— Прости, — говорит Дивон.

Кот вздыхает.

— Я звонил, Тиббс, я действительно это сделал. Её не было дома.

Мистер Тиббс медленно закрывает глаза и так же медленно открывает их.

Снизу, из квартиры миссис Рого, доносятся рождественские мелодии в исполнении Дина Мартина — они напоминают Дивону, что он так и не поставил свою рождественскую ёлку. Он не был уверен, будет ли делать это в этом году, но теперь вдруг чувствует, что, пожалуй, это было бы неплохой идеей.

Он идёт к шкафу в коридоре — мистер Тиббс плетётся следом, — снимает с верхней полки белый пластиковый пакет, затянутый шнурком. Внутри — ёлка. Ну не совсем ёлка — скорее куст. Он открывает пакет и вытаскивает содержимое: приземистую искусственную штуку, купленную несколько лет назад и используемую каждый год, — примерно тридцать сантиметров высотой, с крошечными белыми огоньками, вмонтированными прямо в искусственные ветки; стоит только воткнуть в розетку — и они начинают мигать. Он смотрит на маленькую ёлку — это всё его праздничное убранство.

— С Рождеством, с Новым годом, — бормочет он.

Устроив ёлку на маленьком столике у окна и воткнув её в розетку, он наблюдает, как белые огоньки мигают и оживают. Мистер Тиббс вскакивает на стол, нюхает ветки, потом смотрит на Дивона — видимо, доволен новым украшением. Пока кот сворачивается клубком рядом с ёлкой и смотрит в окно, Дивон возвращается к шкафу, находит рулон упаковочной бумаги, оставшейся с прошлого года, и упаковывает халат. Его умения в этой области, мягко говоря, скромные, и конечный результат — вполне пристойный, хотя и несколько нестандартный на вид пакет.

Он вспоминает, как продавщица говорила с ним, будто с недоумком. Могу я вам помочь?  Неужели так ужасно, так немыслимо идёт вразрез с правилами — просто поздороваться? Неужели элементарная вежливость так много требует? Что за право у неё вести себя так, словно он не существует как полноценный человек?

Может, ей тоже тяжело, говорит он себе. Ей, вероятно, весь день приходится отбиваться от мужчин, пристающих с заигрываниями, или от грубых покупателей, создающих проблемы. Может, её цинизм, если это был цинизм, оправдан. Кто знает, через что она прошла? Его обида смягчается, но иногда Дивон хочет, чтобы такие люди, как она, могли видеть в нём добропорядочность. Почему ему всегда приходится чувствовать себя троллем, периодически выбирающимся из-под моста, невольно пугающим маленьких детей? Кто эти люди, чтобы так с ним обращаться, если он никогда не давал повода к подобному обращению? Должен ли он выйти на улицу и кричать: «Я хороший человек!» — чтобы убедить их в этом?

Он задаётся вопросом: будет ли Бри Харпер так же относиться к нему, когда они встретятся, — воспримет ли его как некую частичную сущность, незначительную помеху на её радаре?

Дивон надеется, что нет. Пока что — это всё, что ему остаётся.

Скоро он узнает наверняка.

Время надо убить, часы — скоротать. Взяв в руки «Мифических существ в смертном мире», Дивон садится в кресло и открывает книгу на первой статье.

~БАНЬШИ~

Считается, что баньши — существа, похожие на эльфов, их слышат, но редко видят. Создания ночи, их знаменитый вой, известный как «кийнинг» [плач по мёртвым], встречается преимущественно в легендах Ирландии, Шотландии и Уэльса. Считается, что услышанный у своего дома плач баньши предвещает скорую смерть члена семьи или близкого друга.

Он представляет подобных существ, живущих здесь, — затаившихся в темноте и воющих свои предупреждения о надвигающейся катастрофе, а их крики отмахиваются или принимаются за другие, более поддающиеся объяснению звуки. Разве не было бы удивительно, если бы они и правда существовали? Заметил бы их здесь он или кто-нибудь ещё, в этом Богом забытом месте, — даже если бы заметил?

Он закрывает книгу и в уме пытается вызвать образ того, как могла бы выглядеть баньши. Но вместо этого его захлёстывает поток мыслей, уже поселившихся там, — они несутся сквозь мозг, как пороги в дикой природе. Бесконечный монолог, постоянный гомон рикошетит повсюду в поисках путей наружу. Или, может, они вовсе не хотят наружу. Может, это он хочет выгнать из себя этот недуг, а мыслям вполне уютно там, где они есть, — они бесконечно грохочут у него в голове. Если бы только они хоть немного замолчали, он мог бы дать своему уму отдохнуть. Но это теперь просто фантазия. Подлинный отдых — физический, психологический или эмоциональный — призрак.

Он пытается вспомнить, каким был раньше.

Раньше. Раньше — чего? Раньше вообще существовало по-настоящему?

Дивон смотрит на часы. Секундная стрелка медленно проходит мимо шести, ползёт к девяти. В этом есть что-то зловещее и тревожащее, но он не может понять что.

Тормоза ближайшего городского автобуса шипят и заставляют его сосредоточиться на всём, что происходит прямо за его окнами и дверью. Снизу, из квартиры миссис Рого, она переключается на Фрэнка Синатру. «Я буду дома на Рождество» ползёт сквозь пол, пока огоньки мигают на рождественском кусте. Я буду дома на Рождество , поёт Синатра, хотя бы в своих мечтах.

Дивон помнит, как отец ставил эту песню на старый проигрыватель в комнате на Рождество, пока он и Уилли росли. Отец сидел в кресле с выпивкой в одной руке и сигаретой в другой, по щекам текли слёзы — он не произносил ни слова. Однажды, когда Дивон и Уилли были ещё маленькими, Уилли спросил отца, почему он плачет. Ответом была пощёчина прямо по губам. Дивон до сих пор слышит этот звук — ужасный хлопок, с которым отцовская ладонь соприкоснулась с зубами Уилли. До сих пор видит, как его голова дёрнулась назад, а кровь потекла из губ и дёсен, пока играли рождественские песни и сверкали красивые огоньки.

— Это ты виноват, — сказал отец тогда, буравя Дивона ненавидящим взглядом. — Ты сделал это со мной. Ты сделал это с ним. Ты сделал это со всеми нами. Ты.

Песня кончается. Несколько секунд спустя начинается следующая.

Дивон встаёт, отбрасывает книгу в сторону. В тени этих воспоминаний он дрожит, кулаки сжаты. Иногда ему хочется расставить всё по местам, исправить всё, что он когда-либо сломал, взять обратно каждую произнесённую им ложь, исцелить каждую нанесённую им рану — намеренную или нет. Он хочет быть чистым. Хочет быть невинным.

Мистер Тиббс оглядывается на него через плечо. Сочувственный блеск вспыхивает в кошачьих глазах, прежде чем тот отворачивается к окну и театру за стеклом. Это удивительная способность — поглощать мир без оговорок; и в тихие моменты, когда они сидят вместе и мистер Тиббс смотрит на него с обожанием, Дивон свидетель безусловной любви, которую он сам не способен достичь. Хотя он нежно любит кота, он может лишь надеяться, что когда-нибудь сумеет полюбить его с той же безоговорочной чистотой, с которой мистер Тиббс любит его.

Кот начинает мурлыкать.

Следуя его примеру, Дивон дышит медленно, ровно, и постепенно напряжение спадает. Кулаки разжимаются, отпускают, и дрожь прекращается. Но даже теперь он понятия не имеет, что делать с собой — потому что не ужас, не всё уродливое, злобное и отвратительное и горестное подавляет и парализует его. Это красота — разрывающая душу, великолепная красота мира и всего в нём, её постоянство даже в крайних обстоятельствах и среди худших условий, — что оставляет его слабым, мятущимся и ничтожным.

Он присоединяется к мистеру Тиббсу у окна. Пока Дивон гладит его, кот мурлычет громче, но продолжает смотреть в окно — всё, что происходит там, бесконечно интереснее всего, что есть в этих стенах. Дивон разглядывает улицу внизу и надеется на то же самое. Это всего лишь прозрачная занавеска, эта перегородка, отделяющая здесь от там, — и всё же, притаившись в своём маленьком пространстве с лучшим другом, внешний мир кажется далёким и чужим, целой вселенной от него.

Баньши , думает он, тихо смеясь, глядя на человеческий зоопарк за стеклом. Или, может, мы сами баньши, Тиббс.  Дивон рассуждает: мы с тобой — в стороне от остальных, воющие предупреждения, которых никто не замечает — и не потому, что не слышит нашего воя, а потому что не хочет слышать.

Никки, женщина из соседней квартиры, выходит из своего здания и останавливается на крыльце — осматривается, будто проверяет направление ветра. Её обычная иссиня-чёрная одежда сочетается с разноцветными шипастыми волосами. На ногах — ботинки с огромными платформами, как у звёзд глэм-рока 70-х; через плечо перекинута большая чёрная сумка с черепом и костями; несколько пирсингов на лице. Кольца на каждом пальце обеих рук, и хотя сейчас она вся в зимней одежде и длинном чёрном пальто, летом Дивон видел её в коротких рукавах и знает, что руки, ноги и спина у неё покрыты многочисленными татуировками. Макияж — чёрная помада и тёмная подводка с тенями, создающие эффект пауков, свивших гнёзда вокруг её больших выразительных глаз. Всё это лишь подчёркивает бледность её кожи. Ей чуть за тридцать, и ему кажется, что для такого образа она уже немного стара, — хотя её стиль намеренный и тщательно выверенный; Дивон всегда считал её классной и авангардной в том смысле, в каком и сам хотел бы таким быть. Он знает её плохо, но за несколько лет, что она живёт по соседству, Никки всегда была с ним приветлива: здоровалась, улыбалась и, несмотря на свою мрачноватую внешность, почти всегда говорила что-нибудь приятное при встрече на улице. Она встречается и с мужчинами, и с женщинами — по большей части, судя по внешнему виду, с музыкантами и художниками, — но ни с кем не задерживается надолго. Работает в одном из более экзотических клубов в районе рядом с квартирой Уилли — он мимо ходил несколько раз, но внутрь никогда не заглядывал. Он не вполне понимает, чем именно она там занимается. Наблюдая за ней, он понимает, что даже фамилии её не знает. По правде говоря, единственная причина, по которой ему известно её имя, — миссис Рого однажды упомянула его. Иначе она была бы просто той женщиной по соседству.  Дивон задаётся вопросом, не так ли и она думает о нём — как о том мужике по соседству.  Если вообще думает о нём.

Он наблюдает, как она наконец спускается с крыльца, — поражаясь тому, как она вообще управляется в этих сапогах. Её шарканье в этих монстрах странно завораживает, невольно комично и не вяжется с иначе резким и самоуверенным обликом Никки.

Мимо торопятся двое мужчин в костюмах и пальто — явно на деловую встречу или презентацию. Они замедляют свой мании шаг ровно настолько, чтобы фыркнуть над Никки. Один из них указывает на её сапоги и разражается злобным и гнусным хохотом — таким громким, что Дивон слышит его сквозь стекло.

Никки морщится и показывает им средний палец, благополучно добравшись до тротуара. Мужчины смеются и хлопают друг друга по плечу, гордые своей непринуждённой злобой, и продолжают путь.

Он не чувствует никакого родства или близости с такими людьми — и за это он благодарен. Они для него что фонарные столбы.

С другой стороны, может, он лицемер. Нет, говорит он себе, я совсем не такой, как эти ребята. Сапоги, конечно, смешные, но это не даёт мне право обижать или высмеивать её. Это всего лишь сапоги — какая разница, что она носит и как…

Никки спотыкается, переходя под его окном, — и падает с высоких сапог на тротуар. Она выбрасывает руки вперёд, чтобы смягчить падение, но падает неловко, и её плечо ударяется о край бордюра. Когда сумка вырывается из рук и скользит по тротуару, она перекатывается через остаток падения, шлёпается в лужу и в итоге оказывается лежащей на спине в водосточной канаве.

Пока несколько прохожих останавливаются помочь ей, один мужчина вдруг оборачивается и смотрит на дом — прямо на окно второго этажа, словно тот, кто стоит за ним, виновен.

Дивон отступает назад, с глаз долой.

Он не может точно сказать, сколько времени просидел, уставившись на телефон, — но прошло немало. Вещи изменились, день стал другим. Он это чувствует. Небо посерело, тучи потяжелели, что уменьшило свет в окнах и залило квартиру тусклым оттенком. Даже воздух, которым он дышит, ощущается иначе. Произошёл какой-то сдвиг в… чём-то.

Радиатор у стены дребезжит, когда в подвале включается котельная. Он представляет этого старого огра — приземистого, грязного и ржавого в тёмном подвале под ним, причудливый реликт минувшей эпохи. Подвал этого здания всегда вызывал у него беспокойство. В нём есть что-то жуткое — с цементными стенами, низким потолком, сырыми запахами и тёмными углами. Там нет ничего нового — только изгнанные вещи, запрятанные и забытые. Место, куда никто не ходит без необходимости. Он вспоминает подвал в доме, где вырос, — и узел мгновенно стягивается в животе. Дивон трёт глаза, пока воспоминания не отступают. Когда взгляд проясняется, он снова смотрит на телефон — будто силой воли внушая ему самому набрать номер.

Неужели у него есть подобная сила, о которой он и не подозревает?  Задаётся он вопросом. Не он ли как-то причинил бедной Никки её падение на улице? Это была его вина? Он подсознательно воплотил это в реальность? Он не хотел, чтобы она упала, — он просто беспокоился о ней из-за этих сапог.

В голове вспыхивают образы двух мужчин в костюмах, переходящих оживлённую улицу. Автомобиль сбивает обоих — одного перекидывает в воздух и через капот, он врезается в лобовое стекло. Другой оказывается прижат под передними колёсами — изуродованный, он кричит в окровавленной агонии.

Дивон часто моргает, пока всё это не уходит. Его кожа вдруг становится липкой и холодной. Как смерть или что-то близкое к ней.