Утро холодное и сырое. Огромные заводские трубы вдоль горизонта выпускают обычные бесконечные клубы загадочного дыма в иначе ясное серое небо, но первое, что он замечает, — это насколько оживлённы тротуары и улицы в такое раннее время. В праздничный сезон всё просыпается раньше, становится более загруженным и наэлектризованным. Как ни парадоксально, среди масс он никогда не чувствует себя таким одиноким, как в рождественский сезон. Куда бы он ни пошёл, его встречают образы семьи и детей, любви и романтики, близости и мира, ярко завёрнутых подарков, колядок, Санта-Клауса и волшебства, и всего счастливого и прекрасного — всё это лишь напоминает, насколько опустела его жизнь. Словно ему нужно напоминание о подобных вещах. И всё же, несмотря ни на что, особенно в это время года, Дивон борется с тем, чтобы не позволить своей душе быть поглощённой отчаянием и горем. Рождество и праздничный сезон в целом он воспринимает как загадочную, но увлекательную возможность, неуловимое, но достижимое состояние бытия. Как Шангри-Ла — хотя и далёкий, но, чтобы иметь хоть какую-то надежду его найти, он должен верить в его неотъемлемое существование и никогда не переставать искать его обещанный рай.

Время летит быстро, и мысли его рассеиваются во время ходьбы. Когда они проясняются и он снова сосредотачивается, то обнаруживает себя в знакомом квартале. Останавливается, смотрит на дом, где жил Джеки Шайн. Дивон ищет глазами табличку с названием улицы и другие ориентиры, чтобы убедиться, что действительно зашёл так далеко за такое, казалось бы, короткое время. Квартира находится в старом доме — бывшем особняке, несколько лет назад переоборудованном в квартиры и не вписывающемся в остальную архитектуру улицы. Интересно, живёт ли теперь кто-нибудь в квартире Джеки Шайна. Вещей у него было мало. Что с ними стало, Дивон понятия не имеет. Знает лишь, что тело кремировали и прах отправили в Калифорнию, где живут его дети.

Никаких следов, никаких остатков существования Джеки Шайна здесь нет. Придёт день, думает Дивон, когда все уйдут, — и ничего не останется, кроме зданий, подобных этому. Зданий, машин и всего, что Человек построил и оставил после себя. Никаких людей, никаких животных — только вещи, и никого, кто помнил бы о них или заботился.

Дивон торопливо переходит улицу и двигается по кварталу в сторону торгового района. Запах яиц, бекона и сосисок сочится из закусочной на углу и разливается в воздухе. Желудок урчит от голода, и он задерживается ненадолго, чтобы заглянуть через окно на большой гриль и двух пухлых мужчин в белых комбинезонах и бумажных колпаках, орудующих лопатками. Идёт дальше — по улице к торговому пассажу. Снова слышит рождественскую музыку из жестяных динамиков и замечает гирлянды, протянутые вдоль столбов; при дневном свете они выглядят ещё более неестественно и странно. Остановившись, он засовывает руки в карманы пальто, чтобы согреть их, и осматривает магазины.

В толпе Дивон в основном замечает других мужчин. Кажется, их непропорционально много — они покупают рождественские подарки для своих вторых половин. Но есть и много пар, покупающих игрушки и подарки своим детям. Он некоторое время наблюдает за людьми и думает, каково это — иметь такую жизнь: жизнь с кем-то, с кем её делишь, кого любишь, с семьёй. Дивон любит детей, всегда любил, но никогда всерьёз не думал о том, чтобы завести ребёнка. Его пугает хрупкость детей, и он знает из личного опыта, насколько они уязвимы.

Он замечает нескольких мужчин, входящих и выходящих из Victoria's Secret в нескольких дверях дальше, — большинство с большими ручными пакетами с улыбающимся лицом модели в рождественском колпаке на боку. Он подходит ближе, рассматривает витрины, потом решается войти.

Насыщенная смесь образов обрушивается на него в тот момент, когда он переступает порог. Он останавливается и оглядывается. По всему пространству расставлены столы, доверху заваленные стопками самой разной одежды и нижнего белья. Прямо перед ним — костяно-белый, безголовый и безрукий женский торс, словно вырастающий из одного из витринных столов. Украшенный красным кружевным бюстгальтером, он окружён морем аккуратно разложенных одинаковых бюстгальтеров всевозможных цветов. Дивон смотрит на манекен — или что там это такое — и не может понять, вызывает ли в нём это ощущение смутного вожделения или скорее что-то близкое к жути. В этом обрубке имитации человеческого существа есть что-то одновременно зловещее и мрачно-смешное; оно приковывает его взгляд — пусть и ненадолго.

— Могу я вам помочь, сэр?

Молодая женщина справа от него словно материализуется из тонкого, пусть и густо надушенного воздуха. Пышная грудь выступает из-под белого свитера, образуя неестественную полку посреди груди. В остальном она поразительно худа, отчего голова и бюст кажутся большими и неуклюжими по сравнению с остальным телом. Сантиметров на пять-десять выше его — сантиметров сто семьдесят пять—восемьдесят, — она обладает угловатыми чертами под стать костлявому телосложению; прямые, как бритва, чёрные волосы свисают как глянцевые шторы по обеим сторонам лица, обрамляя бусинки-глаза, длинный нос и рот, увеличенный нанесением тёмно-бордовой помады. Она поднимает тонкую руку и позвякивает рядом золотых браслетов на запястье, убирая прядь волос с лица, чтобы лучше его разглядеть, — и попутно убеждаясь, что он заметил бриллиант, сверкающий на безымянном пальце.

— Добрый день, — говорит Дивон.

Продавщица приподнимает нарисованную бровь.

— Да?

— Да?

— Могу я вам помочь? — повторяет она — на этот раз произнося это так, словно подозревает, что он не вполне понимает по-английски.

— Простите, я… — Он осознаёт, что не продумал ничего заранее. Понятия не имеет, что тут делает. Дивон осматривается, будто пытаясь вспомнить, что искал. — Мне нужен рождественский подарок.

— Понятно. — Женщина держит руки перед собой — одна обхватывает запястье другой. — Вы что-то конкретное ищете?

Лихорадочно сканируя магазин, он останавливается на стопке плюшевых халатов на столике справа.

— Халат, — говорит он, указывая, — вон один из тех, собственно.

Она оживает и шагает к столику. Он следует за ней, стараясь предугадать её следующий вопрос.

— До пола или до середины бедра? — спрашивает она.

— Э-э…

— Для кого халат?

Дивон встречается с ней взглядом, замечает в её выражении, что она уже решила: наверное, для матери или сестры.

— Для жены, — говорит он с вызовом. — И думаю, ей подойдёт до пола. Да, однозначно до пола.

Не скрывая удивления, продавщица говорит:

— Хорошо, какой-нибудь определённый цвет?

— Красный — она… ей нравится красный.

— Размер?

— Средний подойдёт.

— Они очень хорошие, — говорит она, почти ласково. Извлекает из стопки сложенный красный халат и держит его обеими руками, протягивая ему как награду. — У меня самой такой есть, я просто обожаю. Уверена, вашей жене тоже понравится.

— Да, ей нравятся халаты — она… она их очень любит.

— Отлично.

У кассы он изо всех сил старается не выдать, что пятьдесят долларов за халат — совсем не та сумма, что он мог себе позволить. Хотя это намного больше того, на что он рассчитывал, он протягивает наличные с видом человека, для которого подобные покупки — обычное дело. Женщина кладёт халат вместе со сложенной коробкой в большой пакет с ручками — такой же, как у стольких других виденных им мужчин.

— Спасибо, — говорит она безразлично, протягивая пакет через стойку. — Счастливых праздников.

— Вам тоже, спасибо. — Он предлагает быструю улыбку. Она не отвечает тем же.

Оказавшись снаружи на трезвящем холодном воздухе, он решает, что отдаст халат Уилли в качестве рождественского подарка. Ей должен подойти, и она будет в восторге. Но пока он несёт пакет с гордостью, надеясь, что окружающие примут его за очередного мужчину, покупающего подарок жене. Приятно хоть раз поиграть в эту игру — хотя бы притвориться, что он не лишний на этом празднике жизни. Он идёт быстрым шагом, размахивая пакетом туда-сюда, стараясь перейти улицу и чуть более незаметно пройти мимо своего старого места и «Тех Метрополис».

К тому времени, как он достигает окраин торгового района, эйфория проходит, и он снова начинает думать о Бри Харпер.

Запахи и звуки океана приближаются, когда он сворачивает с короткой улочки на Борхес-лейн — довольно унылую жилую рабочую улицу. Даже идя по узкому переулку и мельком поглядывая на номера домов, он молча отчитывает себя. Что ты здесь делаешь? Что, чёрт возьми, с тобой? Ты что, теперь сталкер? Это не знак. Это вообще ничего не значит. Она просто какая-то женщина, которая невинно написала своё имя и телефон в книге, которая тебе попалась. Перестань зацикливаться.

Уилли права, думает он. У него просто слишком много свободного времени, и это нездорово. Когда он работал, у него не было ни времени, ни сил зацикливаться на чём-либо. Теперь у него только время, и всё сложнее контролировать свои навязчивые идеи. Может, именно его недавнее сосредоточение на прошлом — детстве, родителях, Лизе и прочем — привело его сюда, к этой незнакомке. Независимо от того, кем она может — или не может — быть, фантазия о Бри Харпер — предпочтительное отвлечение.

Диалог в голове умолкает.

Перед ним вырастает номер 36 — невыразительная шестиэтажная многоквартирная коробка цвета выцветшей бумаги, унылый прямоугольник, стоящий торцом с крошечными симметричными, квадратными, похожими на глазницы окнами, прорезанными в его фасаде.

Нелепый пакет Victoria's Secret в руке рассеивает любую надежду на незаметность; Дивон замедляет шаг, но не останавливается — смотрит на квартиры сквозь закручивающиеся клубы тумана, которые образует его дыхание на холоде.

Здание смотрит на него своими чёрными глазами.

Невозможно сказать, сколько в нём квартир, но он замечает небольшое фойе за двойными стеклянными дверями у входа. За ними, кажется, виднеется ряд небольших почтовых ящиков, встроенных в стену на дальней стороне фойе. Швейцара нет, охранного оборудования и камер, кажется, тоже. Он не может быть уверен, но, по-видимому, попасть в фойе вполне возможно без ключа, хотя, кажется, и звонковая система имеется.

Дивон направляется домой — в голове уже складывается план.

Глава четвёртая

Здесь только два зеркала. Одно — в ванной, над раковиной; оно же служит передней панелью аптечки. Второе — напольная модель, висящая на задней стороне двери в спальню. Дивон часто забывает о ней — редко закрывает дверь спальни, чтобы случайно не поймать в ней свой взгляд мимоходом. Но в то утро, вернувшись из своего приключения с покупкой халата и разведки у дома Бри Харпер, Дивон берёт свой экземпляр «Мифических существ в смертном мире», проскальзывает в спальню и закрывает за собой дверь. Он не вполне понимает, зачем это делает, но потребность в большей уединённости ощущается как необходимость. Когда дверь закрывается, он всё же не успевает отвернуться и смотрит прямо себе в глаза.

В голове у Дивона живёт другой образ — более молодой, стройный, здоровый и энергичный. Это кто-то другой. Это то, что осталось.

Он хочет отвернуться, но по какой-то причине не может.

Вот он — расплывшийся, лысеющий, изнурённый, с жалким выражением на лице, с нелепой книжкой в руках и ещё более нелепой идеей в голове.

Кто этот человек?

Не отвечая, Дивон оставляет отражение позади и медленно подходит к кровати. Садится на её край, книга в руке, а телефон на прикроватной тумбочке — в нескольких сантиметрах. Ещё раз беззвучно проговаривает заготовленные фразы, потом раскрывает книгу на нужном месте, хватает трубку и делает звонок. На линии — пустой звук, пауза во времени, пока его палец зависает над последней цифрой, которая завершит соединение. Он чувствует, как его пронизывает дрожь. Как только она проходит, он нажимает кнопку — и звонок проходит.

Раз…два…три звонка…

Повесь трубку , говорит он себе. Просто повесь трубку — это безумие, это…

— Привет, это Бри, — вдруг отвечает женский голос. — Меня нет дома или я не могу подойти к телефону — пожалуйста, оставьте сообщение после сигнала, и я перезвоню при первой возможности.

Дивон кладёт трубку до начала записи. Он смотрит на будильник. Она, должно быть, на работе , говорит он себе. Конечно, она… у большинства людей есть работа, тупица — она, должно быть, на работе.  Он убеждает себя, что попробует снова позже, но пока сидит на кровати и прокручивает в голове голос Бри Харпер. Она звучит так же умно, как и мило. Её голос лёгкий и приятный, нежный, но чёткий. Воспоминание о нём заставляет его пошататься, как сентиментального персонажа из дешёвого любовного романа.

Что с тобой? Зачем ты…

Стоп , думает он. Господи, остановись — что ты, чёрт возьми, думаешь, что делаешь?

Дивон встаёт, ходит. Расслабься, всё нормально. Позвони ей попозже.

Его тело успокаивается, мышцы медленно расслабляются, напряжение отступает. Но сердце продолжает колотиться с пылом подростка, который впервые в жизни позвонил девчонке, чтобы пригласить её на свидание. Под пластырем сырой кончик пальца пульсирует в такт биению сердца.

Давно Дивон не чувствовал себя таким живым.

Он снова ловит себя в зеркале — и со злостью распахивает дверь, хлопая ею о стену с глухим ударом.

Мистер Тиббс сидит прямо за дверным порогом и смотрит на него с недоумением.