кресты перемежаются с советскими обелисками, сразу можно отличить, кого хоронили в последнее время. Проходя мимо свежей могилы бабы Шуры, останавливается, поправляя покосившуюся табличку. Кроме одинокого венка «от любимого внука», нет ничего, только вмерзшие в лед увядшие гвоздики. А она, между прочим, уважала пионы. Рассвет даже не занимается за зубастой пастью леса, поэтому рассмотреть, не пытался ли кто осквернить старую ведьмину могилу, пока нет возможности.

Фигура стоит все так же неподвижно, только оранжевый огонек сигареты иногда сверкает в темноте.

Парень не видит лица майора, но знает наверняка, что это он.

– За все наши ошибки нам в конце концов приходится платить. – Не хочет глумиться, но не получается. Голос такой отстраненный, спокойный, как будто слышишь себя со стороны. Ну полегчало тебе после смерти Елены Витальевны? Ответа нет. Гриша не чувствует ничего, ни облегчения, ни радости, ни скорби. Как будто все эмоции выключили одной кнопкой.

Или первым выстрелом.

Майор оборачивается, бледный, усталый. Почему-то в воображении он должен был постареть, но совсем не поменялся, или, может, это отсутствие света влияет. Все те же правильные черты лица, серые глаза, выбивающиеся кудряшки из-под шапки. Гриша выкусывает сигарету из пачки, чиркает зажигалкой. Скоро от туберкулеза сдохнешь, если продолжишь столько табака в день высаживать.

– Так это все-таки ты? – Его взгляд не выражает ничего. Только усталость и… Сожаление? – Я…

– Кладбищенская порча, – Гриша перебивает, – делается просто. Нужно мыло, которым омыли свежего покойника, а достать его довольно трудно в нынешнее время, – делает шаг вперед, – фотография и пара предметов. Травки-муравки там всякие для усиления эффекта. – Тяжело выдыхает. – Я и тебя убью. Не успокоюсь, пока не сдохнешь. – Губы дрожат. Обида, ярость, годами не кормленная злоба душат, болезненно крутят под ребрами. – Давай завали меня. Я тебя и с того света достану. – Майор выше, Гриша злится, что приходится задирать голову. – Мы ж такими друзьями были. Я тебе помогу, я тебя спасу, я тебе от государства еды выбил. Ты только закрой мне палки в отчетности по пропавшим, лучше тебя лес никто не знает. А я тебе мешок картошки притащу. Мусорская благодарность.

Майор смотрит сквозь него пустым отупелым взглядом, Грише хочется ему врезать, чтоб зубами плевался.

– Нравилась она тебе? Хороший вариант, чтобы сделать вид, что ты нормальный человек, а? – шипит. – Ты же у нас со-о-о-овестливый, – тянет гласные на Глебов манер. – Приличный. Если кто-то узнает твой маленький секрет, что скажут люди? А на зоне что с тобой сделают? Семь лет сидеть, сам понимаешь. – Его откровенно несет, но ничего не происходит, Кургин так же стоит, как псина, которая хозяина встретила спустя много лет. – Ты оглох?

Гриша тяжело дышит, паника подступает к горлу. Зачем ты вообще пришел? Этот бесхребетный даже сказать ничего не может, дальше что? Не отомстил как следует, ничего не сделал и пошел домой. Даже если голосить начать, мол, убивают, никто не поверит. Он хороший мент, и все это знают, а ты бомж без образования. Гриша обходит мужчину, встает прямо на свежий земельный холмик, чтобы быть на одном уровне глаз. Майор не двигается. Должно же было стать легче, так почему не стало? Почему свербит так же, как в поезде на пути в армию?

За спиной Кургина выхватывает белое лицо попа, неподвижно стоящего в свете фонаря в неестественной позе. Пятна гниения на лице, улыбка больше напоминает оскал голодного зверя, животная гримаса. Гриша пятится, до боли сжимая кулак и чуть не свалившись в свежий снег. Сука. Сука-сука-сука. Майор ему что-то говорит, но звуки доходят, как сквозь вату. Сердце пропускает удар, Гриша бледнеет. Кладбище не его территория, это территория мертвых. И нарушать границу можно только по сильной нужде, а они тут непонятно чем занимаются.

Значит, их можно сожрать.

Тихон Андреевич срывается на рваный бег, Гриша коротко вскрикивает и дает деру, споткнувшись о деревянный крест и слегка его подкосив. Перескакивает через низкую оградку, чуть не поскользнувшись на подтаявшем снегу, и несется через кладбище, стараясь не оборачиваться. Перемахивает через железный забор и валится в сугроб, пытается срезать путь к верному коню Гробовецкого через пролесок. Брызги из небольших проталин долетают до лица, ветки норовят выколоть глаза, только жмуриться успевай, ботинки предательски скользят, еще немного, и полетит на заднице прямо в мертвую пасть. Гриша слышит хриплое дыхание, но недостаточно близко, чтоб начать верещать. Жаль, винтовки нет.

До рассвета три часа, раньше точно не отвалит.

Он врезается в байк, глухо застонав, со спины налетает нечто, он разворачивается, готовый начать прощаться с жизнью, но это всего лишь перепуганный Антон.

– Что это за хуйня?

– Быстро, – шипит, перекидывая ногу. – Я тебя сам убить должен, – давит из себя, задыхаясь. Вот и сигаретки аукнулись, даже жить долго не пришлось. Мотор ревет, мотоцикл рвется вперед, разбрызгивая снег и грязь, Гриша мысленно ругает себя за то, что решил быть крутым мстителем и не взял шлем. Голову, как говорится, дома забыл, теперь и без нее остаться можно. Майор держится за него мертвой хваткой, Гриша наклоняется на повороте, чуть не перевернувшись на наледи и мазнув коленом по асфальту, по ноге течет горячее, мокрое, но сейчас не до стенаний по содранному куску мяса. Оборачивается – батюшка набирает обороты, перебирая всеми четырьмя конечностями и держа стабильное расстояние. Твою мать. В воскресенье никто не торопится вставать в такую рань, поэтому на улице никого нет, кроме пары редких прохожих. Что ж. Долго вам нервы лечить придется после этого зрелища, ребята, принимайте соболезнования.

До дома Кургина доезжают молниеносно, тормоза визжат, Гриша снова чуть не валится с мотоцикла, бежит сразу в подъезд и наверх, надеясь, что у Антона дома нет детей. Идиот. На кой ляд ты сюда мертвяка притащил? С другой стороны, не к Гробовецкому же ехать.

Дверь закрывается, Гриша пытается отдышаться, закрыв лицо руками.

– Дети дома? – хрипит, складываясь пополам. Очень вовремя заданный вопрос. Голова кружится от забега и переизбытка кислорода.

– У родителей, – Антон идет сразу к окну. – Будем надеяться, что две двери его остановят. Ты мне объяснишь, что происходит?

Квартира слишком… Чистая. Раньше не было такого уж беспорядка, но полы не отражали свет.

– Лишь бы до рассвета дотерпеть. – Гриша, шатаясь, входит на кухню, прикладываясь прямо к чайнику с кипяченой водой. – Полагаю, это заложный покойник. Но я не уверен.

– Кто, блять? Это тоже ты постарался?

Гриша иронично кривит губы. Типичная мусорская черта – сразу искать виноватого и вешать на него всех собак, чтобы мир собрался в понятный привычный пазл. Есть обвиняемые и обвинители, другого на скамье закона не существует. Может, свидетели, но они тоже частенько пересаживаются по другую сторону решетки.

– Как думаешь, если бы я мертвяков поднимать умел, я бы занимался такой хуйней, как разборки после похорон? Сам он. Не доделал что-то, уж не знаю что. – Подходит к окну. В темноте видно лишь тень, что ломится в дверь с грохотом, и следы на свежей сверкающей пороше. Желтый свет на кухне несколько раз мигает и гаснет, погружая улицу во тьму. Опять на станции перебои, когда ж они все починят…

Кургин перезаряжает, Гриша только глаза закатывает.

– Это не поможет. Ему надо голову отрезать, ты как ребенок. – Запускает пятерню в волосы. – Он уже мертв, его нельзя убить. Или у тебя взрывчатка завалялась и мы подорвем его, но я сомневаюсь.

Удивительно, как близость смерти заставляет нас вступать во временные альянсы с людьми, которых мы ненавидели буквально несколько секунд назад. Антон ходит по кухне, размышляет. Только сейчас Гриша замечает, что он в парадном костюме под массивной кожаной курткой. Чистый кухонный пол заляпан мокрыми следами с улицы, Кургин крутит в руках пистолет, так и не поставив на предохранитель.

– Ты уверен, что это живой мертвец? Может, попросить у соседки ружье? У нее муж охотником был, уверял, что если дробью медведю промеж глаз зарядить, то точно откинется.

– Это ведь не табельное у тебя в руках. Подворовываешь из вещдоков? – Разводит руки от взгляда, полного ярости. – Я тебе когда-нибудь врал?

Гендальф из Кургина не вышел, взглядом испепелить не получилось. Кухонные часы останавливаются на отметке 08:00. Темнота будто сгущается, давит, тишина нехорошая заставляет их пытаться заполнить ее бытовыми звуками. Гриша трясет ногой, удобно устроившись на кухонном столе, стучит ботинком о фасад кухни, Антон щелкает стволом.

– Заболоцкий, будь добр, не начинай. Я, пока его не увижу своими глазами, ни за что не поверю. – Приоткрывает окно, высовывает голову. – Где он?

Гриша не успевает вставить ядовитую реплику, дверь в коридоре содрогается от удара. Тело аж дергается от вспышки адреналина.

– Давай в окно. – Гриша отталкивает Антона, рывком подтягиваясь на подоконник, вырывает с мясом скрупулезно наклеенный на деревянные рамы скотч. Свешивается, вцепляясь пальцами в железный козырек, и спускает ноги, шипит от напряжения. Спрыгивает плавно, завалившись в сугроб и радуясь, что не отбил пятки. Неподалеку слышится вой сирен. Вас только не хватало для полного счастья.

– Резче давай, без тебя уеду. – Кургин прыгает, валится на снег неуклюже, перемазывает в грязи куртку. Вот тебе и семейная жизнь, вот тебе и котлетки на ужин, всю форму растерял. Добирается до байка хромой перебежкой, Гриша стартует под истерический, злобный вой из квартиры. Не сразу разбирается, как на этой машине смерти включить фонарь, чуть не врезавшись в столб и едва успев отклониться в последний момент. Они пролетают мимо милицейской машины, держат курс на отдел, бензина, чтобы кружить вокруг города до рассвета, у них нет. Где еще есть достаточно железных дверей? Сзади выстрелы, скрежет разрываемого металла. Сука-сука-сука, ну этих-то за что? Гриша тормозит, снова чуть не перевернувшись. Выживет – попросит у Гробовецкого пару уроков. Обе двери оглушительно хлопают, закрываются на все засовы, Гриша трясется, как старая шелудивая псина.

– Не открывать. Что бы ни случилось – не открывать. – Майор уже раздает приказы расслабленному лейтенанту на дежурстве, тот только брови вскидывает.

Гриша идет за Кургиным в кабинет, игнорируя, как крестится товарищ Фурсов. Ну конечно, Гриша же во всем в этом городе виноват, бабушек душит бедных, мертвых поднимает на досуге. По лестнице на второй этаж, прямо и до конца коридора.

Кабинет встречает запахом чая и дешевого одеколона. Время будто остановилось здесь, серый каменный пол, коричневые деревянные панели на стенах, старый уже, видавший виды длинный стол. Он скидывает куртку и забирается с ногами на подоконник. В темноте ничерта не видно, только слышно, как батюшка с мерзостным скрежетом дерет дверь, высекая искры. У него когти с алмазным напылением?

– Пересменка в восемь тридцать, люди через двадцать минут приедут. – Кургин садится на стул, закидывает ноги на стол.

– Ну если не будут его трогать, может, и пронесет. Это мы на его территорию зашли. Он точно по нашему следу идет, заметил? Залезли бы в окно, он бы уже вынес решетку, и амба. – Прижимает лоб к холодному стеклу. – Есть что сказать перед смертью? – Скалится злобно. Ну, в принципе, можно и тоже помереть, лишь бы эта падаль больше не имела возможности ходить по свету.

– Я тебя не подставлял. – Голос майора совсем тихий. – Я не знал, что Ясенев вместо помощи решит исполнить свой священный долг военкома. Да, я еблан, – чиркает зажигалкой, Гриша не оборачивается. – Почему ты сразу не позвонил?

Поп на улице издает хриплый, злобный звук, начиная чесать железо более активно.

– Почему ты не написал? Тебе же так было жалко бедного сиротку. – Ему не хочется оборачиваться. Злоба, ненависть, обида трансформировались в тупую, колючую боль. Понятно, почему в этой стране все ненавидят мусоров.

– Я не знаю. Я, наверное, просто трус. Я знал, в какой ты части, но не знаю, что произошло через год.

– Я подписал что-то. Не читал даже, – жмурится. – На людей нормально теперь смотреть не могу: все время прицел мерещится.

В комнате повисает тишина, прерываемая громкими ударами снаружи. Интересно, как череп это выдерживает? Или он нашел таран?

– Извини, – голос майора звучит глухо, – мне правда жаль, что так вышло.

Бесит. Вежливое равнодушие, очень воспитанная попытка выйти из воды сухим. Почему нельзя хоть раз сказать, что у тебя на самом деле в голове?

– Не извиню. Я тебе что, христианин? Всех прощаем, а то Боженька накажет? Нет никакого Бога, Антон. Если бы Бог существовал, то таких вот прямоходящих бы не было. Да и людей бы не было. Мы живем в стране, в которой культ смерти победил любую другую религию. Ты на наши кладбища посмотри. Портреты, венки, все приметы связаны со смертью, это очень заметно сейчас, когда Союз рухнул. Сакральные вещи все кладбищенские, люди суеверно боятся вещей покойников и считают их какими-то особенными. Бог забыл про нас давно. Бог – это про жизнь, а Россия – про смерть.

На улице тормозят две машины, освещая дверь фарами, но, видимо, рассмотрев Тихона Андреевича, быстро уезжают.

– А в чем вообще смысл? Ну, знаешь, бабки у подъезда говорят разное…

– А нет никакого смысла. Ты вот феноменально ссышь в штаны в экстренных ситуациях. Я феноменально делаю гадости.

– А покойников видишь?

Гриша закатывает глаза. Ну конечно.

– Ага, и разговариваю с ними, чаи гоняю. Упокоенных нельзя увидеть, они ушли дальше. А неупокоенные остаются здесь, с нами. Ходят по нашим улицам, стоят в очереди в магазинах. Не могут умереть окончательно, вот и создают проблемы. Не бывает в этом мире ничего волшебного и сказочного. Сука, да ты же видел их сам, а теперь делаешь вид, что не было ничего. А с мертвыми только божедом общаться умеет, – Гришу прорывает. Какого хрена этот придурок делает вид, что ничего не было? Давече мы сами лемба звали в лесу, а теперь разговоры, как с душевнобольным. Сам же делал. Сам видел! А теперь… Теперь так же, как и все.

Даже друзья не верят, а майор всегда верил. В школе только Черносвитов с Гришей общался, но его тоже сумасшедшим считали с его подпольным клубом любителей распятых. Потом Толик переехал после трагедии, начал вещи подкидывать свои старые, так и заобщались. Бабушки были против, но разве это преграда для подростка? Нельзя – значит обязательно к исполнению. Да только Толик тоже смеялся. Бабушкины сказки.

– Это еще кто?

– Первый покойник на кладбище. В первой могиле похоронен. Он за ними смотрит. За мертвыми. С ним можно договориться, если очень хочется, но плата высока. Все дела на кладбище с его разрешения делаются. – Гриша помнит, что уже рассказывал об этом. Прикидывается дураком или правда забыл?

Кургин замолкает на несколько минут, тишину прерывает только стук часов.

– Это все звучит как бред, ты же понимаешь? – Голос Антона с ноткой сочувствия.

– Там мертвый батюшка головой дверь колотит и хочет нас сожрать. Самое время рассуждать о реальности или нереальности происходящего. Ты же своими глазами его видел, видел, как он двери выдирал и с какой скоростью бежал. Забыл уже, что было два года назад? Будто и не было ничего, это все был сон, а? Не было никакой Шимвери, никаких лемба, ты сам Фурсова не сглазил, что тот чуть не помер?

Майор стучит ручкой по столу, смотрит в стену. Светлые кудряшки выглядят на нем как-то особенно нелепо, как будто он не мент, а деревенский дурачок дядя Тоша, который за водочку жену продаст. Гриша уже и забыл об этой маленькой детали, которая помогала Кургину вытаскивать из местных бабок любую информацию. Он же такой милый, высокий, светлоглазый, ему точно хочется доверять. Как такой ангел может сделать что-то плохое?

– Я не видел того, кто за нами гонится. Только тень и дыхание. Я, конечно, стараюсь тебе верить, но есть подозрение, что это все-таки зверь. Человек бы уже окно вынес, с такой-то силищей.

Он тянет руку, мол, дай сигарету. Кургин кидает ему пачку, Гриша закуривается, начиная стучать головой об оконное стекло. Сука, почему все так?

На улице дверь с жалобным лязгом отрывается, приземляясь где-то в снегу. Батюшка временно затихает, только тихо, совершенно по-волчьи подвывая. Гриша заточкой ковыряет подоконник, аккуратной стопочкой складывая кусочки крашеного дерева.

– Ты правда будешь делать вид, что ничего не произошло?

Майор жует губы, задумчиво рассматривая ручку в руках.

– А что произошло? То, что я не могу объяснить произошедшее в восемьдесят девятом, не значит, что за нами бегает мертвый батюшка. И не значит, что ты наслал кладбищенскую порчу.

Сука, какой же ты тупой.

– Я же тебе уже объяснял. Показывал, доказывал, как машина твоя чудесным образом восстановилась? Или тебе снова все померещилось? Никто к тебе домой не приходил, хороводы вокруг тебя не водил на запах скрутки, а?

– Я был у врача, он сказал, что это галлюцинации от стресса. Ложные воспоминания. Это нормально, так память защищается от шока. Гриша, ты болен, пойми… Мне очень жаль, что я даже не помню, что с тобой сделал, но это чуть не стоило мне работы.

– Зато я все помню. Хочешь, заяву напишу? Или это уже срока давности не имеет?

– Некому подтвердить твои слова. Даже я не могу. Да и ты тогда отказную написал, свалив все на старообрядцев. Это будет выглядеть очень странно, тебя просто примут за сумасшедшего, особенно если ты про мертвого батюшку продолжишь рассказывать.

Гриша зло втыкает заточку в подоконник.

– Почему тебе так сложно принять правду? Что мир не такой, каким тебе кажется? Что ты такой же, как я?

– С миром все в порядке. Просто ты искалеченный судьбой ребенок со слишком бурной фантазией.

Гришу словно перещелкивает. Он подрывается с места, и в следующую секунду кулак влетает майору в челюсть. На мгновение даже легчает. Кургин медленно поворачивает голову, держась за щеку и не выражая ответной агрессии, взгляд совсем потерянный. Никакого толку. За окном, на самом краю горизонта черное небо начинает медленно голубеть. Рассвет.

И тишина.

– Пошли, он вроде бы уже ушел, – диалог продолжать не хочется.

Внизу их встречает лейтенант, вцепившийся в автомат и с половиной головы седых волос.

– Т-т-товарищ майор… – Аж зубы стучат. Кургин прижимается ухом к двери.

– Кто на вызов поехал?

– Юранев и Воронцов.

– Ясно. – Антон открывает дверь, впуская ледяной ветер со снежинками. – Скорую сразу вызови. Гриша, иди сюда.

Первая дверь разодрана в лоскуты и валяется в сугробе, вторая исцарапана почти до дырки, еще минут двадцать, и капут. Им сказочно повезло.

– Что ты на это скажешь?

На свежем снежном покрывале виднеются глубокие массивные медвежьи следы.