— Мне так холодно, — говорит он. — Уилли, мне так холодно.

— Иногда хорошо быть холодным. Это напоминает, что мы живы.

Повернувшись и посмотрев на него — с синяками и порезами, — Уилма начинает плакать.

— Прости. Господи, мне так жаль, я прости, я так жаль, я прости.

— За что, дорогой?

— Я не выдержу, Уилли. Я не могу.

— Всё хорошо. Правда, всё хорошо.

— Я не знаю, что делать. Не думаю, что когда-нибудь знал.

— Закрой глаза и живи жизнью, Диг. Живи своей жизнью.

— Нет больше никакой жизни.

— Тогда приляг сюда со мной и отдохни.

Вытирая слёзы, он кладёт лицо к ней на колени. Ветер зовёт, но он старается вместо этого сосредоточиться на нежном движении пальцев Уилмы, ласково трущих затылок. — Мы умерли, Уилли? Мы умерли?

— Мы просто потерялись, — шепчет она. — Потерялись в темноте на время.

— Я не могу здесь оставаться. Мне нужно идти.

— Тогда иди, дорогой. Иди.

Дивон позволяет тьме обнять его — с надеждой лишь на то, что это окажется побегом, может быть, даже покоем.

Но никто никогда не бывает по-настоящему один — особенно в темноте.

Чёрное становится белым. Всё окутано льдом; снег сверкает алмазной пылью. Солнце жарко пылает в иначе тусклом зимнем небе — золотит город, купая его в белом золоте.

Посреди безмятежности — старый заброшенный доходный дом.

Дивон обнаруживает себя сидящим в фургоне компании, припаркованном прямо у его стен; Джеки Шайн сидит рядом за рулём, зубочистка в уголке рта. Облачко пара медленно поднимается к потолку. Дивон присматривается: та же причёска в стиле Джеймса Дина, та же куртка-«барракуда» с поднятым воротником, те же прищуренные, но напряжённые глаза — да, он это. — Джеки?

Быстрый косой взгляд — и затем: — Как дела, малый?

Дивон знает: следовало бы испугаться, — но не боится. Он чувствует облегчение, безопасность.

— Что ты здесь делаешь?

— Просто подбрасываю тебя.

Дивон смотрит сквозь заледенелое стекло фургона на доходный дом — ощущение безопасности испаряется.

— Я не хочу туда входить.

— Трудно тебя в этом упрекнуть.

В окне, выходящем на улицу, мерцает тусклый жёлтый свет. — Но я должен, верно?

— Боюсь, что так.

Тень движется за старыми потрёпанными занавесками.

— Я когда-нибудь выйду?

Джеки Шайн проводит рукой по лбу и кивает.

— Да, выйдешь. — Пар его дыхания поднимается мимо лица, как туман. — Только будешь уже не тот.

— Не тот?

— Жизнь меняет. Вот что она делает.

Горячий сухой воздух врывается из дефлекторов, бьёт в лицо Дивона и напоминает, как тепло в фургоне. Но тогда… если включена печка и окна закрыты — почему видно дыхание напарника?

Дивон опускает взгляд на колени Джеки Шайну. Пар поднимается не изо рта и не из ноздрей — из кровоточащей зияющей раны на животе. Куски сырой плоти и жилистые кишки свисают из рваного кратера; жар, уходящий из его тела, клубится неуклонным поднимающимся паром. С выражением ужаса и остолбенения Дивон подносит ладонь ко рту из страха, что его вырвет.

— Не заживает. — Джеки Шайн смотрит на рану. — Не заживает никогда. Почему так?

Боль пульсирует в кончике пальца Дивона. Пластырь упал, обнажив всё тот же сырой кружок кожи, который был там всё это время. — Я надеялся, что ты будешь знать.

— Я слышал истории. Люди говорят. Говорят, что иногда то, что мы воображаем, гораздо хуже всего, что может бросить в нас мир. — Джеки Шайн устало вздыхает. — Может, это правда — для некоторых. Но не для нас. Полная хрень. Как по мне — не имеет особого значения в любом случае. Я просто держу голову низко и вожу свой фургон.

— Я был неправ, Джеки? Я сделал что-то плохое, что…

— Дело не в правильном и неправильном, малый. Никогда таким не было. — Он теребит зубочистку во рту, сбрасывает колонку в режим движения и даёт газ. — Просто помни, что я тебе всегда говорил. Никогда не уходи в страхе. Не давай им этого чёртова удовольствия.

Рука на ручке двери, Дивон возвращает взгляд к доходному дому.

— Что ждёт меня там?

— Боль и скорбь, — говорит он тихо. — Боль и скорбь — через край.

Дивон выходит на тротуар. Вяло помахав, он с силой захлопывает дверь — и фургон отъезжает, клубясь выхлопом, медленно ползёт по иначе пустой улице, поворачивает — и исчезает за углом.

Позади него парадная дверь доходного дома открывается.

— Добро пожаловать назад.

Он немедленно узнаёт напыщенный акцент. Пожилой мужчина в курительном халате стоит в дверях — в одной руке смешанный напиток, в другой сигарета. Он улыбается своими фарфоровыми зубами, серебристые волосы аккуратно зачёсаны назад — каждый волосок на месте, тонкие усики настолько правильные, что с первого взгляда кажутся нарисованными.

Я всегда слушаю, Дивон. Всегда.

— Входите, — говорит мужчина. — Мы вас ждали.

Дивон медленно пересекает тротуар, поднимается по ступеням доходного дома и следует за мужчиной в фойе. Дверь в квартиру открыта — за ней движутся тени, всё как в кошмаре. Он колеблется у двери; мужчина делает театральный широкий жест рукой с сигаретой — приглашая Дивона войти.

— После вас.

Квартира не такая, какой он её помнит. Когда они с Джеки Шайном делали сюда доставку, кроме самой скромной мебели в столовой и в одной из спален, квартира была пуста. Теперь она полностью обставлена — добротно сохранившейся, но унылой мебелью в совершенно устаревшем стиле. Гостиная, в которую входит Дивон, напоминает что-то из мрачного викторианского готического триллера: несколько человек — одни сидят на орнаментированных диванчиках и высоких спинках кресел, другие стоят и слоняются. Большинство держат выпивку или курят; хотя Дивон не может найти источник, на фоне мягко звучит классическая музыка. Некоторые из присутствующих, судя по всему, в разгаре напряжённых разговоров, но говорят тихо — он не может ничего разобрать. Другие смотрят на него холодными безэмоциональными глазами.

Рой — полицейский из кошмара — стоит в нескольких шагах, смешанный напиток в руке, несмотря на полную форму. Сквозь насмешливую ухмылку он смеётся: — Ну как оно, советник? Слушай, без обид, да?

Рядом с ним — Кларенс, его старый начальник из «Тех Метрополис»: в привычном нейлоновом спортивном костюме и высоких «Найках». Здесь же обе бригады доставки: Аутло в полном байкерском облачении; рядом с ним Бу — бритая голова блестит и отражает скудный свет; Адам — элегантный как всегда; и его напарница Блонди — обесцвеченные волосы дикие и жёсткие, изо рта торчит «Пэлл Мэлл». Все собрались в круг и тихо беседуют. Они по очереди улыбаются Дивону и замечают его, — но он не может понять: соучастники ли они во всём этом или просто рады его видеть.

Мужчина в курительном халате закрывает за ним дверь в квартиру и присоединяется к другому хорошо одетому мужчине примерно того же возраста у камина на дальней стене. Дивон узнаёт его — тот самый, что был здесь в ночь доставки, тот, что сидел с детьми за ужином. Мужчина в курительном халате наклоняется, шепчет что-то — и другой тихо смеётся, при этом жестоко ухмыляясь в сторону Дивона.

Дивон стоит посреди комнаты — не понимая, что делать.

Из теней дверного проёма, ведущего из комнаты вглубь квартиры, появляется грязный, неопрятный ребёнок: мальчик лет восьми-девяти в потрёпанной одежде и без обуви. В лице мальчика что-то не так. Его глаза — глубокого синего цвета и, вероятно, когда-то весьма выразительные, — пусты и мёртвые; подобная черта особенно тревожит в таком юном существе. Дивон движется к нему — не может разорвать зрительный контакт; нарастает волна воспоминаний. Он несмело дотрагивается до лица мальчика — обхватывает ладонью его подбородок и щёку. Дивон знает этот взгляд. Видел его прежде. Чувствовал его сам. Мальчик смотрит на него снизу вверх; его лицо лишено какого-либо выражения. Такие вещи были грубо вырваны из него давным-давно — они оба это знают.

Пока Дивон борется со слезами, он чувствует, как крошечная рука скользит в его ладонь, — и мальчик медленно ведёт его через дверной проём по узкому, скудно освещённому коридору. Другие дети — одни столь же молодые, как его провожатый, другие чуть старше, третьи уже в ранних подростках — сидят на полу по всему коридору. Некоторые бездумно царапают стены; другие бормочут бессмыслицу или просто смотрят в пол — беспомощные, безнадёжные. Все нуждаются в купании, более тщательном уходе и новой одежде; и всё же они, кажется, равнодушны к этому. Большинство не замечают Дивона и мальчика вовсе — и те немногие, что замечают, проявляют мало интереса к их присутствию.

В конце коридора — маленькая комната. Пустая; единственный свет исходит от свечи в стеклянном плафоне, стоящей в центре пола, — её пламя бросает мерцающих призраков по стенам и потолку. Два окна, но они заколочены снаружи. За ними Дивон всё ещё слышит порывистый, рыдающий ветер.

Маленький мальчик отпускает его руку и указывает на доски пола у дальней стены.

Дивон подходит ближе и видит маленькое окошко, вделанное в нижнюю часть стены. Оно напоминает ему подвальное окно — особенно такое, как в их доме в детстве. Его бросает в дрожь; он нервно сглатывает, пока мальчик приседает, полностью вытаскивает стекло из рамы и ставит на пол. Из того пространства, куда ведёт этот маленький портал, сочится мерцающий свет. Но это не свет свечи — что-то искусственное. Дивон немедленно его узнаёт: свет от телевизора.

Мальчик отбегает прочь и садится, прислонившись спиной к стене, — смотрит на него, ожидая.

С узлом, стягивающимся в центре груди, Дивон осторожно опускается на одно колено и заглядывает в отверстие.

В скудном свете он видит тесный цементный подвал. Кто-то сидит на деревянном стуле перед небольшим телевизором, стоящим на ящике. Хотя спина человека обращена к нему, он замечает, что это мужчина, — но ничего больше. Слева — старая проржавевшая печь: тихая и сломанная, как потерянные души, населяющие этот ужасающий памятник разврату и бесконечному страданию. Напряжение сжимает затылок Дивона; сырое пятно на кончике пальца начинает пульсировать и ныть.

Он смотрит на маленького мальчика.

Ребёнок указывает в подвал.

Не уверенный, что протиснется в такое маленькое отверстие, — и напуганный тем, что ещё может скрываться в этом крошечном пространстве, — Дивон щурится, пытаясь разглядеть больше. Но света от телевизора недостаточно — он освещает мужчину в кресле урывками.

Он больше всего хотел бы уйти отсюда, схватить как можно больше этих бедных детей и выбежать обратно в снег и холод — и кричать о помощи. Он слишком хорошо знает этот осязаемый страх и тревогу, висящие в воздухе, создающие ощущение настолько тревожное и гнусное, что не оставляет иного выбора, кроме как делать прямо противоположное тому, что диктует человеческий инстинкт, — а именно бежать. Потому что красота не единственная, чьи чары гипнотизируют. Подлинное зло может быть ещё более завораживающим.

Свет свечи мигает — смешивается с маленьким пятном света, вытекающего из отверстия.

Насколько возможно сдерживая страх, Дивон делает глубокий вдох, задерживает его — потом выдыхает. С привычной неловкостью он просовывает голову в окошко и проталкивает остальное тело в проём — извивается и корчится, как грызун в пасти змеи. Кое-как уместившись, он борется с застрявшим туловищем — и последним толчком выскальзывает, с грохотом падая на холодный цементный пол. Смягчает удар руками и предплечьями, потом переворачивается на спину: лежит без дыхания, словно беспомощная перевёрнутая черепаха.

Здесь пахнет затхлостью, воздух сырой и застоявшийся. Потолок тёмный — в густом лабиринте паутины. Пол холодный и голый, стены — грубые цементные блоки. Дивон переворачивается и встаёт на четвереньки — поднимает голову, чтобы разглядеть мужчину в кресле и телевизор на другой стороне.

Ещё не успев снова подняться на ноги и осторожно обойти кресло сбоку — он уже знает, что это его отец. Продолжая медленно приближаться, Дивон смотрит на экран телевизора — и, будучи теперь в состоянии лучше рассмотреть изображение, замирает.

Он смотрит в собственные глаза. На экране — прямой эфир из подвала; когда Дивон двигается и медленно поднимает руку, изображение повторяет то же самое. Он делает шаг назад. Его экранный двойник тоже отступает. Дивон быстро осматривает комнату в поисках двери или камеры. Не находит ни того ни другого.

— Я же тебе говорил, — произносит его отец — голос хриплый и измученный, — когда ты услышишь, тебе придётся действовать. Ты больше не сможешь это хоронить.

Дивон замечает: ноги колючей проволоки плотно обмотаны вокруг подлокотников и ножек кресла. Она свивается по предплечьям и голеням — удерживает его на месте, вынуждая смотреть, как ужасная жизнь его младшего сына разворачивается на старом чёрно-белом телевизоре. По его плоти стекают дорожки засохшей крови — ведут к маленьким круглым пятнам на полу. Лицо отца — осунувшееся и бледное, тёмные мешки под глазами тяжёлые и обвисшие; рябоватая кожа и жилистое сложение — такие, какими Дивон их помнит; но некогда напряжённые глаза потухли — ярость сменилась чем-то, что он может лишь назвать сожалением. Исчезло длинное пальто, полиэстеровые брюки, шнурованные туфли «Флоршейм», наглаженная белая рубашка и часы «Тимекс» с фальшивым золотым циферблатом и ремешком из бычьей кожи. Исчезла самонадеянность и злоба — высокомерная уверенность бога с абсолютной властью, способного делать всё что вздумается, когда вздумается — без какого-либо шанса на последствия или возмездие.