День его рождения. Сегодня. Ему исполнилось семь. Ей семь лет как нет.

— Проси прощения, — рычит отец.

— Прости меня.

Пощёчина по затылку — стремительная и жестокая. Она бросает Дивона вперёд и на колени — в нескольких сантиметрах от камня. Он выравнивается и часто моргает — пытается прогнать пронизывающую боль и головокружение в глазах. В шести футах под коленями — останки его матери, запечатанные в ящике. Желудок сжимается; он воображает её фотографию в гостиной их дома — единственную её фотографию, что он когда-либо видел.

— Говори так, чтобы это звучало серьёзно, — приказывает отец. — Скажи маме, что ты прости.

— Прости меня, — говорит Дивон, сдерживая слёзы, всегда приходящие, когда они это делают. — Прости меня, мама.

Уилли подходит к нему и без слов помогает подняться на ноги.

— Никчёмный ублюдок, — говорит отец. — Если бы не ты — она бы жила. Ты убил её. Скажи это.

— Я убил её.

— Она умерла примерно в это время. — Он смотрит на часы, потом снова буравит Дивона взглядом. — Мы устроим сегодня отличный праздник — как всегда. Нам надо отметить, верно?

— Да, сэр, — тихо отвечает Дивон.

— В машину. — Он смотрит на Уилли. — И ты тоже, маленькая педрила.

Его пальто снято и лежит на диване позади него. Бри теперь сидит на нём верхом — устраивается на корточках, по-прежнему в крепком поцелуе; её руки обхватывают его лицо с обеих сторон — они оба часто и возбуждённо дышат. Его руки поднимаются ей на спину, между лопатками, — притягивают ближе. Её пах трётся о него, и он чувствует, как напрягается, упираясь в джинсы.

Стоп , думает он. Стопни её.

Но не может. Она держит его. Бри держит его — и он не может остановиться. Он хочет лишь раствориться в ней, продолжать чувствовать и ощущать вкус и запах, пока уже будет невыносимо.

Подвал… он такой живой: стул, отцовский ремень, переброшенный через спинку, большая серебряная металлическая пряжка свисает. Под ней горит свеча — её пламя медленно накаляет металл докрасна, пока он и Уилли сидят голые на цементном полу — спиной к стене, наблюдая, как отец расхаживает у двери в подвал, пьёт и бормочет, несёт бред — как всегда перед тем, как они начнут.

Ремень для Дивона. Стул для Уилли.

Когда отец отбрасывает выпивку и берёт с дальней полки флакон духов — помахивает им и объясняет, как всякий раз, что это тот же аромат, что носила их мать, — Дивон и Уилли понимают: ужас начался. Теперь обратного пути нет. Как всегда — нет никакого выхода и никакого способа забыть. Это — всё это — никуда не уйдёт. Он выжжет это в их душах, заклеймит глубоко — как шрам, которым оно и является.

Он первым хватает Уилли — поднимает рывком за запястье. Смеясь, он льёт духи на мальчика, пока тот весь не пропитан ими. Задыхаясь и кашляя, Уилли валится рядом со стулом.

Дивон не двигается на помощь. Он давно усвоил: наказание за такие отступления куда хуже того, что и так запланировано. Кроме того, он и Уилли оба знают: отец, наверное, всё равно когда-нибудь убьёт их — что однажды он не сможет остановиться, и они умрут здесь, в этом ужасном старом подвале.

Отец ставит пустой флакон духов и снимает ремень со спинки стула. Пряжка мерцает оранжевым мгновение — потом металл приобретает тёмный странный оттенок.

Пока Уилли взбирается на стул — становится на колени и кладёт верхнюю часть туловища на спинку вместо ремня, лицо в нескольких сантиметрах от догорающей свечи, — Дивон встаёт и лицом к стене. Готовясь к боли, он знает: единственное утешение в том, что к тому времени, как отец закончит с ним и снова обратит внимание на брата, он будет без сознания.

Он чувствует, как свитер сходит с него — поднимается через живот и грудь, цепляется за голову и затем падает. Но глаза по-прежнему закрыты. Даже когда возникает страх оказаться обнажённым по пояс — ужас быть увиденным таким, каким он видит себя: уродливым и рыхлым и слабым. Сквозь вуаль смущения он думает: Как отвратительно я должен выглядеть, насколько омерзительно. Она, должно быть, потрясена и шокирована этой ужасной кляксой, сидящей перед ней.

Но Бри ничего не говорит. Вместо этого её руки повсюду на нём — трогают, сжимают, поглаживают, — и удовольствие захлёстывает его, на мгновение отменяя смущённую нервозность. Между поцелуями с его губ срывается мягкий стон.

— Пойдём в спальню, Дивон, — шепчет она ему в ухо. — Сейчас — пойдём со мной сейчас.

Он поворачивается к спальне — и открывает её обнажённую спину.

Ощутимое изменение воздуха останавливает его. Возбуждённый ритм дыхания Бри обрывается резким и внезапным вдохом — слышимым вздохом.

— Боже мой, — говорит она — снова шёпотом.

Дивон открывает глаза и откидывается на диван. — Прости, я… — Он хватает свитер и быстро набрасывает на грудь. Его спасли. — Знаю, что это ужасно выглядит, что я ужасно выгляжу, я…

— Нет, не надо — я… мне жаль, я не знала, я… — Дрожащие руки Бри прикасаются к щекам. — Твоя спина — это твой отец сделал?

Он кивает. Знает, как это выглядит — хотя сам видел много лет назад: нужно встать спиной к зеркалу, потом повернуться и скрутить шею, — лишь чтобы увидеть сеть толстых шрамов — полосы, хлыстом вбитые в плоть; вздувшаяся белая ткань, как раздутые вены, крест-накрест на торсе. Дивон натягивает свитер и смотрит в пол.

Бри касается его руки.

— Как он мог так поступать?

— С Уилли он делал не лучше, а порой хуже.

— Но почему? — Она моргает — слеза медленно катится по щеке.

— Потому что наша мать была единственным человеком, которого он когда-либо по-настоящему любил. Потому что ненавидел меня за то, что я убил её в день своего рождения. Потому что мы с Уилли были там вместо неё — на её месте, — и он не хотел нас. Мы были лишь тем, что осталось после неё.

— Он был чудовище.

— Да, — говорит Дивон. — Был.

Как и я. Как и ты.

Её рука по-прежнему лежит на его; она медленно водит большим пальцем по его коже.

— Я никогда не пойму эту жизнь, — говорит она тихо. — Даже когда мне мерещится понимание, намёки на то, что такое жизнь и о чём она в действительности, — ни один из них не длится достаточно долго, чтобы я успела полностью его осмыслить.

Дивон смотрит ей прямо в прекрасные глаза, погружается глубже — пока не достигает места, далёкого от этой квартиры и от ужасных воспоминаний, гнездящихся в уме; до глубокой и обширной части души Бри Харпер, где обитает её собственный кусочек вечности.

На этот раз взгляд Дивона пленяет её.

Говоря, он делает это медленно, вдумчиво. — Это как ночью: льёт дождь, по темноте движутся машины и фары. Всё блестит и влажное — и такое новое. Нетронутое, понимаешь? Живое. Всё выглядит живым. И на мгновение весь мир обретает смысл — всё складывается. Ты знаешь это. Видишь это так ясно. А потом это исчезает.

Бри вздыхает, медленно проводит руками по бокам наверх — ладони ложатся на грудь; потом опрокидывается на спинку дивана, будто поверженная. — Пойдём в спальню, Дивон.

— Я знаю, кто ты такая, — говорит он, и тяжесть в его паху убывает.

Она выходит из транса — но молчит.

— Кайл знал, кто ты, — продолжает Дивон. — Он знал, прежде чем умер, прежде чем ты заманила его к смерти.

— Заманила его? Что ты говоришь?

— Но меня ты не можешь заполучить. Ты не можешь меня уничтожить.

Её глаза сужаются. — Зачем мне тебя уничтожать?

— Ты не можешь меня поймать, потому что я могу тебе противостоять. — Он улыбается — сила и решимость, ясность ума возвращаются. — Моя боль делает это возможным. В её красоте — та сила, что позволяет мне бороться с тобой.

— В боли нет красоты, Дивон — только скорбь.

Он выпрямляет свитер — разглаживает его по животу. — Тебе не нужно лгать мне, Бри. Не мне.

— Ладно, слушай, я не знаю, кем ты меня считаешь, но я — просто обычный человек с жизнью и работой, с мечтами и разочарованиями — как и все.

— Кайл посмотрел в тебя перед смертью, и он…

— Кайл, по всей видимости, был довольно болен. Он прыгнул с крыши.

— Ты не вписывалась в картину — вот что он сказал.

— Не вписывалась? Что это вообще значит? О чём ты говоришь?

Дивон небрежно ведёт руку по дивану к своему пальто. — Ты не та, за кого себя выдаёшь. Я знаю правду.

Выражение Бри меняется с растерянности на страх. Она отодвигается от него — встаёт, нервно приводя в порядок волосы и одежду, как будто стирая все его следы.

— Я, очевидно, допустила ошибку, я… думаю, хотела бы, чтобы ты ушёл.

— Зачем ты хочешь, чтобы я ушёл? — спрашивает он, опуская руку в карман пальто. — Ты так старалась привлечь меня сюда.

— Я не знаю, о чём ты, чёрт возьми. — Она движется к двери — судорожно поправляет волосы и одежду, будто желая стереть с себя любой его след.

Вместо того чтобы следовать за ней, Дивон остаётся на месте — ждёт, покажет ли она своё истинное обличье или продолжит отступать и разыгрывать свои игры.

— Правда, — говорит она, обнимая себя руками, — я бы попросила тебя уйти, хорошо? Ты мне очень некомфортен.

— И почему же? — Пальцы нащупывают молоток, медленно сжимают рукоятку. Он по-прежнему липкий от крови Барри, — но теперь Дивон знает: если понадобится, он способен использовать его для самозащиты с предельной жестокостью. — Потому что я могу тебе противостоять, а сирены не могут пережить сопротивления, правда, Бри?

Она качает головой. — Что у вас тут за мужчины? Вы все сумасшедшие? Сирены? Как в мифологии? Серьёзно?

— Нам больше не нужно притворяться. Хотел бы, чтобы ты видела красоту в этом — как вижу её я. Хотел бы, чтобы ты тоже её чувствовала.

— Я лишь пыталась быть твоим другом.

Создатель смерти несёт проклятие предков, как правило родительское.

— Нет. Ты хочешь меня поработить.

Их часто ищут, порабощают или уничтожают многочисленные злобные существа или практикующие чёрную магию…

— Ты хочешь меня уничтожить.

…которые стремятся черпать силу, завладевая тьмой, окутывающей душу Создателя смерти.

— Что с тобой не так? — спрашивает Бри. — Откуда у тебя эти идеи?

— Именно оттуда, куда ты меня направила, — говорит он, кивая на кофейный столик и лежащих там «Мифических существ в смертном мире».

Она смеётся — нервным, испуганным смехом. — Господи, это просто книга, просто…

— Я знаю, кто я. Бри. И я знаю, кто ты.

Сирены бессмертны…

— Все те города, все те города, в которых ты жила — долгие годы, десятилетия, века. Сколько Кайлов осталось позади? Сколько тел и душ плавает в твоём кильватере? А Создатель смерти вроде меня может лишь сделать тебя сильнее и ещё более могущественной — способной причинять ещё больше боли, смерти и разрушения.

…за исключением тех редких случаев, когда мужчина не подпадает под их чары.

Глаза Бри мечутся от одной стены к другой — она отступает к двери и нашаривает ручку вслепую.

Когда это происходит, сирена бросается в море как способ спастись…

— Я знаю, что ты убежишь, — говорит Дивон, медленно поднимаясь на ноги. — И я знаю, куда ты побежишь.

…но мгновенно превращается в камень.

— Пожалуйста, не делай этого, — говорит она — слёзы наворачиваются на глаза. — Что бы я ни сделала, что бы ты ни думал, что я сделала, я… мне жаль, я… просто хочу жить своей жизнью как можно лучше — как все.

— Но ты — не как все. И я — тоже.

— Ты глубоко раненый человек, Дивон. То, что твой отец делал с тобой — что он до сих пор делает с тобой даже сейчас, — разрывает мне сердце, но я… пожалуйста, не причиняй мне вреда.

— Причинять вред тебе? — Дивон крепко держит молоток — но оставляет его в кармане. — Я не причиню тебе вреда. Ты причинишь его себе. У тебя нет выбора.

— У нас всегда есть выбор, Дивон. У всех нас.

— Я отвергаю тебя. Ты не можешь заставить меня попасть под твои чары, как других — а это значит, что твоё время вышло, Бри. Всё кончено. Очень скоро мы оба будем свободны. Навсегда.

Она распахивает дверь и бежит в коридор — кричит о помощи, громко стучит в несколько дверей, умоляя соседей вызвать полицию, потом мчится к лестнице.

Дивон спокойно следует за ней. Гнаться не нужно.

Он точно знает, куда она направляется.

Холод больше не беспокоит его. Как и демоны — он по-прежнему чувствует его, но он не может сравниться с его вновь обретённой силой. Он идёт целеустремлённым шагом к парадной двери здания. Бри нигде не видно, но она оставила следы на снегу. Он следует точно по её маршруту — скользит за угол здания и вверх через большой сугроб на откос, ведущий к пляжу внизу.

Задыхаясь, Дивон спускается по снежному пляжу — почти теряет равновесие. Море неспокойное и зловещее, ветер здесь сильнее.

За исключением движения волн — всё застыло и заморожено.

Он останавливается на мгновение, осматривается.

Чёрный свитер выдаёт её. В полном беге она опередила его метров на пятьдесят — и мельком оглянувшись, спотыкается на длинный, но узкий каменный мол, уходящий в море. Хотя большие камни по большей части тёмные, снег и лёд покрывают их значительную часть — оставляя только случайные куски камня. На расстоянии это выглядит как ледяная полка, замёрзшая поверх самого океана.