Его отец — ничто. Гниющая оболочка.

— Ты говорил, что мне нужно вернуться и найти правду о твоей смерти, — напоминает ему Дивон. — И что мне нужно её исправить.

— Как ты думаешь, я правда упал с лестницы, Дивон? Ты правда думаешь, что случайно Уилли нашла меня?

В голове мигают вспышки: отец кувыркается по ступеням в их старом доме, тело хлопает о ступени на пути вниз и приземляется у подножья — конечности и голова скручены. Дивон всегда подозревал. Теперь знает.

— Уилли столкнула тебя.

Отец устало кивает.

— Хорошо.

— Ты всё ещё не понимаешь, не так ли? Тебе нужно это исправить.

— Мне не нужно ничего исправлять, — говорит ему Дивон. — Это тебе нужно.

— Я не могу, — говорит он. — Только ты.

— Я должен тебя простить, да? Это освободит тебя?

Отец опускает голову, закрывает глаза.

— Что освободит меня? Ответь. Что освободит Уилли?

— Встретить правду лицом к лицу — вот в чём трудность. Вот где опасность. — Он поднимает голову, косится на телевизор, потом переводит взгляд на Дивона. — Прощение — это дар. А это нечто другое. Это наказание… моё и твоё. Переживать чужую боль — ту, что ты причинил, — это величайшее наказание из всех. Снова и снова проживать её в бесконечности — чувствовать то, что они чувствовали, знать то, что они знали, болеть так, как они болели, испытывать это непрерывно, жить тем, чем они живут… или жили бы… и никогда не суметь вырваться. Никогда, ты понимаешь? Никогда. Разве ты не видишь, что в этом всё и заключается? Так было всегда.

Дивон отступает в тени. Протянув руку за спину, он чувствует под ладонями шероховатую стену. — Ты лжец.

— Бежать легко. Правда — трудна.

Он смотрит на окно, через которое прополз: в нём — лицо маленького мальчика, глядящего сверху вниз на них. Рядом с ним — мужчина в курительном халате, ухмыляющийся.

Скажи мне, Дивон, куда, по-твоему, попадают после смерти такие люди, как я?

Отец яростно бьётся в кресле. Проволока только врезается глубже.

— Выпустите меня, — говорит Дивон; спиной он скользит в тени вдоль стены в поисках двери. — Выпустите меня!

Мужчина в курительном халате отворачивается, и маленький мальчик снова ставит на место стекло — вдавливает его в раму до щелчка. Ещё какое-то время смотрит — бесстрастный, пока вопли Дивона становятся всё громче и исступлённее.

А потом уходит.

Глава тринадцатая

Лаз… эта чёртова могила… он и Уилли запрессованы в него, как рыба в жестяной банке, — борются, чтобы выбраться, и молятся об освобождении. Не могут двигаться. Не могут дышать. Помогите нам. Пожалуйста, кто-нибудь вытащите нас. Застоявшийся воздух, паучья сеть, грубый цемент, земля, — и сквозь грязное узкое окошко мелькает внешний мир, в свете или в темноте; свобода так близко, но всегда недостижима, жестоко поддразнивающая.

И крики. Всегда крики.

Свободен. Нет — не свободен. Вырвался. Это разные вещи, правда?

Уилма стоит над ним — он сидит на унитазе; она ухаживает за ним, как сиделка, влажная тряпка ходит по лицу и шее, смывая кровь. — Тихо, — говорит она. — Не дёргайся. — С удивительным самообладанием она заканчивает стирать остатки крови Барри с его лица, потом занимается отстиркиванием крови из его рубашки. Закончив, бросает тряпку в раковину. Она приземляется с плеском, и она пускает воду — пока кровь не уходит в слив алым водоворотом. — Полиция, — говорит она монотонно. — Полиция.

— Да, — отвечает Дивон, с каждой секундой яснее воспринимая окружающее. — Рано или поздно кто-нибудь вызовет полицию, правда, Уилли? Правда?

Уилма кивает. Все мышцы её лица напрягаются.

Где-то, думает Дивон, ангелы смотрят на человечество сверху — оберегают и направляют людей с обещанием чего-то лучшего: защиты, спасения и обновления от всего зла, что их преследует и так неутомимо гонится за ними. Но не здесь, думает он. Не здесь.

— Мне нужно идти, — говорит Дивон.

— Знаю.

Он встаёт, берёт Уилму за подбородок и медленно поднимает её голову до тех пор, пока взгляды не встречаются. Другой рукой он аккуратно поправляет парик сестры и убирает выбившиеся пряди с глаз.

— Всё будет хорошо.

— Конечно будет, дорогой, — говорит она без энтузиазма.

Каким-то образом Дивон удерживает улыбку.

— Ты красивая. Никогда не забывай об этом. Помни всегда, Уилли. Всегда, ладно?

Со слезами на глазах Уилма шепчет:

— Всегда.

Жёлтая полицейская лента вьётся и трепещет на ветру вдоль Борхес-лейн — единственное напоминание о прыжке Кайла. Когда-то натянутая между ближайшими телефонными столбами, она с тех пор сорвалась и лежит в снегу — один конец подхвачен ветром. Дивон смотрит некоторое время — замечает её изящество в движении и то, как яркий цвет контрастирует с иначе белым фоном. В этом что-то ужасно одинокое, думает он. Не в самом созерцании неодушевлённого предмета на пустой ледяной улице — скорее в самом этом предмете, брошенном на произвол стихий, кружащемся по требованию ветра, — его существование больше не значимо и не соответствует первоначальному назначению.

Но ветер, он теперь знает, неповинен. Не этот ветер. Этот ветер привёл его сюда. Она привела его сюда. Он представляет Бри, ждущую в своей квартире — и знает: лишь дело времени, пока он не подчинится и не явится к ней, послушный щенок, призванный к её ногам.

Эта книга принадлежит Бри Харпер.

Послушно Дивон приближается к зданию, следует по обледенелому тротуару к парадной двери и нажимает нужную кнопку.

Она открывает дверь в огромном чёрно-красном свитере с узором «ёлочка», обтягивающих чёрных брюках и плотных серых носках. Без обуви он поражён тем, насколько она маленькая. На каблуках разница в росте между ними незначительна: сантиметр-два максимум, — но сейчас она по меньшей мере вдвое больше. Это самый непрезентабельный вид, в каком он её видел: взлохмаченные волосы, красные глаза, текущий нос, красные ноздри, бледное лицо без даже лёгкого макияжа. В одной руке — клочок от использованной салфетки, в другой — коробка. И всё же когда их глаза встречаются, Дивон чувствует, как колени подгибаются и желудок сжимается — по-прежнему захваченный её красотой.

— Дивон, — говорит она беспомощно, бросая ему руки на шею. — Кайл, он…

— Слышал. Мне жаль. — С жёсткой осанкой одна рука медленно поднимается к ней на поясницу. Её руки крепче обнимают его шею, а его ладонь едва касается её — поглаживает свитер. Тепло разливается по нему: по верхушкам плеч, по груди и спине, вниз по животу и в пах. Она пахнет восхитительно — будто свежевымытая, с пудрой и чуть духами. Она — всё то, чем он представлял себе женскую красоту и притягательность; на мгновение глаза Дивона закатываются, рот приоткрывается и нижняя губа дрожит — он принимает жар, проходящий от одного мифического существа к другому.

Но потом она отпускает его — и электричество гаснет. Она бросает на него растерянный взгляд.

— Это уже было в новостях?

— Приятель моей сестры был поблизости, когда приехала полиция — она мне рассказала.

— Заходи. — Она отступает от двери, впуская его, потом закрывает за ним, промокает нос салфеткой и указывает на диван. — Могу принести тебе что-нибудь? Кофе, чай?

— Нет, спасибо. Всё хорошо. — Он садится на диван. Что-то твёрдое давит на внешнее бедро, и он понимает: молоток по-прежнему в кармане пальто. Ладони начинают потеть.

В голове мелькает побитое и окровавленное лицо Барри — и исчезает в мгновение ока.

— Снять пальто? — Бри указывает на него, как будто он забыл, что оно на нём.

— Нет, ничего.

— Но разве тебе не лучше было бы…

— Всё ещё немного зябну — на улице мороз. — Его голова несётся в поисках объяснения, которое она могла бы принять. — К тому же я ненадолго. Просто хотел убедиться, что с тобой всё хорошо.

— Ты такой добрый. — Бри садится рядом с ним; одна нога подогнута, другая на полу. Слова вылетают из её рта — рвутся в одном порыве и мчатся потоком, будто ей отведено лишь определённое время, чтобы выложить всё. — Не верю, что он это сделал. Никогда в жизни не могла бы подумать, что Кайл на такое способен. У него был крутой нрав — как ты сам убедился, — но самоубийство? Я до сих пор не могу это осознать ни в каком реальном смысле. И то, что он сделал это прямо здесь, на этой улице, — Боже мой, — зачем, если не чтобы причинить мне боль? Понимаю, как ужасно это звучит с учётом того, что произошло, — но он явно делал это заявление, делая это здесь. И я знаю, мы встречались — мы никогда и не были-то особо серьёзными, по крайней мере я так не считала, я не… понятия не имела, что всё зайдёт так далеко. У Кайла, очевидно, были серьёзные проблемы, поэтому знаю, что не должна чувствовать вины, — но чувствую. Может, если бы я поговорила с ним ещё раз, я могла бы предотвратить это, — но я была так зла на него, я… — Она наконец делает вдох, бросает ужасную салфетку на кофейный столик и вытаскивает из коробки свежую. — Это так ужасно. Просто не могу поверить.

— Иногда мне интересно: контролируем ли мы хоть что-то из этого — или мы просто дети, пристёгнутые к аттракциону в парке и без понятия, куда он ведёт. Знаю одно: жизнь не имеет особого смысла. А смерть и того меньше.

Бри, кажется, удивлена его словами — будто ожидала более простого или мягкого ответа. — Так и кажется порой, правда? Жизнь бывает излишне жестокой.

— Может, жестокость — необходимое зло.

— Ты правда так думаешь?

Дивон пожимает плечами.

Когда он больше ничего не добавляет, она улыбается и говорит:

— Рада, что ты пришёл, Дивон. По правде говоря, я в любом случае собиралась тебе позвонить. Я не хотела… не хочу… быть одна сегодня.

Книга на столике рядом. Он мельком смотрит на неё.

— Мы в чём-то похожи, — говорит ему Дивон. — Мы оба много бываем в одиночестве.

Бри грустно кивает, смотрит на подушки под собой.

— Для меня это неудивительно. Но ты…

— Почему так трудно представить, что я тоже могу быть одинока?

— Что случилось с Кайлом? — резко спрашивает он, тон меняется. — Что-то должно было случиться, чтобы у него не осталось иного выбора, кроме как броситься с крыши.

Она деликатно чешет кончиком ногтя нос. Несмотря на своё притяжение, она явно ослаблена. Но это настоящая скорбь и шок — или что-то иное? Он может лишь гадать, не забирает ли у неё что-то то, что она делает — заманивая мужчин к гибели теми древними и смертоносными средствами, что есть у её рода, — прежде чем сделать её ещё более мощной и смертоносной. — Я понятия не имела, что он в таком отчаянии, — говорит она. — Если бы я хоть на мгновение подумала, что он способен на самоубийство, я бы что-нибудь предприняла — или хотя бы попыталась. Он никак не давал понять, что думает о таком.

— По крайней мере, теперь для него всё кончено.

Бри поднимает голову — на лице искреннее выражение. — Мне так близко с тобой — но я не совсем понимаю почему. Меня к тебе тянет по какой-то причине. Чувствую с тобой такое спокойствие, которое обычно требует у меня месяцев — если вообще возникает, — а с тобой оно намного сильнее, чем когда-либо с кем-либо ещё. И мы знаем друг друга всего несколько дней.

— Судьба, как ты сама говорила.

— Наверное.

Дивон закрывает глаза и мягко меняет позу. Окровавленный молоток в кармане пальто тоже сдвигается, снова напоминая о себе своим весом и убийственным предназначением. Пульсация в кончике пальца внезапно усиливается — посылает стреляющую боль через костяшки и в руку. Он трёт его другой рукой — пока боль не возвращается к кончику, пульсируя там, как тикающий отсчёт времени к неминуемому событию огромной важности.

Она ничего не говорит — вместо этого движется с такой неслышной и грациозной поступью, что он не замечает, как Бри идёт к нему, пока её ладонь деликатно не ложится ему на щёку. Другая рука скользит по спинке дивана за его плечами — притягивает ближе, пока их лица не соприкасаются; он чувствует её дыхание у своего лица — оно смешивается с его собственным, пока волосы её щекочут его.

Дивон хочет сопротивляться этому — ей, — но бессилен.

Где-то очень далеко слышатся крики.

Когда её губы касаются его подбородка, потом щеки — и она наклоняется к нему, её грудь вжимается в его руку сбоку. Он дрожит — чувствует, как руки сами поднимаются с дивана и обнимают её; будто управляемые кем-то другим. Вдыхая следы её духов, он позволяет её губам заглушить его. Её язык скользит в его рот — плавно и соблазнительно, тёплый и влажный — касается его.

Он не может открыть глаза — и всё же видит.

Видит всё.

Дорога ухабистая и неровная. Машина подпрыгивает и трясётся, пробираясь по одинокой деревенской дороге к кладбищу. Старые кованые ворота гласят: «Вечнозелёное». Но в этот день трава мёртвая и бурая, земля холодная и мёрзлая, обычно красивые деревья по краю территории голые и угрожающие — напоминают ему мультфильм, который он видел: страшные чёрные деревья оживают и гонятся за маленьким мальчиком по полю. Когда Дивон смотрит на бесконечные ряды надгробий, проплывающих за окном, — его дыхание оставляет маленькие туманные пятна на стекле, — он задаётся вопросом: оживают ли и эти деревья ночью. Может, после темноты, думает он.

Отец заглушает двигатель и выгоняет сыновей из машины. Они подчиняются и следуют за ним к могиле. На камне выбито имя матери — Амелия — с датой рождения и смертью. Последнюю дату Дивон знает слишком хорошо.