Дивон закрывает глаза. Из темноты выступает точка света — медленно растёт, становясь ярче, сильнее — и наконец превращается в Никки, стоящую у окна.

— Эта история вас тревожит? — спрашивает она.

— Нет.

— Вас заводит?

— Нет.

— Тогда что?

— Это заставляет меня чувствовать, что я вас знаю. — Он открывает глаза — видит её сидящей напротив. — Заставляет меня чувствовать, что я понимаю.

— И вы понимаете?

— Да, кажется.

Никки взвешивает это некоторое время.

— Я никому раньше не рассказывала.

— Почему рассказали мне?

— Не знаю.

— Я польщён, что вы мне рассказали.

— Теперь вы расскажите что-нибудь. Что-нибудь, чего вы никому не говорили.

После долгого молчания он говорит:

— Мне стыдно.

— За что?

— За всё.

Никки переставляет ноги на пол. — Вы хотите переспать со мной, Дивон?

Он уставился на неё.

— Что?

— Вы хотите переспать со мной?

Ветер завывает, будто приходя на помощь, — и здание трясётся и скрипит под натиском. Где-то вдалеке, вплетённое в ветер, — что-то ещё, что-то большее. Дивон встаёт, смотрит в окно.

— Вы слышите это?

— Ветер? Ну конечно.

— Нет, слушайте. Внутри ветра — вы слышите?

Никки хмурится.

— Внутри ветра?

Ты уже слышал?

— Это она, — бормочет он.

— Кто?

— Мне нужно идти.

Никки встаёт — движется к нему, потом останавливается.

— Слушайте, я не хотела вас напугать, ладно? Мы можем просто повисеть и поставить пластинки, если хотите. Я чувствовала уязвимость или что-то там, и была эта связь, и я…

Он оглядывается на неё.

— Господи, вы в порядке?

— Нет.

Она прячет руки в карманы и покачивается назад на каблуках, как нервный подросток.

— Вы хотите остаться?

— Да, — шепчет он. В голове он снова видит её у того окна: голую и одинокую. Но она была не одна. Она никогда не была одна. И он там тоже. — Но не могу.

Плечи Никки опускаются, осанка слабеет — словно из неё вышел весь воздух. Руки вываливаются из карманов и безжизненно свисают по бокам.

— Тогда убирайтесь, — говорит она.

— Мне жаль, я…

— Убирайтесь.

— Никки, я знаю, как это…

— Убирайтесь отсюда!

Её крик замораживает его — швыряет обратно в тёмный, пугающий лаз, где она — призрак за далёким стеклом, призрак, так и не доступный ему. Как всегда было. Как всегда будет.

Глава двенадцатая

Телефон в квартире звонит — как он и знал, что будет. Взбежав по лестнице в надежде успеть, он задыхается, когда влетает на кухню и срывает трубку со стены.

— Да?

— Диг?

Уилли — не Бри. Сердце уходит в пятки. Он узнаёт интонацию её голоса — знает его слишком хорошо.

Помоги мне, Диг. Помоги мне.

— Что случилось?

— Ты можешь приехать? Я…

— Скажи, что случилось.

Что-то задевает трубку — сквозь соединение слышится скрежет. — Мне очень нужно тебя видеть, — говорит она, потом высмаркивается. — Пожалуйста, дорогой. Пожалуйста.

— Уже еду.

Линия обрывается — в трубке гудки. Дивон остаётся на месте, прижав трубку к уху, рука так крепко её сжимает, что дрожит вся рука.

Миссис Рого всё ещё нет дома. Рождественская ёлка в её окне не светится. Нет запахов стряпни, нет колядок, нет звуков движения или признаков жизни в квартире под ним. Она даже убрала свой дурацкий керамический Санта-Клаус с крыльца. Дивон никогда прежде не осознавал, как привычен ему всей этот уют. Где же она с Шницелем подевалась? Ветер рыдает, призывает его. Или это снова жестокие насмешки баньши из-под льда и снега?

В уме день сменяется ночью, и снова идёт снег. С края крыши сквозь пелену снежинок он видит фабричные трубы, извергающие дым в небо над городом. На краю крыши — Кайл: голова опущена, ладони прикрывают уши, распахнутое пальто хлопает на ветру. Он не оглядывается, прежде чем шагнуть в пустоту. Поначалу кажется, что воздух удержит — позволит перепорхнуть с крыши на крышу, как какое-то чудесное, никем не замеченное существо в мёртвую ночь. Но потом он резко валится вперёд, руки отрываются от ушей и раскидываются по бокам — и он стремительно летит в водоворот снежинок.

В момент падения Дивон воображает: Кайл думает о матери, об отце, может, о братьях и сёстрах, о жене и детях, которых у него никогда не будет, о жизни, которую он не узнает. Но уверен: больше всего Кайл думает о времени. Иронично — теперь у него его бесконечный запас, под этим идеальным лунным светом. И в секунды до того, как тело встречается с землёй, Кайл наполнен не ужасом и не сожалением. Это красота — красоту он чувствует, красоту видит. Неоспоримую, бесконечную красоту.

Кайл умирает в одиночестве, в снегу и холоде, — но Дивон будет помнить это иначе. Будет помнить лишь тихое падение сквозь темноту, небо, полное снежинок, и величие всего этого.

Боль в ладони от трубки, вдавившейся в плоть, напоминает Дивону, что ночь, как и Кайл, ушла.

Он видит мистера Тиббса — тот сидит рядом и смотрит на него; наконец разжимает хватку и вешает трубку. Кот встречается с ним взглядом ещё несколько мгновений — успокаивает, центрирует, возвращает.

Прости.

— Знаю, Тиббс. Знаю.

Я бы спас тебя, если бы мог.

Дивон подходит к нему, гладит по голове, шее и плечам, обнимает и снова и снова целует. Кот льнёт к нему с одобрением, обожанием — начинает мурлыкать.

— Ты мой лучший друг, — шепчет Дивон. — И я тебя люблю.

С глазами, полными слёз, он хватает кое-что из кухонного ящика, потом уходит — не оглядываясь: он не уверен, увидит ли мистера Тиббса снова.

Он стучит — никто не отвечает, поэтому пробует дверь. Она не заперта.

Квартира разгромлена. Туалетный столик Уилмы перевёрнут, разные подносы с косметикой, бижутерия и прочие аксессуары разбросаны по полу. В постере Марлен Дитрих пробита дыра, стереосистема вырвана из стены и разбита вдребезги; рождественская ёлка упала на бок — несколько игрушек раздавлены и валяются на красном флисовом юбке у её основания. Единственный подарок под ёлкой — коробка, которую Дивон сам завёртывал, — выглядит так, словно по ней многократно топтались. Верхняя часть вмята, бумага разодрана. Парики Уилмы тоже сброшены на пол — многие испорчены. Кухонный уголок и кровать у дальней стены — единственное нетронутое.

Уилма сидит на полу в одном коротком шёлковом халате, едва прикрывающем её; рядом — телефон, сдёрнутый с тумбочки, шнур уходит обратно через голый пол — словно пуповина, привязывающая её к какому-то другому месту и времени. Голова свешена, руки вытянуты по бокам — подпирают её. Вокруг на полу — использованные бумажные салфетки. Почему-то ближайшее окно открыто: занавески грациозно развеваются от случайных порывов ветра, а снег с подоконника залетает в квартиру и оседает стопкой в нескольких шагах.

В квартире ледяной холод. Дивон смотрит на своё дыхание, потом — на кровать. Барри лежит поверх смятых одеял — без сознания или спит, он не может сказать наверняка.

Уилма видит брата, поднимает глаза — размазанный макияж и слёзы, потёки туши текут по щекам длинными чёрными стекающими полосами, как раны. Рядом с правым глазом — небольшой порез, немного синяков и отёк, нижняя губа покрыта засохшей кровью. Кривоватый каштановый парик сидит у неё на голове. Самосознательно она тянется и поправляет его. Она похожа на ребёнка, думает Дивон, — на потерявшегося ребёнка из давних пор: растерянного, испуганного и сломленного.

Дивон закрывает дверь, потом идёт к окну и задвигает его. Молча подходит к термостату на стене, прибавляет температуру, потом стоит над кроватью. На тумбочке — обгоревшая ложка, шприц и израсходованная книжка спичек. Он снимает с конца кровати плед, накрывает Уилму и заворачивает в него. Она принимает плед, но молчит, пока Дивон возвращается к кровати, руки глубоко засунуты в карманы пальто.

Длинное, тонкое, почти лишённое волос тело Барри напоминает Дивону насекомое. За исключением плавок-боксеров, он гол. Костюм, рубашка, носки и длинное кожаное пальто громоздятся на соседнем стуле. Дивон наблюдает за тем, как его узкая грудь поднимается и опускается. Как ни странно, кудрявая химия Барри выглядит безупречно — как всегда.

Дивон разглядывает его некоторое время.

В итоге глаза Барри открываются. Его рот шевелится — он облизывает губы и издаёт звуки, похожие на жевание, кашляет, потом понимает, кто стоит над кроватью. Сначала его выражение — растерянность, но быстро переходит в раздражение. С шмыганьем он садится, кашляет ещё раз и спускает ноги на пол. Он замечает состояние квартиры — и хотя Уилма стоит к нему спиной, тоже её видит. Он косится на тумбочку, но не упоминает шприц, ложку и использованные спички.

— Почему так холодно?

Только ветер берётся ответить.

Лицо его передёргивает в широком зевке. Старые следы акне на щеках более заметны вблизи.

— Ну, слушай, это только раз скажу. — С томным вздохом Барри встаёт и трёт глаза. Он намного выше Дивона. — Всё вот это, — говорит он, кивая в сторону остальной части квартиры, — касается только нас с Уилли. Это наше дело — чужого не касается. Я перед кем попало не объясняюсь. Но поскольку ты мне нравишься — скажу тебе вот что. Уилли вышла из берегов и не уважила меня — значит, получила что заслужила. Всё просто.

Дивон делает шаг ближе.

— Не пытайся быть героем, — говорит Барри. — Ты не создан для этого, детка. Господи, ну посмотри на себя, мужик. Что ты сделаешь — подерёшься со мной?

— Спаси меня, — говорит Дивон чуть выше шёпота.

Барри поднимает бровь.

— Что?

— Спаси меня, — говорит он, голос скрученный эмоцией. — Спаси нас.

— О чём ты?

— Разве не проще — спасти? Разве не проще, чем причинять боль?

— Ладно, понял. Это какая-то психологическая реверсивная пацифистская хрень, угадал?

— Нет. Не угадал.

Полностью одевшись, Барри хватает пальто со стула и скользит в него, глаза не сводит с Дивона.

— Мир — жестокое место, Диг-мэн. Вы с Уилли по жизни как два маленьких ребёнка, забившихся в угол. Это и есть ваша проблема. Жалко. Попробуй отрасти яйца.

Дивон убирает одну руку из кармана пальто и держит её вдоль бока. — Ты когда-нибудь бывал в том углу, Барри?

Тот пытается рассмотреть, что Дивон держит в руке.

— Что у тебя там?

— Ты знаешь, кто я?

— Головная боль в моей заднице?

— Thanatos Kataskevastis.

— Будь здоров.

— По-гречески. Первые следы моего рода обнаружены в Древней Греции.

— Твоего рода?

— Создатель смерти.

Молоток попадает Барри в щёку — издаёт странный металлический звук при ударе о кость. Голова дёргается назад и в сторону, и с выражением замешательства и шока он пошатывается, трясёт головой, потом прикасается к лицу — словно убедиться, что оно на месте. Его нет.

Широкой дуговой траекторией Дивон бьёт снова — на этот раз по другой стороне лица. На обратном замахе попадает Барри по подбородку: третий удар отправляет того в тумбочку. Лампа рушится на пол, Барри хватается за лицо обеими руками, ударяется плечом о стену — потом падает.

— «Хотя по природе своей меланхоличный и ненасильственный, — бормочет Дивон, переступая через куски лампы и снова поднимая молоток, — при определённых условиях это существо также способно на сознательную опасность и крайнюю нестабильность».

Барри говорит что-то невнятное и в головокружении тянется к тумбочке, прежде чем Дивон опускает молоток на его предплечье — с отчётливым треском ломает кость. Барри издаёт хриплый стон из самых недр — прижимает руку, переворачивается на бок и сворачивается в позе эмбриона; по его скулам уже расходятся тёмно-синие кровоподтёки.

Дивон садится верхом, рисует в воображении, как разносит череп Барри до пенистой каши.

Со странно прекрасным ритмом он размахивает молотком туда-сюда — бьёт Барри снова и снова; вскоре удары сопровождает влажный чмокающий звук. Кровь брызжет на лицо и шею Дивона, но он продолжает — методично, целенаправленно — туда-сюда, туда-сюда. Это приносит удовольствие.

— Не убивай его. — Голос Уилмы звучит где-то в нескольких милях.

Он смахивает кровь с глаз и прячет молоток обратно в карман пальто. Дивон смотрит на упавшую фигуру мгновение — и то, что он сделал, начинает доходить до него. Дрожа, он пятится.

— Он мёртв? — спрашивает Уилма.

Дивон оглядывается на неё. Она по-прежнему сидит на полу, смотрит в пространство.

— Он мёртв?

— Кажется.

Хотя в Барри мало, труп при собственном весе на удивление тяжёл. Взяв его под мышки, Дивон каким-то образом умудряется дотащить его до кровати, не упав. Барри шлёпается на матрас — тряпичная кукла, брошенная и окровавленная. Кровоподтёки по скулам и щекам уже стали хуже; кровь сочится из уголка рта и из множества ран по всему лицу и голове. Дивон смотрит в окно, отдышиваясь.

Квартал снаружи — не что иное, как замёрзший город-призрак. Там.  Слова повторяются в голове. Там.

Запахи… звуки… воспоминания… крики… лицо отца…

Дивон опускается на пол рядом с Уилмой. Он чувствует, как рассыпается изнутри — из такой глубины, что не может этому помешать. Как кровь в венах — там у него нет власти, он не способен ничего контролировать.