На мгновение лишившись дара речи, она берёт коробку из его рук.

— Тебе не нужно было беспокоиться о рождественском подарке мне, Диг. Я знаю, сейчас всё непросто.

Он пожимает плечами.

— Это просто кое-что маленькое, думаю, тебе понравится.

— Конечно, понравится. Я буду в восторге. Что это? Можно открыть сейчас?

— Нет.

— Ты всерьёз ожидаешь, что я дождусь утра Рождества?

— Да.

— Какая несказанная жестокость — ненавижу тебя.

Дивон смеётся, идёт к стулу возле её туалетного столика и садится.

Она следует за ним, наклоняется и целует его в макушку.

— Спасибо, Диг.

— С Рождеством.

Уилма несёт подарок к столику возле ёлки и ставит его.

— Так ты расскажешь мне, почему ты весь при параде и в одеколоне?

— Я не при параде.

— Милый, я не видела тебя ни в чём, кроме джинсов, толстовок и кроссовок, больше года. Для тебя это — выход в оперу, ясно?

Дивон с самосознанием смотрит на надетые им брюки-чинос, мокасины, пуловер и пальто-бушлат.

— Мне нужно попозже кое-кого встретить, и я хотел выглядеть… не знаю… я, наверное, хотел выглядеть… ну, ты понимаешь… хорошо.

Она останавливается и наклоняет голову.

— О Боже — скажи, что это не так — Дивон, неужели у тебя свидание?

Он качает головой.

— Не начинай, ладно? Это не совсем свидание.

— Тогда что именно?

— Мне нужно вернуть кому-то книгу. — Он поднимает её как доказательство. — Вот.

Уилма облизывает губы.

— Кто она? Расскажи мне всё.

— Да ничего, это…

— Подробности, чёрт возьми, мне нужны подробности. — Она устремляется к стулу у туалетного столика, скрещивает ноги и складывает руки на колени. — Рассказывай всё.

— Уилли, нечего рассказывать.

Она хмурится.

— Никогда не оставляй сестру вариться в собственном соку, дорогой.

— Просто одна женщина, с которой я познакомился, — говорит он, пытаясь найти версию событий, которая удовлетворит её и позволит поговорить о чём-то другом. — У меня есть её книга, она ей принадлежит, я встречаюсь с ней в кофейне в центре, чтобы вернуть её. Вот и всё.

— Этого вполне достаточно, если правильно разыграть карты, детка. — Она смеётся, разворачивается к зеркалу над туалетным столиком и к огромному плакату с Марлен Дитрих на стене за ним. Выбрав кисть, она принимается наносить тёмно-бордовую помаду. Свободной рукой нажимает на пульт стереосистемы и наполняет квартиру звуком Глории Гейнор. — Так кто она? — говорит она, перекрикивая гремящую музыку. — Откуда она? На что надеется в будущем? Когда я с ней познакомлюсь?

Дивон встаёт, идёт в ванную и закрывает за собой дверь.

— Диг, я только шутила, господи!

Он прислоняется к двери спиной и делает глубокий вдох. Комната маленькая; единственное окно выходит на кирпичную стену соседнего здания и открывает смутный вид на переулок сквозь матовое стекло. На стене — небольшая фотография в рамке его брата, сделанная давным-давно. Единственное свидетельство во всей квартире Уилмы того, что Уильям когда-то существовал. На снимке ему не больше десяти-одиннадцати; волосы — густые каштановые кудри, глаза — большие и яркие. Он кажется невозможно маленьким и юным, таким хрупким и красивым мальчиком. Дивон едва помнит эту версию Уилмы, но чем дольше он смотрит в его глаза, тем отчётливее становятся воспоминания. Уилли держит пластиковый мяч для вышибалы; рядом с ним сидит Гомер — кот, которого они держали в детстве. Позади — мелькание кустарника и дом, в котором они выросли. Эта фотография висит в ванной Уилмы уже много лет; она была здесь всё это время, Дивон просто никогда не обращал на неё особого внимания. Теперь он не может перестать её замечать. Уилли на снимке выглядит необычно счастливым, но Дивон не помнит, чтобы присутствовал, когда этот снимок был сделан, и может лишь предположить, что его сделал отец, — хотя это кажется маловероятным для него занятием.

Дивон тянется к фотографии, прикасается к прошлому.

Стекло прохладное, безжизненное, как и маленький мальчик за ним. Этот ребёнок давно умер. Но его смерть во многом была безгорестной — ведь он всегда был сестрой Дивона в глубине души. Уильям просто не пережил их детства. Уилма пережила. Брат, переродившийся и воскресший как сестра, живёт уже так долго, что трудно помнить её иначе. И всё же это и есть она — то, кем она всегда была на самом деле, в глубине души. Никакое количество боли не смогло уничтожить этого, и внутренняя красота этого оставляет Дивона слабым и потрясённым. Он вдруг балансирует между полнейшей паникой и каким-то странным принятием — принятием того, что ничто не может спасти его от захлёстывающей эмоции, которая прижимает его к земле и душит, сминает в пыль.

Папочка, не надо. Пожалуйста, папочка, не надо.

Он отдёргивает руку и падает спиной к стене. Крики разрывают голову. Все эти давние годы — могли ли баньши предупреждать его даже тогда, собравшись снаружи того мрачного старого дома?

Дивон подходит к раковине, открывает воду на секунду и плещет немного в лицо. Это отрезвляет его, возвращает. Он спускает воду в унитазе чисто для вида, потом выходит обратно в квартиру.

Уилма встречает его в облегающем чёрном безрукавном платье.

— Ширли Маклейн, — говорит она, принимая соблазнительную позу. — «Сладкая Чарити». Как тебе? Попала в точку или попала в точку?

Он кивает.

— В точку. Выглядишь хорошо.

— Хорошо — то есть…

— Хорошо — то есть красиво.

Она кокетливо улыбается.

— Я только шутила до этого. Я не хотела расстраивать тебя.

— Как я выгляжу, Уилли? Как я, по-твоему?

Она подходит к нему поближе и даёт условный объятие — так, чтобы не помять причёску, платье и макияж.

— Чудесно.

— Нет, серьёзно, я выгляжу нормально?

— Да! — Она выразительно машет руками. — Ты выглядишь блестяще, ясно? Милый, ты привлекательный мужчина, просто ты этого не осознаёшь. У тебя ещё очень чуткая душа. Женщины обожают такое в мужчинах, поверь мне.

Злой смешок вырывается из него.

— Да, все тёлки от меня без ума. Если облысевшая голова и пивной животик не зацепят, у меня всегда есть мужские сиськи и жирная задница, чтобы их добить. А если и это не поможет — могу ещё пустить в ход свою чувствительность.

— Зачем ты так унижаешь себя?

— Привычка.

— Ты просто боишься. — Она отходит, к туалетному столику. — Ты всё тот же испуганный маленький мальчик, каким был в детстве.

— Мы никогда не были детьми.

— Были. — Она берёт пульт. — Однажды. На недолгое время.

— Я не помню.

— Знаешь почему?

— А ты?

Она отвечает, крепко зажмурившись.

— Стоп, хватит. Просто… хватит.

Дивон опускает голову, стыдясь, что снова задел её.

— Прости.

Подпитавшись его извинением, Уилма откладывает пульт и идёт к шкафу за туфлями.

— Ладно, вот что я знаю, — говорит Уилма. — Ты так и не пережил Лизу. Ты даже не пытался с тех пор — а это было двадцать чёртовых лет назад, что для некоторых — целая жизнь. — Она находит пару чёрных туфель на шпильках и оборачивается к нему, каблуки свисают с её пальцев. — Ты никого не любил, кроме неё. Ни разу не позволил себе. Ты закрылся, потому что первые серьёзные отношения в твоей жизни — в позднем подростковом возрасте и в начале двадцатых! — не получились. Ну и пожалуйте на танцпол, Ча-Ча: большинство романов так и заканчиваются, особенно первые. Большинство перемалывают нас, выплёвывают и разрывают сердце. Они делают нас старше, чем мы есть, ладно? Но что ещё есть? Что есть вместо любви? Это всё, что у нас есть, солнышко. Больше ничего нет.

— Ты не права, — говорит ему Дивон, голос дрожит. — Я любил многих женщин. Я влюбляюсь постоянно. Иногда я чувствую столько любви, что не знаю, что с ней делать. У меня только любовь и есть, Уилли. Только вот кто-то должен же полюбить и тебя в ответ.

Уилма смотрит на него, глаза тёмные.

— Лиза была не единственной женщиной, которую я любил, — говорит он. — Она единственная, которая любила меня.

Молчание. Уилма надевает туфли и поправляет платье. Наконец, судя по выражению лица, хорошенько всё обдумав, она находит ответ. — Цитируя великую Хелен Хейз: «Есть только одно достоинство последнее — любовь». Что ещё тут скажешь, Диг?

— Мне надо идти.

Вернувшись к брату, она целует его в щёку.

— Хорошо проведи время на своём не-совсем-свидании. Если она хоть немного разбирается в людях, она увидит, какой ты замечательный, и мгновенно безумно в тебя влюбится. Просто будь собой. Ну, только чуть более жизнерадостным. — Она слюнявит палец и стирает след помады с его лица. — Если будешь свободен позже, заходи — поможешь нам наряжать ёлку, ладно?

Я буду любить тебя до последнего своего дня.

Шагая в сторону центра, Дивон вспоминает обещание Лизы, произнесённое столько лет назад — вскоре после того, как они вдвоём сбежали в Нью-Йорк. Они прожили в своей студии всего день-два и провели послеполудни в постели, запутавшись в одеялах, глядя, как иней покрывает окна, и слушая пульс города вокруг них.

Он думает о том, как она выглядит теперь, кем стала — сорокадвухлетняя. Наверное, вышла замуж, куча детей — а может, уже и внуки, — дом на Лонг-Айленде, минивэн на подъезде, мечты о карьере актрисы позабыты и далеки, как нарушенные клятвы.

Дивон годами рисовал себе её образ — как она качает ребёнка на руках или движется по просторному, безупречному и тщательно обставленному дому в сопровождении обаятельного и до боли красивого мужа; их жизнь вместе — картина Нормана Роквелла.

Я буду любить тебя до последнего своего дня.

Но я тоже подвёл тебя, не правда ли? Я не стал тем, кем ты нуждалась, чтобы я был, — тем, кем я сам хотел быть для тебя, для нас. Всё было сломано ещё тогда, правда, Лиза? Я был уже сломан — слишком глубоко, чтобы починить. Никакие надежды, любовь и терпение не смогли бы меня починить. Ни тогда, ни сейчас. Ты сделала единственное, что могла, чтобы выжить. Ты уплыла прочь от тонущего, чтобы он не утащил тебя за собой.

Почему-то ему приходит на ум воспоминание об управляющем, который сдавал им квартиру. Неопрятный мужчина лет пятидесяти с хвостиком, всегда с окурком сигары в уголке рта, он отпускал страшно бестактные шутки при каждом удобном случае, пока однажды Лиза не попросила его не употреблять расистских выражений в её присутствии. Он расхохотался так, словно её просьба была самой нелепой вещью, которую он когда-либо слышал. Тому мужчине сейчас уже под семьдесят. Может, он даже умер. Странно, думает Дивон, — как течёт время. Задавался ли тот человек подобными вопросами? Думал ли о том, где окажется через двадцать лет? Представлял ли себя стариком, или даже допускал, что к тому времени его жизнь может закончиться?

Через двадцать лет Дивону будет шестьдесят два. Концепция того, что ему предстоит прожить столько же времени, сколько прошло с тех пор, как они были вместе с Лизой, кажется ему практически непостижимой. Он не доживёт. Не в таком состоянии.

Книга напоминает о себе — он смотрит вниз на неё, не замедляя шага.

Я буду любить тебя до последнего своего дня.

На этот раз, когда слова эхом отзываются в его голове, — это уже не Лиза говорит. Это голос Бри Харпер.

И вдруг — вот она.

Переходя улицу к вывеске «Джерри'с», он видит женщину, стоящую перед кофейней в ожидании кого-то.

Его — она ждёт его.

Это она.

Глава шестая

Он почти вплотную подходит к ней, прежде чем она замечает его.

Приятно-ожидающим тоном она спрашивает:

— Дивон?

— Мисс Харпер? — Дивон поднимает книгу как доказательство.

— Бри, пожалуйста — зовите меня Бри, привет! — Тёмное пальто длинное, плотно застёгнутое от холода, шерстяной шарф обмотан вокруг шеи, через плечо — чёрная кожаная сумка. Она протягивает руку в перчатке; пар от её дыхания частично скрывает лицо. — Огромное вам спасибо — я правда ценю это. Надеюсь, не слишком много хлопот.

Он берёт её руку. Кожаная перчатка мягкая, но холодная.

— Совсем нет. — Дивон прочищает горло, пытаясь унять нервозность, и свободной рукой передаёт ей книгу.

— Отлично, спасибо. — Бри мельком смотрит на книгу, потом снова встречается с ним взглядом. Она лишь на пару сантиметров ниже Дивона, но у неё сапоги — чёрные кожаные, до колена, на довольно высоком каблуке. В ней есть что-то обезоруживающе уверенное, но ни следа высокомерия. Её укладка — короткий, до основания шеи, срез, расчёсанный прямо вниз до линии бровей спереди и разведённый по бокам лица, — вместе с одеждой и общим чувством стиля намекают: она, пожалуй, не богата, но и точно не бедна, как он. — Знаете, я до сих пор пытаюсь понять, как она оказалась в парке. Должно быть, я её потеряла где-то, и…

— Да, может, кто-то другой нашёл и оставил там. Она просто лежала на скамейке, когда я её нашёл. — Судорожная улыбка дёргает его лицо. Даже на холоде он чувствует её духи. Очень женственные, но не кричащие, как многие ароматы. Они завораживают его как наркотик. Дивон вдыхает её — её. — Как я и говорил по телефону, я подумал, что вы, возможно, захотите получить её обратно, раз там было ваше имя.

Она улыбается — открывая красивые зубы за не менее соблазнительными губами, покрытыми глянцевой розовой помадой, которая придаёт им вечно влажный вид. Трудно определить её возраст — легко можно было бы дать как за тридцать, так и под сорок.