Магические печати тревоги не раз спасали жизни.
Даэву недопустимо забывать их значение:
Жёлтый – следы нечисти.
Фиолетовый – столкновение с порождением Серого мира.
Красный – смертельная опасность.
Ревенантов редко приходилось перевозить, но если уж до того доходило, то занимались этим днём. Обычно использовали крытую телегу, под навес которой помещали клетку. Саму клетку, в свою очередь, накрывали тканью, чтобы исключить проникновение дневного света.
За средство перевозки отвечал наставник, и он вполне справился со своей задачей: телега стояла на краю леса за час до рассвета.
Тащил сеть с ревенантом в основном Рафаиль, физическая сила которого заслуживала восхищения. Остальные расчищали путь, если возникали препятствия: убирали ветки с дороги и предупреждали заранее, если из дерева торчал сук, а из-под земли корень.
Работа шла слаженно и практически молча – все стремились вернуться в Академию до наступления вечера. До момента, когда тварь с приходом темноты наберётся сил и начнёт вновь приносить неудобства, а возможно, и пугать своим воем случайных путников.
Наставник Данталь Жевре, увидев сеть с ревенантом, лишь приподнял бровь и заявил:
– Всё же справились.
Затем, заметив у твари отрубленную конечность, укоризненно цыкнул:
– Пусть и не идеально, но сойдёт.
Мужчина направился к вознице, собираясь управлять телегой.
– Загружайте и отправимся. Раненые могут ехать внутри, рядом с тварью: отдохнуть и присмотреть за ней заодно. Хотя, как я заметил, все целы, отделались лишь мелкими царапинами, – деловито говорил Данталь, повернувшись спиной и натягивая на руки чёрные перчатки.
Флёр исподлобья смотрела вслед наставнику. В её взгляде читалось крайнее возмущение.
– Отделались лишь мелкими царапинами… – сгримасничала она.
– Флёр, прикуси язык, – бросил наставник, не оборачиваясь. – Знаешь ведь, что я услышу.
Дэва отвернулась и уже тише прошипела:
– Может, на это и расчёт.
– Флёр! – рявкнул наставник.
Она подняла ладони, делая вид, что умывает руки, и дежурно извинилась, после чего, прихрамывая, поплелась к телеге.
– В последнее время она стала вести себя иначе, – заметила я.
Поведение Флёр всегда было вызывающим и дерзким. Но при наставниках она свой характер не показывала.
– Может, потому что моя мать взяла её в ученицы?
– Изабель Ларак обучает её?! – Я быстро глянула на Айвен. Мой голос звучал тихо, но отчётливо.
Айвен, помедлив, кивнула.
– За месяц до Академии начала. Я не стала говорить тебе – и так беспокойств хватало. Но моя мать всегда мыслит наперёд и если что-то делает, то рассчитывает, что это принесёт ей многократную пользу. – Ларак склонилась к моему уху. – У меня нет доказательств или даже косвенных улик. И я не уверена даже на пятьдесят процентов, но на всякий случай предпочитаю следить за тем, что говорю в её присутствии.
Слова Айвен звучали разумно, хотя и вдвойне печально, потому что за годы обучения в Академии Снов мы с Флёр сблизились.
– Я понаблюдаю, – отозвалась я, имея в виду дар эмпата. Айвен глубоко вздохнула, выражая молчаливое одобрение.
Вскоре ревенант был погружен в телегу и тщательно накрыт тканью. Тварь пыталась буйствовать, раскачивая повозку и пугая двух запряжённых вороных коней. Но едва забрезжил рассвет, окрашивая небо в золотые тона, монстр начал затихать. Солнце лишало его сил, делая будто нереальным, как рассеивающийся к утру ночной кошмар.
– Как твои дела? – спросила я у Айвен спустя некоторое время, когда они уже находились в пути, а таинственный клочок леса, окружённый лавандовыми полями, скрылся из виду.
– Даже не знаю, что ответить. Вроде всё в порядке. Мои оценки в Академии Снов наконец-то стали достаточно высокими, чтобы удовлетворить мать, – негромко отозвалась Ларак. Мы намеренно отстали, чтобы никто не мог подслушать. – А твои? Ты выглядишь мрачнее, чем обычно.
– В целом неплохо, – при этих словах, словно вспышкой, мелькнула картина недавней сцены с Фредериком. Как он сидит у стены и, ошеломлённый, с долей обиды смотрит на меня. – Изабель поручила вести записи обо всём вокруг, – продолжала я. – Должно быть, проще сказать, что она приказала мне шпионить. И в своём приказе Изабель была очень настойчива.
Айвен поджала губы и призналась:
– Я тоже пишу такие письма. И думаю, не только я. Вся загвоздка в том, чтобы сообщить то, что будет важно моей матери, но незначительным для меня самой. Когда есть польза, она может закрыть глаза на иные обстоятельства.
Я тоже думала в подобном ключе. Ещё мне определённо захотелось обсудить это с Люцием. Из меня лжец неважный, Моран гораздо лучше поднаторел в этом искусстве. И он умеет понравиться, если пожелает. Будто предчувствует, что хочет увидеть или узнать собеседник. Таланты теневого в написании подобных доносов мне бы очень пригодились.
– Вообще-то, в Академии Снов сейчас тяжёлая атмосфера. Несколько теневых не вернулись, чтобы продолжить обучение. Откровенно говоря, я удивлена, что наследник Северного ордена здесь, – слова Айвен стали ушатом ледяной воды мне на голову.
– Что ты имеешь в виду?
Слушая Айвен, я рефлекторно следила взглядом за Люцием. Похоже, это продолжалось уже некоторое время, а мне казалось это так естественно, что придала значение лишь теперь.
– Академия Снов потеряла свой нейтралитет. Уже месяц за дисциплиной следит и нередко присутствует на занятиях так называемая Комиссия Порядка и Безопасности. Они наблюдают за тем, как именно проходит обучение, – на мгновение глаза Айвен вспыхнули. – Ты знала, что Цецилий глава Академии Снов?
– Скажем так, я догадывалась.
– Как?
– Было много факторов. Он слишком часто сбегал с наших индивидуальных занятий и опаздывал. Поразительная занятость для наставника, который практически не вёл лекций. – Чуть подумав, я добавила: – И однажды он оставил на столе официальную бумагу, где он расписался в строке для главы Академии, – тогда всё окончательно сложилось. Но это было случайно, обычно, если это не касается меня или близких, в чужие дела я не вмешиваюсь.
– И ты поэтому никому не сказала? – прошептала Айвен, всё же глянув в ту же сторону, что и я, – на Люция.
– Цецилий понял, что попался, и попросил меня молчать. Поэтому да, никому, – и, опровергнув её невысказанные мысли, подчеркнула: – И Люцию в том числе.
Оставлять личность главы Академии в тайне было одним из способов сохранять её нейтралитет. Когда тебя окружают могущественные ордена со своими интересами, порой уловки и хитрость являются наилучшим выходом.
Похоже, мои слова о том, что Люций тоже остался в неведении, расслабили Айвен. И она после нескольких секунд молчания продолжила:
– В эту так называемую комиссию входят двое теневых и трое светлых.
– Они использовали тот неудачный эпизод с охотой в городе Ин и надавили на Цецилия? И как светлые добились, чтобы их численность стала больше?
Политика между орденами оказалась грязным делом. Для получения преимущества прибегали к любым предлогам.
– В большей степени думаю, что да. А насчёт количества теневых – говорят, это из-за причастности ордена Чёрных Скал. Она-то доказана, пусть остальные и утверждают, что инклементии действовали самостоятельно, – вздохнула Айвен. – Теперь орден Чёрных Скал в бегах, и ни один из их представителей в Академию Снов не прибыл. Хоть одна хорошая новость.
– Кто из светлых орденов в комиссии?
– Даэвы из Красного Леса, ордена Помнящих… И Меча и Справедливости.
Упоминание ордена Натана Страйда сразу заставило погрузиться в мрачные мысли. У ордена Меча и Справедливости был больший вес среди остальных. Если в Академии их представитель, то для этого должны иметься веские причины. Как минимум, уверенность в чужой виновности.
Тот скандал, который разразился после смерти Натана Страйда, стал одним из самых глубоких клиньев, вбитых между светлыми и теневыми орденами. Из-за того, что поместье и контора Бенисио сгорели, прямых доказательств вины теневых не осталось. Все подставные письма на фларканском обратились пеплом. Но оставались косвенные – монеты Акракса в городе и замеченный отряд теневых на подступах. Пусть даэвы из Северного ордена действовали скрытно, а само появление Люция Морана в ту ночь осталось в тайне, полностью избавиться от слухов не удалось. И, говорили, глава ордена Меча и Справедливости убеждён в виновности теневых – в том, что они вели тайные раскопки на бывшей Проклятой земле и хотели использовать Натана как жертву из-за того, что его сын многое узнал. Но когда этого не вышло, то просто убили.
Мой взгляд, едва переместившись, снова невольно нашёл Люция. Я будто боялась, что если потеряю его из вида, то он действительно исчезнет. Странные мысли. Не менее странные поступки. Если ещё полчаса назад я чувствовала внутри себя стылую пустошь, то теперь ледяной покров дал несколько глубоких трещин.
Теневой див находился впереди и о чём-то болтал с Блезом, временами отвечая Коэну. Тёмные одеяния на фоне зелени и яркого рассветного неба из-за этого выделялись особенно чётко и были будто окружены ореолом сияния. Волосы же, собранные лентой на затылке, мерцали ещё ярче в золотых лучах. Высокий и стройный. За последний год Люций так вытянулся, что стал выше минимум на полголовы всех рядом с ним идущих.
Почти бок о бок с ним шла Ренита из ордена Чёрного Лебедя, но с первого взгляда становилось очевидно, что именно она пытается не отставать и старается держаться ближе, а не Моран.
Отчего-то это наблюдение вызвало слабую улыбку.
– Люций настолько часто спрашивал меня о тебе, что мне стало даже совестно. Ведь я не могла рассказать о тебе ничего дельного, – вдруг огорошила меня Айвен.
Когда Ларак отправлялась в Академию, мы договорились не писать в письмах ничего важного – существовала большая вероятность, что все послания в обители проверяются. Если же нельзя написать о том, что действительно волнует, пропадает надобность писать вообще.
– Наверное, теперь он тебе доверяет, раз достаёт вопросами, – произнесла довольно ровно, хотя после слов Айвен моё внимание ещё сильнее прикипело к Морану. Её замечание определённо меня взволновало.
– Должно быть. Но не думай, что меня это радует. Я всё ещё считаю вашу дружбу проблемой. Хотя теперь моё мнение о самом Люции и изменилось. – Не дожидаясь от меня какого-либо ответа, Айвен продолжила: – Я знаю, что вы помогаете друг другу. Но в то же время в каких-то ситуациях, если бы ты не вмешивалась, то его бы помощь и не понадобилась. А вмешиваешься ты из-за него. Точнее, из-за него ты когда-то усомнилась в даэвах и теперь относишься ко всем с недоверием. Я не говорю, что твои подозрения неоправданны. Но жилось бы гораздо легче, если бы их не было.
Я удивлённо моргнула, наконец-то оторвав взгляд от Люция и посмотрев на подругу.
– Айвен, ты ведь понимаешь, что пытаешься убедить больше себя, а не меня? Я не хочу чувствовать это, но твои эмоции слишком громкие.
Айвен не растерялась. Скорее на мгновение замерла, будто мои слова были для неё одновременно ожидаемы и в то же время стали открытием. Дэва тяжело вздохнула, точно наконец-то призналась в чём-то самой себе.
– Я боюсь своей матери, Сара. Но меня больше не страшат её крики или нотации, сильнее всего меня пугает, если она сделает что-то с тобой.
Едва она договорила, как впереди раздался вскрик – Ренита поскользнулась на почти высохшей луже и не упала лишь благодаря быстро среагировавшему Люцию, удержавшему её за спину, едва не на полпути к земле.
Ренита рассыпалась в слишком бурных благодарностях (показавшихся неуместными далеко не мне одной – слишком незначительной была помощь для столь бурной реакции) и негромко, так, чтобы наставник не услышал, добавила:
– У меня осталась небольшая бутылка вина в комнате. Я потом тебя угощу.
Люций же со слегка натянутой улыбкой ответил:
– Не переживай. Если бы ты упала, я бы тоже испачкался. – После, видя озадаченность на чужом лице: – Брызги, – показал он на лужу. – Я же совсем рядом стоял.
После этого Моран как ни в чём не бывало пошёл дальше.
К нам с Айвен подбежала Сильфа, вклинилась в середине, закинув руки на наши плечи и хихикая:
– Вы видели? Видели?! Видели, как он её отбрил? – Она запрокинула голову и, едва не плача, выговорила: – Я потом тебя угощу… Вот умора.
– Заткнись, а? – прошипела подлетевшая к нам Ренита. Лицо её пошло красными пятнами, и мне даже стало её жаль.
– Молчу-молчу, – насмешливо отозвалась Сильфа. Ренита гневно сжала кулаки, но не нашлась что ответить.
– Не слишком ли это жестоко? – задумчиво спросила я, смотря ей в спину.
Взгляд Сильфы, обращённый на меня, был странным, будто безмолвно обвиняющим в глупости.
– Обычно даже дураки спустя несколько попыток понимают намёки, – Сильфа оскалилась. – Но, если она всё поняла и так же продолжает, почему я не могу посмеяться над этим? Тем более уверена, что Морана это тоже задрало. – И в завершение выдала: – Не думаешь о себе, так подумай о нём.
– Пойду проверю ремни на настиле, – отозвалась я, оставляя обеих дэв. Банальный предлог, чтобы побыть одной.
Узкая дорога, по которой ехала телега, с двух сторон поросла кустами шиповника. В это время года, налившись краснотой, он ярко выделялся на фоне пожухлой, пострадавшей от ночных холодов листвы.
«И что я творю?» – спросила саму себя, глядя на надёжные узлы верёвок, скреплявших ткань навеса с бортом телеги. Стоило признать, что меня уязвило замечание Сильфы. К тому же проницательности Зефирос можно было позавидовать. Да и в итоге она была права.
Я тяжело вздохнула. Последние пару месяцев внутри царил лишь давящий холод. Удивительно, насколько быстро Люций заставил его исчезнуть. Моран лишь смотрел, а я уже с трудом могла сосредоточиться на ревенанте под пристальным вниманием его пылающих серых глаз.
Я замедлилась и, никем не замеченная, вскоре отстала – телега вот-вот должна была скрыться за поворотом, оставив меня одну на дороге.
По крайней мере, я так думала, пока за моей спиной не раздался голос:
– Сара Сорель, у меня сердце разрывается, когда я вижу тебя такой потерянной.
Я вздрогнула и медленно обернулась.
Я отшатнулась. Люций стоял вплотную и мягко улыбался. Потом отступил, но лишь на шаг.
– Как ты… – начала я, но не договорила. Я думала, он шёл далеко впереди, вместе со всеми.
– Магия и никакого таланта. Хотя нет… Наоборот, талант и никакой магии. На самом деле я могу становиться неприметным, если сильно того захочу.
Я без предубеждения запустила ладонь в рукав его мантии, сразу же выуживая наружу остатки использованной теневой печати.
– Поймала с поличным, – лукаво произнёс Люций, ничуть не растерявшись.
– Лгун, – беззлобно окрестила его.
– Слишком громкое заявление для невинной шалости.
– Тогда какое подойдёт больше?
– Обворожительный обманщик?
Я даже не знала, что на это сказать. Лишь укоризненно качнула головой, вкладывая его собственную печать Люцию в ладонь. Хотела отойти, как вдруг он склонил голову, упёршись своим лбом в мой.
– Anima mea, Сара. Я так безумно по тебе скучал, – прошептал он хрипло, со сбившимся дыханием.
Я застыла. Но скорее из инстинктивного страха разрушить момент. Пропустить и не запечатлеть в памяти каждую секунду утекающего сквозь пальцы времени, которого было и без того очень мало.
Последнее осознавала не только я, но и Моран:
– Нам нельзя надолго пропадать из виду. – Он отстранился и с улыбкой, слегка сощурившись, направился по дороге. Сделав несколько шагов, остановился и, качнув головой, призывно произнёс: – Ну же, Сорель, не отставай. – И нагло добавил: – Даже если попросишь, я не оставлю тебя здесь одну.
В Академию мы вернулись к вечеру. Как только солнце скрылось за горизонтом, тварь после дневного затишья забушевала с удвоенной силой. Потребовалось срочно обновлять печати, и никто не мог спокойно выдохнуть, пока ревенант не оказался в клетке в башне Теневых.
– Боги, как я вымоталась! – Ноги Рениты подкосились, но она устояла, уперевшись рукой в стену. Затем она осмотрелась и, увидев соседние пустые клетки, озвучила то, о чём думали остальные: – Похоже, другие отряды либо ещё не вернулись, либо не добыли тварь живьём.
– Судить пока рано. Наше место охоты оказалось ближайшим к Академии, – без какой-либо радости сухо заметила Сильфа.
– Встретимся в домике. Мне надо отметиться у наставника о своём прибытии. Пока ещё не слишком поздно, – предупредила я Айвен.
Та, замешкавшись, кивнула, а потом догнала, ухватив за плечо.
– Только не удивляйся… В последнее время Цецилий выглядит вечно уставшим, – тихо проговорила она, прежде чем отстраниться.
Учитывая происходящее в Академии, слова Ларак показались логичными.
Но когда я вышла от наставника, мне в голову молнией ударила мысль, что я недооценила весь смысл сказанного Айвен. Цецилий осунулся, похудел. Он и раньше был сухощавым, но теперь стал живым доказательством выражения «кожа да кости». Даже белки его глаз покраснели, будто он не спал нормально уже очень долгое время. А поскольку он даэв, чтобы дойти до такого состояния, ему потребовалось немало времени.
Некогда яркие голубые глаза потускнели, словно выцветшая краска. Зато волосы с прежней дотошностью были зачёсаны назад, и ни один волосок не выбивался из безупречной укладки. На столе в его кабинете также царил идеальный порядок.
Он поприветствовал меня, но я отчётливо ощущала идущее от него чувство вины. Как бы он ни пытался его скрыть, оно будто пропитало в помещении всё.
Вина за то, что он не справился? Мне почудилось, что это была не вина из-за случившегося в поселении Ин и не из-за смерти Натана. Может, потому что в Академии Снов хозяйничали чужаки? Академия впервые за многие годы потеряла самостоятельность, и Цецилий, похоже, был бессилен что-либо изменить.
Повинуясь глубинному порыву, я уже на пороге обернулась и проговорила:
– Наставник, вы ни в чём не виноваты.
Я сказала то же самое, что Айвен твердила мне все летние месяцы.
«Сара, ты не виновата в смерти Натана. Ты сделала всё возможное. Перестань вспоминать ту ночь».
Я соглашалась с Айвен, но взять себя в руки до конца не получалось. И теперь я сама несла эту очевидную истину Цецилию, прекрасно понимая, что вряд ли мои слова хоть что-то изменят.
Сначала на лице наставника отразилась сложная гамма эмоций, потом уголок его губ дрогнул в слабой улыбке.
– Благодарю, Сорель, – сказал он. Я уже снова повернулась к двери, когда до меня донеслось тихое: – Будь вдвойне осторожна в это нелёгкое время.
Спускаясь по круговой лестнице Светлой башни, я не могла выбросить из головы слова главы Академии. Они звучали эхом, не желая растворяться в небытии. За окном уже практически царила ночь, до комендантского часа оставалось не так много времени.
Я успела узнать, что за учениками установили строгий надзор. Ночные патрули упразднили, полностью положившись на магическую защиту Академии. А домики, где жили молодые даэвы, окружили магическими печатями – стоило кому-то отойти от лагеря и члены новоприбывшей комиссии немедленно узнавали об этом. По словам Айвен, никто так и не отыскал способа пройти сквозь печати незаметно, хотя многие бились над этим вопросом.
– Насколько я знаю, Люций тоже пытается разгадать загадку. Но и он оказался бессилен, – сказала Ларак по пути в Академию.
Помимо прочего, и Айвен тоже докладывала Изабель о том, что происходит в Академии. В Ларак я не сомневалась, лишнего она точно не писала. И я не собиралась сообщать ничего действительно важного. Но напрашивался логичный вывод: кто ещё из обители Сорель получил подобный приказ? И именно это становилось главной проблемой, не говоря уже о неизвестных нам деталях, которые наверняка существовали. Теперь предстояло следить за своими действиями и словами как никогда прежде.
Эти мрачные мысли окончательно оформились в сознании. Теперь я понимала, почему даже за пределами Академии, пока мы доставляли ревенанта, Люций старался лишний раз рядом со мной не оказываться. Смеялся, болтал поблизости с кем-то, но не со мной.
Сообразительный, как и всегда. Впрочем, у него было время оценить обстановку в Академии.
За окном уже взошла луна. Сферы с соком глимы, скупо развешанные вдоль лестницы, лишь слегка рассеивали полумрак. Я смотрела себе под ноги, на крутые ступеньки, сложенные из светло-песочного камня.
Как вдруг из темноты небольшой комнатушки, примыкавшей к лестнице, метнулась бледная рука. Она вцепилась в моё запястье и с недюжинной силой рванула на себя, не дав опомниться.
Люций подхватил меня, прижал к себе, приложил палец к губам, а затем, озираясь и прислушиваясь, утянул в дальний угол комнаты. Её убранство составляли две статуи воинов у стены и три диванчика. Подобные помещения, разбросанные вдоль лестницы, предназначались для отдыха. Краем глаза я увидела мерцающую над входом печать тишины.
Мы притаились за одним из диванов.
– Я уж думал, ты пробудешь там целую вечность, – прошептал Люций едва слышно. Его серые глаза мерцали в темноте. – Как дела, Сара? Как добралась? Как прошли последние пара месяцев? Почему на самом деле ты не вернулась в Академию Снов к началу обучения? И, может, ты перестанешь хмуриться и просто обнимешь меня?
Поток вопросов огорошил меня. Я не успела ответить ни на один, лишь мимоходом спросила себя: «Я правда хмурюсь?», как меня сжали в объятиях. Крепко, так, что даже стало тяжело дышать.
Чуть помедлив, я подняла руки и обняла в ответ, ощущая, как слабо вздрагивает чужая спина и вскоре расслабляется. Никакого изящества и красоты не было в том, чтобы сидеть на полу, прячась за диваном. Но момент показался прекрасным.
Под ладонями билось чужое сердце. Пальцы путались в шёлковых волосах. Спина Морана показалась как никогда крепкой и широкой. Люций возмужал и повзрослел. И это невозможно было игнорировать.
Только я будто не изменилась. Осталась такой же нерешительной, вечно оценивающей свои действия на внутренних весах. И сама не успела заметить, как это сделало меня слишком пугливой.
Я прикрыла глаза, давая себе мысленное обещание стать смелее и решительнее. Хватит вариться в собственных сожалениях – и так потратила на это уже слишком много времени. Решение было быстрым, но твёрдым, напрашивающимся уже очень давно. Может, оттого сила и нетерпение будто разлились по венам.
– Лучше расскажи, как ты сам, Люций? Ведь у меня не происходило ничего интересного.
– Если так подумать, то у меня тоже, – хрипло прошептал он, не разжимая объятий.
– Я не поверю, что у Люция Морана жизнь была скучной.
В ответ он рассмеялся. Вибрация в его грудной клетке передалась и мне.
– Ну уж поверь. Интриги, наблюдения и дни в ожидании тебя. Разве это весело?
– Веселее, чем тренировки, медитации, самокопания и мысли о возвращении в Академию, – отозвалась я довольно беззаботно.
Отчего спустя несколько секунд затишья у меня и Люция наша перепалка вызвала улыбку. Его руки расслабились, мои тоже, и мы отстранились.
– Айвен рассказала тебе о комиссии? – тон сразу стал серьёзным.
– Да, но совсем немного. Знаю, что их пятеро.
Люций сосредоточенно кивнул.
– Да. Трое светлых и двое теневых. Они присутствуют на занятиях и шныряют повсюду, расшвыривая свои сигнальные печати. Сейчас выглядит так, будто они пытаются вырыть могилу друг другу. И пока соревнуются, кто кого первый загонит в ловушку. Среди теневых нет никого из Северного ордена или самых преданных нам обителей. Там представители ордена Каэдас и Илоса.
«Орден Каэдас…» – мысленно повторила я. Участие именно этого ордена выглядело ответом на присутствие представителя из Меча и Справедливости. Если последние судили и выносили приговор, то орден Каэдас были теми, кто сторожил преступников. К ним попадали не все подряд, а те, кто был опасен и чьи преступления вышли за пределы собственного ордена. На территории ордена Каэдас, в холодной пустыне на северном побережье, находилась тюрьма для даэвов.
– Главная мысль в том, что они верны Северному ордену и получили четкие приказы, но их действия не лишены своих интересов. К тому же назревает противостояние и не осталось ни хороших ни плохих. Все будут играть грязно, чтобы уцелеть.
– Люций… – среди всего сказанного Мораном я видела не просто предупреждение, а своеобразное послание: «Но несмотря ни на что мне ты можешь доверять». – Что бы ни делали твоя или моя сторона… Это тяжело, но я буду верить, что мы соблюдём баланс. Останемся верны друг другу и нашим орденам.
Невозможно было предположить, как изменит нас время. И дорогу мы избрали сложную. Но сворачивать с неё я не собиралась.
«Жизнь быстра и изменчива, одинаково любит делать приятные и не очень сюрпризы», – говорила Долорес.
Уголок губ Люция дёрнулся, но взгляд оставался слегка задумчивым.
– Хорошо, – произнёс он тоном, который просто кричал: «Поговорим об этом подробнее чуть позже». – Из светлых держись стороной от Анхельма из Красного Леса. Он тоже эмпат. У него нет таланта чувствовать эмоции на расстоянии, но, говорят, если он касается, то даже даэвам с тем же даром тяжело от него что-то скрыть.
– Я про него, кажется, слышала… – поражённо отозвалась я. Когда Айвен называла даэва из Красного Леса, то у меня даже мысли о нём не возникло. Точнее, я совершенно не вспоминала о светлом, пока не прозвучало имя. – Долорес говорила, что он препарирует чувства, как лягушку. Разделяет, находит каждый отголосок эмоции и на основе этого прекрасно выстраивает предположения и определяет причину и источник эмоций. И он идеально находит лжецов. За глаза его зовут…
– Вскрыватель душ, – мрачно закончил за меня Люций. – Верно. И у меня появляется всё больше причин считать, что он продолжает дело Лоуза Прауда. Хотя не выглядит, что действует в одиночку.
– Почему ты так решил? – лишь успела договорить, как за вытянутым узким окном небо озарилось яркими золотыми огнями. Подняв голову, я напряжённо всматривалась в происходящее за стеклом. Будто жидкое золото расплескалось по ночному небу. Жёлтые отсветы заиграли по стенам.
– До комендантского часа осталось полчаса. Они используют первую печать тревоги каждый вечер, чтобы сообщить об этом, – погасил все мои вопросы Люций. – Надо бы поторопиться.
Моран запустил руку в складки мантии и передал мне конверт.
– Это от Разии, – сообщил Люций, с некоторой неприязнью глядя на письмо, явно довольный, что от него избавился. – Моя сестра хорошая, но, если чего-то хочет, может выскрести мозги чайной ложечкой. Поначалу не верила, что ты не в Академии, и заваливала меня письмами с нотациями, – пожаловался Моран. – А это от меня, – следующим передал он сложенный пополам лист бумаги. – Сэкономил время. Если я чего-то не рассказал, то ты найдёшь это здесь. Главное, сожги после прочтения, но ты это и без меня знаешь. Раз мы не можем общаться открыто, то лучше обмениваться посланиями. Но без птиц, будем передавать их друг другу при первой возможности. Только молю, Сара, не пиши те ужасные короткие письма, как на втором году обучения. У меня до сих пор после них психологическая травма. Тебе-то самой не было жалко тратить бумагу и мучить птицу днями полета из-за строки текста? – Такого потока жалоб я не ожидала, а Люций продолжал наигранно с видом оскорблённой девицы: – Если продолжишь в том же духе, то мне ничего не останется, как заявиться к тебе посреди ночи и провести воспитательную беседу.
– Ты больше не можешь гулять ночами. Не вздумай получать наказания из-за такой ерунды.
– Кто сказал, что не могу? – удивился с оскорблённым видом Люций.
Во мне зародились подозрения.
– Айвен сказала, что никто не может преодолеть печати около домиков. – Пока я это говорила, ухмылка Морана становилась всё шире. Но после он поджал губы и по-деловому заявил:
– Признаю, мне пришлось слегка напрячь мозги, но я уже достаточно давно решил эту загадку.
– Что? Но Айвен… – начала, озадаченно хмурясь. – Кто об этом знает?
– Никто.
– Ты никому не сказал?
– Не-а, – бросил Моран, будто сущую мелочь.
– Почему?
– Надо приберечь козырь, Сара. Это же очевидно. Что сделают наставники, узнай они, что кто-то обошёл их защиту?
– Придумают новую, – ответила, задаваясь вопросом, как не додумалась до столь очевидной вещи раньше.
– Верно. Зачем мне лишняя головная боль? А так, если мне или нам по-настоящему понадобится выйти ночью, то мы это с лёгкостью сделаем, – с лучезарной улыбкой подытожил Моран. – А теперь нам точно следует поторопиться. Иди первой. Я отправлюсь следом.
Он отвернулся, собираясь скользнуть к проходу и, видимо, убедиться, что никого поблизости нет. А я вдруг от мысли, что мы сейчас расстанемся, запаниковала и схватила его за запястье, останавливая. Рядом с Люцием было так тепло, я совсем не думала о том, что случилось в обители с Фредериком, и совершенно не желала возвращаться мыслями к этому воспоминанию.
– Поцелуй меня.
– Да, конеч… Что?! – Люций резко обернулся, обдавая меня шокированным, полным подозрения взглядом.
– Времени совсем мало, – поторопила его.
– Сорель… – Он вдруг приложил руку к моему лбу. – Пусть ты даэв, но я должен был убедиться, что температуры нет. Значит, не бредишь.
Он не воспринимал мои слова всерьёз.
– Что с тобой? То ты сам… – Во мне поднялось раздражение.
– Сара, ты вернулась сама не своя. Думаешь, я не вижу, что на тебе лица нет? Ты выглядишь как тень, а потом внезапно говоришь: «Поцелуй меня». Обычно от одного намёка готова была броситься бежать без оглядки, – прошипел Люций, полностью разворачиваясь ко мне и наклоняясь навстречу. – Что я должен подумать?! Конечно, что что-то случилось. Слишком резкая перемена.
Пока он говорил, в памяти вспыхивало то, что заставило меня бежать из обители. На самом деле я хотела заглушить воспоминания чем-то приятным. Желание эгоистичное, но именно в нём я сейчас нуждалась.
– Ты оказался прав насчёт Фредерика. Он относится ко мне не как к сестре, – выдохнула я, решив, что настало время признаться. Рано или поздно мне надо было извиниться. Почему же не сейчас? Я хотела, чтобы голос прозвучал холодно, но даже в шёпоте слышались дрожь и надлом. – Винить могу лишь себя. Мне жаль, что в Фатсаре я так грубо обошлась с тобой, Люций.
– Как ты это поняла? – спросил он севшим голосом.
Морана совершенно не интересовали мои извинения. Он и вовсе будто догадывался о произошедшем ещё до моего ответа. Люций, не мигая, уставился на меня, видимо, даже не замечая, как у него задёргалось веко правого глаза.
– Он поцеловал меня. Я не давала согласия на это и сразу же остановила. Для меня это был очень неприятный опыт. – Я уставилась в стену позади Морана, удивляясь самой себе, что могу подбирать такие взвешенные слова. – Я не отношусь к Фредерику никак иначе, кроме как к брату. Это ведь всего лишь прикосновение. Но от одной мысли мне хочется вымыть губы с мылом. Не могу ничего с собой поделать.
– Это не «всего лишь прикосновение», Сара, – в каждом его слове ясно слышался гнев. Послышался скрежет зубов.
Времени у нас оставалось в обрез. Я уже успела пожалеть, что затеяла этот разговор. Спонтанное решение принесло новые проблемы.
«В следующий раз буду лучше держать себя в руках», – пообещала самой себе.
– Я хотела избавиться от неприятных воспоминаний. Поэтому попросила тебя. Эгоистично с моей стороны.
– Вовсе нет.
– Что?
– Очаровательно, что ты просишь меня поцеловать себя, чтобы выкинуть из головы то недоразумение. Моё желание врезать придурку даже стало чуть меньше. – Потом Люций нахмурился, будто злясь на самого себя за то, что сморозил чушь. – Совсем чуточку меньше. Так или иначе… – взгляд Люция вдруг стал физически ощущаем. С моих глаз он скользнул ниже и сосредоточился на губах. – Сара, умеешь же ты удивить.
Лицо запылало. Я тревожно замерла всё в том же закутке за диваном. Тело будто онемело. Даже если бы попыталась, вряд ли бы я смогла сдвинуться сейчас с места.
Моран упёр ладонь в пол рядом с моей, касаясь своими пальцами моих, и медленно подался вперёд, давая мне время отступить и оттолкнуть его. Несколько пепельных прядок упали ему на глаза. Но он даже не моргнул, точно гипнотизируя взглядом. Когда губы Люция коснулись моих, прикосновение оказалось поразительно нежным, вопреки той ярости, что секунду назад клокотала в его голосе.
Из моих губ вырвался выдох. И исчез на чужих губах.
Это был не поцелуй страсти. По крайней мере поначалу. Но сердце всё равно забилось сильно и мощно, гоня кровь и вызывая головокружение. В какой-то момент моя спина упёрлась в спинку дивана, он сдвинулся с места, и мы замерли, встревоженные и пришедшие в себя от его скрипа. Люций, зависший надо мной, и я, едва ли не полулежащая на полу. Губы горели, точно обожжённые.
Оба застыли в шоке и растерянности, будто на несколько секунд потерявшие память, очнувшиеся и не понимающие, что же произошло.
Серые глаза сияли в полумраке лихорадочным блеском совсем близко.
– Теперь точно пора, – хрипло прошептал Люций, отстраняясь с тяжёлым вздохом. – Поторопись.
Не говоря ни слова, я поднялась. Медлить больше было нельзя. Я не могла точно сказать, как давно вспыхнула золотая печать тревоги на небе. Это могло произойти как десять, так и двадцать минут назад. Но перед тем как окончательно распрощаться, нарушая недавно данное себе обещание, порывисто склонилась, поцеловала Морана в щеку и стремительно, не оглядываясь, вышла из комнаты.
«Будто сама себя загнала в ловушку», – пронеслась в голове безумная мысль. Но я отогнала её, не позволив себе заострять внимание на посторонних вещах, и сосредоточилась на обратной дороге.
– До активации печатей осталось меньше пяти минут, – встретила меня Айвен на пороге домика. – Я волновалась.
– Вынужденно задержалась, – отозвалась я, останавливаясь на крыльце.
Прямо у меня на глазах среди деревьев появился даэв. Судя по вышивке в виде множества мелких свитков на мантии, он принадлежал к ордену Помнящих. Задержавшись у одного из стволов, от которого почти сразу полилось слабое ровное сияние, он отправился дальше. Похоже, печати были разбросаны по всему периметру.
– Напоминает клетку, не так ли? – удручённо произнесла Айвен и, развернувшись, зашла внутрь.
Я нахмурилась. Отчасти она была права.
Когда я вошла в свою комнату, то сразу направилась к кровати, опустила сумку на пол и огляделась. В спальне что-то изменилось. Лишь внимательно осмотревшись, я подметила детали. Кровать стояла не на своём месте. Ещё в первый год я сама пододвинула её ближе к окну, так, что изголовье плотно упиралось в подоконник. Я использовала его как прикроватную тумбочку, чтобы избавиться от самой тумбочки – мне казалось, что она загромождает пространство.
Письменный стол тоже сдвинули с места. Когда-то Люций заснул за ним и опрокинул чернильницу. Она упала, и жидкость вытекла, оставив на полу тёмное пятно, чётко обрисовавшее контур ножки. Сейчас последняя не попадала в него, и светлый участок находился в стороне. И, наконец, самое очевидное – книги: полка на стене, раньше до отказа забитая фолиантами из библиотеки Академии Снов, оказалась практически пустой.
Кто-то определённо побывал в комнате в моё отсутствие. И не просто побывал, а устроил здесь обыск и забрал книги.
Выйдя в общий коридор и не став беспокоить Айвен, я направилась к Флёр, которая нередко оставляла свою дверь нараспашку.
Я застала дэву за тем, что она, тихо ругаясь и пожимая перебинтованную после ранения лодыжку, пыталась поудобнее усесться для медитации.
– Вот же тварь! Да чтоб её мечами истыкали, как ежа! – успела я расслышать, прежде чем окликнула её.
– О, ты успела вернуться, – скривившись от боли, проговорила Флёр и, потеряв равновесие, завалилась на спину. – Айвен места себе не находила.
Я вошла в комнату, протянула ей руку и, помогая снова сесть, спросила между делом:
– Ты не знаешь, кто был в моей комнате? Все книги с полки пропали…
– Книги? Так их в библиотеку забрали.
– Когда?
– Ещё летом. Говорят, у всех всё вычистили. Сказали, что после пожара Академия должна ужесточить выдачу фолиантов. Мало ли что пропало при пожаре? Да и записи, кому что выдали, тоже сгорели. Вот они всё и изъяли. Теперь любой труд не выдают дольше, чем на неделю.
– Это всё – решение прибывшей комиссии?
– А чьё же ещё? – саркастически ухмыльнулась Флёр. Она наконец нашла удобную позу и бросила на меня взгляд, будто говорящий: «Хочешь спросить что-то ещё?»
– Не буду тебя отвлекать.
Я вернулась к себе, обдумывая услышанное. Если кто-то приходил лишь забрать книги, зачем было устраивать обыск? Здесь явно крылось нечто большее. К тому же история вновь крутилась вокруг фолиантов из библиотеки. Сначала кто-то тайно обыскивает Проклятые земли, а теперь комиссия, подобно Лоузу Прауду, озаботилась книгами.
Велась грязная игра. И то, к чему она могла привести, если и было известно, то лишь богам…
«Хотя, может, и не только им», – мелькнуло у меня в голове, когда я взглянула на два запечатанных письма от гадалки, извлечённые из сумки. Печати оставались нетронутыми, и я не знала, чего хочу больше: чтобы они расплавились и я смогла прочитать предсказание, или чтобы навсегда остались в первозданном виде. После того как вскрылось прошлое письмо, случилась трагедия. И я не думала, что в этот раз будет иначе.
Следом за предсказаниями я выложила на кровать книгу с письменами на фларканском. В конце второго года обучения я забрала её с собой, чтобы практиковать язык. Именно её я когда-то первой взяла из библиотеки Академии Снов. И по стечению обстоятельств лишь её не забрали нежданные гости, побывавшие в комнате в моё отсутствие.
Стоило ли её вернуть? Или промолчать и сделать вид, что она моя?
Фолиант стал для меня памятным. Подойдя к ныне полупустой полке, я вернула книгу на её прежнее место. Вероятность второго обыска была крайне мала, а в остальном пусть распорядится судьба. Всё же это всего лишь книга.
Сев на кровать, я достала из складок мантии письмо Разии. Конверт из гладкой кремовой бумаги не был подписан, но весил достаточно.
Вскоре в моих руках оказалось несколько исписанных листов.
Сара, приветствую.
Надеюсь, ты прочитаешь это письмо не в тот момент, когда мой дорогой брат висит у тебя над душой. Жизнь в Северном ордене течёт своим чередом – я постоянно тренируюсь и занимаюсь гораздо больше, чем раньше, хотя и отдыхать не забываю. У нас уже выпал первый снег, и мы с друзьями ходили кататься со склона. По сравнению с напряжёнными событиями в лагере моя жизнь сейчас кажется даже скучной, хотя это вовсе не значит, что я ею недовольна. Повторения мне бы точно не хотелось.
Сара, как у тебя дела? Люций говорил, что не может с тобой связаться, пока ты в обители Сорель. Мне жаль, что мы не смогли попрощаться. В ту ночь всё случилось так быстро. И я понимаю, как ты старалась ради меня, как делала всё, чтобы защитить. Сейчас я думаю, что поступила слишком самонадеянно. Мне надо было сидеть на месте и не дёргаться. Ведь я поставила в опасное положение не только себя, но и тебя, и Винсента, и остальных. Но в тот момент мне казалось, что если не вмешаюсь я, то, пока это сделает кто-то другой, будет слишком поздно.
Признаюсь: я до сих пор чувствую запах ликорисов, смешанный с железным привкусом крови. И я вижу взгляд Натана. Его смерть… Она не была героической. Она была жестокой и ненужной. И от этого осознания внутри всё вздрагивает.
Но я больше не буду о грустном. Мне не только хотелось с тобой нормально попрощаться, но была и другая причина. Знаю, мой брат любит над тобой подшучивать. В детстве он над всеми шутил, вот и мне пришлось поднатореть в этом искусстве. Впрочем, к чему я это всё?
Своего брата я очень люблю, но, как и мама, считаю, что мы, девочки, должны держаться друг за друга. Кстати, мы с мамой часто помогаем друг другу. И теперь я считаю правильным подсобить тебе и рассказать о нескольких знаменательных фактах из детства Люция.
Время «Великого Стихотворца».
Был у Люция в двенадцать лет короткий, но яркий период, когда он считал себя величайшим поэтом Северных земель. Кстати, среди строк о природе нашлось кое-что неожиданное. Целая тетрадь, исписанная сбивчивым почерком, – о смехе, похожем на перезвон монет, о солнечном осеннем дне и о внезапной встрече с кем-то, чьи волосы пахли лавандой и яблоками в карамели. Любовь к стихам быстро прошла, но он явно не хочет распространяться об этом факте.
Инцидент с вареньем.
Понятно, что Люций любит вино. Но кое-что он любит почти так же сильно – вишнёвое варенье. В детстве он умудрился пробраться в кладовую и съел целую трёхлитровую банку. Это скорее не компромат, а совет на случай, если ты задумаешься, что ему подарить помимо вина.
Промах с печатью.
Первые шаги Люция в искусстве печатей тоже не обошлись без проблем. Однажды, вместо того чтобы создать простой щит, он сотворил нечто, что сделало невидимой… только его одежду. К счастью, это произошло в личных покоях нашей семьи, а не на людях. Представь себе картину: сын главы ордена стоит в чём мать родила. На самом деле теперь я думаю, что он бы не сильно смутился. Но эта история пришла на ум, подумала, что тебе может быть интересно.
Тайная коллекция.
Под кроватью у Люция много лет хранится коробка с разными амулетами. По словам брата, это его хобби: собирать амулеты разных храмов и изучать начертанные на них элементы. Он хочет разобраться в разных направлениях веры на материке. Но пару лет назад там затесался один необычный экспонат – маленький мешочек то ли с нитью, то ли волосом. И её цвет… Сара, он точь-в-точь как у твоих волос!
Поистине, мой брат способен порой на необъяснимые поступки. На странные поступки.
Для первого письма, наверное, рассказала я достаточно. Можешь отдать своё письмо брату, он отправит. Буду ждать твоего ответа.
С надеждой на нашу дружбу,
Разия Моран.
«Что я только что прочитала?» – первым пронеслось у меня в голове, когда я добралась до конца. Содержание письма оказалось куда более неожиданным, чем я могла предположить.
В висках застучало, сердце пропустило удар. Решив отпить воды, я поперхнулась. Прокашлявшись и с трудом переведя дух, я снова сложила письмо, убрала его в конверт и спрятала в тот самый фларканский фолиант, который собиралась утаить.
Оставалось ещё письмо от Люция. Я была почти уверена, что оно окончательно добьёт меня. Но, вскрыв его, с облегчением выдохнула: внутри была короткая записка.
«Если тебе показалось, что твою комнату обыскивали, то тебе не показалось. Пока нас не было, кто-то осмотрел все дома. Ты наверняка уже в курсе насчёт комиссии. Я должен был успеть рассказать. Анхельм весьма проницателен. Будет правильным первые недели только учиться и стараться не привлекать внимания. Усыпим бдительность.
И да, загляни под подушку, я оставил там подарок».
Повернувшись, я выполнила указание и увидела под ней плоский свёрток, перевязанный чёрной лентой. Взяв его в руки и не зная, чего ожидать, я потянула за ленту и развернула бумагу. Внутри оказалась тёмная, довольно плотная ткань. Я встала и, взяв подарок за края и подняв руки, дала ему развернуться, обнажив рисунок: в центре – Луна и солнце, а по краям – виноградные лозы и змеи.
Это было покрывало с необычным рисунком, который совмещал то, что, по общему мнению, соединять не следует.
На пол упала карточка, где изящным почерком было тщательно выведено: «Мне не доводилось делать тебе подарки на день рождения. Пусть он давно прошёл, но ведь поздно – лучше, чем никогда?»