Никто из них не начинал с намерением работать именно здесь. Никто не мечтал когда-нибудь развозить телевизоры и стереосистемы, компьютеры и офисную мебель. Все они попали сюда случайно — беглецы из других мест, других мечтаний. И хотя это честный труд, он тяжёл и не особо вознаграждается: часы долгие, оплата средняя, смены однообразные.

Пока Дивон проработал там годы, Джеки Шайн — пожалуй, единственный человек на работе, кого он по-настоящему считает другом. Остальные — знакомые, с которыми он иногда ходит выпить после работы или перебрасывается парой слов поутру. Это люди, которых он не знает ни в каком значимом контексте, и всё же — так долго, помимо Уилли и мистера Тиббса, — они единственное, что у него есть.

В тот день, который станет последним рабочим днём Дивона навсегда, он приходит как обычно, встречается с остальными на складе и ждёт заданий. Водитель — тот, кто идёт к стеклянной будке Кларенса за маршрутом, а поскольку за рулём всегда Джеки Шайн, Дивон ждёт у огромной горы товаров, готовых к доставке, — привезённых погрузчиком из складских помещений к погрузочной площадке на больших деревянных поддонах. Получив список отправлений и адреса назначения, бригады загрузят товары в фургоны и отправятся в путь. Он держит по стакану кофе в каждой руке — один для себя, один для Джеки Шайна — и чувствует, как тепло просачивается к ладоням и пальцам, наблюдая за своим напарником: Аутло и Адам выстроились в одну шеренгу перед будкой Кларенса, как непослушные дети, вызванные в кабинет директора.

Никто из них понятия не имеет, что произойдёт через несколько коротких часов.

За годы работы курьером Дивон видел многое. Редко — так, как предполагают плохие порнофильмы, — когда дверь открывают едва одетые женщины и тому подобное; скорее вещи куда более тревожащие. Однажды он устанавливал большой плазменный телевизор и акустическую систему в обшарпанном доходном доме, пока в соседней комнате кучка вооружённых до зубов наркоторговцев готовила товар к распределению. Их главарь — огромный мужчина с пистолетом на каждом бедре и лентами пуль через грудь, как у злодея из старого вестерна, — вручил ему чаевые в пятьсот долларов наличными, кивнул на стол, где были разбросаны наркотики и оружие, и сказал: «Ничего не видел». Дивон кивнул, взял деньги, пока Джеки Шайн ждал снаружи в фургоне, куря сигареты и прикладываясь к фляжке с виски. Зачем люди потратились на такое дорогое оборудование в здании, которым явно пользовались от силы день-два, Дивон так и не понял. В его работе ты научился не задавать вопросов. Делаешь дело — и уходишь. И он всегда «ничего не видел». За одним исключением: когда они с Джеки Шайном доставили видеооборудование по адресу в одном из худших районов города и застали там пожилого мужчину — лет шестидесяти, ухоженного, в дорогом костюме с галстуком, — который вышел их встретить. Показав, куда поставить оборудование, он сунул обоим чаевые и быстро выпроводил их. Но они с Джеки Шайном успели увидеть комнату с одним матрасом и расставленными штативами; комнату с полиэтиленовыми пакетами детской одежды и игрушек, разбросанных по полу. Видели детей, сидящих за длинным столом в другой комнате за роскошным ужином и смеющихся; во главе стола — ещё один хорошо одетый мужчина. Очевидно, это были бедные дети, заброшенные дети, которых мало кто хотел и по которым мало кто стал бы скучать. Старшему было лет двенадцать.

Оказавшись снаружи, Джеки Шайн остановился и оглянулся на здание.

— Там ничего хорошего не происходит, — сказал Дивон.

— Да, — согласился Джеки Шайн. — Ещё бы.

— Нужно сообщить в полицию.

— Я не люблю копов.

— Мы должны кому-нибудь сообщить.

У Джеки Шайна где-то на западном побережье было двое детей — к тому времени уже взрослых. Возможно, он был дедушкой. Он отхлебнул из фляжки, ещё немного понаблюдал за зданием, потом убрал выпивку обратно в куртку.

— Толку не будет. Видел, в какие костюмы одеты эти двое? Деньги — вот что это такое. Как ты думаешь, что двое таких делают в этой дыре? Ты видел выражение лица того, кто открыл дверь? Он выглядел обеспокоенным парой грузчиков? У них достаточно денег, чтобы делать что захочется. Наверняка уже всех купили, чтобы от них отстали. Наезжают в город, делают своё дело — и через несколько дней их нет, переезжают в следующее место, прежде чем кто-нибудь успевает заметить.

— Но вот в чём весь смысл. Мы заметили.

— Звони в копы, если хочешь. Я слепой как крот, братан. Последняя доставка дня — иду домой.

Дивон держался твёрдо.

— Это маленькие дети, мы должны что-то сделать.

— Тогда звони, герой. — Он направился к фургону. — Только меня не впутывай. Если они захотят показания и всё такое — скажи, что я всё время сидел в грузовике.

— Зачем тебе их защищать?

— Я никого не защищаю, — сказал он. — Я держу голову низко и вожу свой фургон.

Дивон почувствовал, как в нём поднимается ярость — не столько на напарника, сколько на мужчин в здании. Разрушители , подумал он, вот кто они такие.  — Тогда я сделаю это.

Отъехав на несколько кварталов, Дивон попросил его остановиться. Подбежал к телефону-автомату и анонимно доложил.

Ни тот ни другой больше ничего об этом не слышал. Может, полиция и предприняла какие-то действия, а может, и нет. Они так и не узнали, хотя Дивон несколько недель просматривал газеты и телевизионные новости в надежде увидеть репортаж о разгромленной сети детской порнографии.

Никакого репортажа так и не появилось.

— Ну я же говорил? — сказал Джеки Шайн через несколько недель. — Пока нужные руки получают нужные суммы, никому ни до чего нет дела.

— Кто-то должен что-то с этим сделать, чёрт возьми.

— Могли бы поехать ко мне, взять кое-какое оружие и нанести им визит. Готов к маленькому правосудию Дикого Запада? Хочешь сыграть в «Таксиста»? — Джеки Шайн кивнул. — Ну да, я так и думал. Как на войне: пока кто-то другой делает грязную работу — всё во имя свободы и необходимости. Пока не их  задницы лежат на земле, убивая и умирая.

— Ты знаешь, что я не то имел в виду.

— Просто к слову. К тому же, — сказал он тихо, — я больше никогда ничего живого не убью, что бы оно ни сделало. — Он поморщился — как это бывало, когда говорил о своём времени на войне. — Со временем просто учишься говорить: да пошло оно. Всё равно ничего не значит.

— Кое-что значит, — сказал Дивон. — Должно значить.

— Это ложь, которую нам рассказывают. А правда в том, что Ад существует, и он прямо здесь, на Земле. Я видел. И, может, есть добрый Господь и есть Рай, но пока мы до него не добрались — мы тут сами по себе. Нет правильного и неправильного, никогда не было и не будет. Есть только то дерьмо, что мы делаем, и то, которого не делаем, — что нам по горло, чего нам не вынести и сколько мы это способны терпеть так или иначе. Посмотри на меня. Думаешь, кому-то есть дело, что я лишился ноги — моей ноги , понимаешь? Мне было девятнадцать чёртовых лет — я должен был торчать и трахаться с каждой тёлкой, которая достаточно долго стояла на месте. А вместо этого я лежал мордой вниз в луже грязи и крови, зубов и волос, с костями и кишками, болтающимися там, где раньше была нога. Вся эта смерть и безумие — ради чего, скажи мне — ради чего? Ради кучки жирных богатых старых белых мужиков где-то — вот ради чего. Они звонят в колокол, а мы бежим по лабиринту. Они становятся жирнее и богаче, а такие, как я, если нам везёт, становимся легче — оставляем руку, ногу, а то и обе. Если не везёт — сходим с ума или умираем. А когда заканчиваются все телерепортажи, все речи, все слушания в Сенате, разговоры и рыдания, церемонии награждения медалями, фильмы, книги, дурацкие футболки с принтами, концерты памяти и прочая цивилизованная мишура, которую люди устраивают, чтобы убедить себя, что им не всё равно, — всё возвращается к тому, как было. Думаешь, мне плохо, братан? Загляни в ветеранский госпиталь. Лучше спроси десять человек на улице, где он находится. Скажи несчастным в палатах, что кому-то до них есть дело. Давай, попробуй. Скажи им, что их жизни и «жертвы» что-то значат. Раздай наклейки на бампер или устрой благотворительную ярмарку — вот им будет праздник. Никому нет дела, мужик. Ни до них, ни до тебя, ни до меня, ни до тех детей.

— Ну и воодушевляющий же ты хмурень, тоска ты зелёная.

Джеки Шайн засмеялся. Он делал это редко — возможно, поэтому Дивон помнит этот смех так отчётливо, думая о нём.

Он также помнит, что напарник был прав. Оба двинулись дальше по жизни. Ни тот ни другой не настаивал на расследовании дела с детьми и странными мужчинами в доходном доме. Пытались забыть об этом, надеялись на лучшее и испытывали стыд за то, что так поступили.

Жизнь, какой она была, катилась своим чередом.

— Нам пытаются продать убийство, но нас обманывают, — частенько говорил Джеки Шайн. — Когда ты убиваешь что-нибудь — мне всё равно что: человека, оленя, кого угодно, — что-то в тебе меняется. Большей частью ты поначалу даже не замечаешь. Но оно там есть, внутри тебя, что-то, чего раньше не было. И ты никогда от этого не избавишься. Если ты умный — отбываешь свой срок в этой жизни, занимаешься своим делом, не лезешь на рожон и держишься в тени. Может, если куришь достаточно хорошей травки, пьёшь много крепкого и каждое утро в душе отрываешься — протянешь день, не сойдя с ума или не сделав ещё хуже. Но даже тогда рано или поздно что-нибудь да накроет каждого из нас. Штука в том — не бойся. Никогда не уходи в страхе, малый. Не давай им этого чёртового удовольствия.

В последний день, когда они работали вместе, они были на своей финальной доставке и в нескольких минутах от конца смены. Последней точкой была стереосистема и DVD-плеер — для дуплекса в рабочем районе.

Дивон помнил, что Джеки Шайн в тот день торопился закончить. Фляжка была пуста, виски кончился, и он рвался завершить рабочий день и добраться до винно-водочного.

Пока Дивон разгружал коробки из задней части фургона, Джеки Шайн с планшетом и бумагами направился к входной двери и постучал. После нескольких попыток и полного отсутствия ответа он отступил назад и посмотрел на второй этаж. Окно медленно скользнуло вверх, и оттуда высунулся мужчина средних лет.

— «Тех Метрополис», — крикнул ему Джеки Шайн. — Доставка для этого адреса.

Мужчина подозрительно уставился на них, покачал головой и замахал рукой, будто отгоняя их.

Дивон прекратил разгрузку.

— Ты уверен, что адрес правильный?

— Да, — ответил тот, сверяя номера на планшете с номером на здании. — Это здесь. Наверное, не для этого мудака, может, тут ещё кто-то живёт, кто знает.

— Не могли бы вы спуститься и открыть дверь, сэр? — крикнул Дивон.

Мужчина снова замахал.

— Будто мне заняться нечем, — пробормотал Джеки Шайн. — Эй, слушайте, приятель. У нас доставка для этого адреса, ясно? Либо открываете дверь и мы заносим, либо оставляем прямо здесь на улице, понятно?

Мужчина пожал плечами.

— Он, кажется, не говорит по-английски, — сказал Дивон.

— Ну и хрен с ним, оставим на улице.

— Мы не можем — это против правил. — Дивон подошёл ближе к зданию. — Сэр, не могли бы вы открыть дверь?

Джеки Шайн потянулся к фляжке, но вспомнил, что она пуста. Он захромал к фургону, бросил планшет на приборную панель, потом вытащил бумажник из заднего кармана и развернул его так, как полицейский показывает жетон. — Смотри, держу пари, это приведёт его задницу сюда. — Он подошёл к двери и снова принялся колотить, потом поднял бумажник и нацелил на мужчину. — Открывайте дверь! Немедленно! Иммиграционная служба, придурок! Открывайте!

— Господи, — вздохнул Дивон. Он вернулся к фургону, готовясь убрать вещи обратно и уехать. — Ладно, попробуем завтра.

— Иммиграционная! Открывайте, немедленно!

Лицо мужчины изменилось, и он скрылся в здании.

Дивон прислонился к фургону, вытер пот со лба. Был особенно жаркий летний день, влажность зашкаливала. Пот сочился из каждой поры, и он помнит, как хотел просто пойти домой и сесть перед вентилятором в своей комнате.

Джеки Шайн убрал бумажник и усмехнулся.

— Говорил же — это заставит его шевелиться. Сделаем доставку и уедем отсюда, прежде чем ты успеешь сказать «грин-карта».

Но когда входная дверь открылась, мужчина начал кричать на них. Дивон сразу увидел, что тот держит что-то в руках, и поначалу подумал, что это метла или какая-то палка. Но когда явно перепуганный мужчина шагнул дальше на свет, он понял, что это такое.

Джеки Шайн тоже успел это увидеть.

— Вот чёрт, — тихо произнёс он.

А затем оглушительный грохот разорвал воздух. Был дым — Дивон помнит дым, клубившийся вокруг. Немного, маленькое облачко. И он помнит, как Джеки Шайн оторвался от земли, — руки раскинуты в стороны, тело взлетело назад в фонтане крови. Всё произошло так быстро, и всё же он помнит это в замедленной съёмке — как драматическая сцена смерти в кино.

Дивон стоял застыв, глядя на мужчину в оцепенении.

Тот продолжал кричать что-то непонятное.

Он помнит, как смотрел на Джеки Шайна. Тот уже был мёртв, зубочистка по-прежнему торчала в уголке рта. И кровь — он помнит её больше всего. Её было так много, что казалось невозможным, что вся она вышла из одного человека.

— Не надо, — сказал Дивон — или, может, только подумал; он до сих пор, спустя все эти месяцы, не может быть уверен.

Мужчина нажал на курок, но на этот раз раздался лишь щелчок.