— Можно задать вам вопрос? — говорит он, вытирая руки о куртку.

Она пожимает плечами.

— Ладно.

— Вы были дома вчера вечером?

— Дружище, вы по виду думаете, что я была дома вчера? Я только-только добралась. Даже такси не смогла поймать из-за этого снега — пришлось топать пешком в холод. — Она шмыгает носом и трёт нос тыльной стороной руки. — А почему?

— Без причины, я… — Он отчаянно пытается придумать что-то сказать. — Квартира миссис Рого тёмная со вчерашнего дня. Хотел узнать, может, вы в курсе, куда она пошла.

Никки смотрит на окно квартиры.

— Может, поехала к своей надутой дочке. Ну, к той, что с детьми?

— Да, наверное. — Образы вчерашнего вечера захлёстывают голову. — Никки, вы знаете кого-нибудь по имени Бри Харпер?

— Имя ни о чём мне не говорит. Должно?

— Она моя знакомая. Мне казалось, я видел вас вместе однажды.

— Я бываю очень общительной, сами понимаете. — Она игриво улыбается. — Может, забыла имя. Бывает.

Он стоит и мёрзнет — не в силах придумать ответ.

— Слушайте, вы только видели, что творилось на Борхес-лейн, — говорит Никки.

Бри, думает он. — На Борхес-лейн?

— Ну да, я тусила с одной чувихой, которая живёт неподалёку, — вчера ночевала у неё. Иду сегодня утром домой — весь город закрыт из-за снегопада, тихо и жутковато — кроме этих чёртовых труб, конечно, — и на Борхес мигалки и суета. Пожарные, скорая, копы — настоящий цирк. Какой-то мужик прыгнул с крыши вчера ночью. Никто не видел, не знал — и он погиб и оказался занесён снегом. Утром его нашёл снегоочиститель — прямо переехал через него.

Кайл.  Он знает, что это Кайл.

— Господи, — бормочет Дивон.

— Лично я, если бы хотела покончить с собой — выпила бы таблетки или ещё что. Не думаю, что у меня хватило бы смелости прыгать с крыши.

Теперь уже не важно — для меня уже всё кончено.

Хватаясь за соломинку, он говорит:

— Рад, что с вами всё в порядке.

— Почему мне могло быть не в порядке? — Когда Дивон отводит взгляд вниз на тротуар, не отвечая, она отвечает неожиданной улыбкой. — Хотите подняться ко мне на кофе?

— На кофе?

— Ну да, это напиток такой.

— Вы имеете в виду сейчас?

— Нет, через неделю в следующий вторник в полдень, — говорит она, закатывая глаза. — Ладно, на улице дубак — я просто подумала…

— Да.

— Да?

— Да, я хотел бы подняться к вам на кофе. — Он прочищает горло и пытается изобразить улыбку. — Спасибо.

Она смотрит на него, как будто он заговорил на незнакомом языке. Через мгновение кивает в сторону своего здания.

— Ну, тогда пойдёмте.

Квартира небольшая, удивительно чистая и хорошо организованная — но обставлена в очевидную дань раннему периоду. Огромный плакат в рамке занимает главную стену гостиной: воспроизведение обложки альбома Sex Pistols — чёрные буквы на розовом фоне с надписью «Never Mind the Bollocks Here's the Sex Pistols» («Наплюй на чепуху, вот Sex Pistols»). Комната обставлена скромно, но всё, что есть, — датировано серединой-концом 1970-х. От занавесок из бисерных нитей в дверных проёмах до лавовой лампы на кофейном столике, до телевизора (небольшой аппарат с кроличьими ушами на тумбочке), до стереосистемы (всё в одном: кассетный деке, проигрыватель и FM-тюнер), до колонок на полках, встроенных в стену среди постеров к фильмам и неоновой рекламы игристого вина «Холодная утка» — всё ретро. Дивон садится на жёсткий недорогой диван и осматривается, ожидая кофе и возвращения Никки с кухни.

Он знает, что она живёт здесь давно, — но в этой квартире что-то странное. Она кажется постановочной, вынужденной — словно построена с единственной целью убедить его, что она здесь живёт и регулярно обитает в этом пространстве как в своём. В прошлом, когда он пытался представить, как выглядит её квартира, картина была похожа на эту, — но здесь нет настоящего ощущения Никки как взрослой женщины. Это скорее декорация, нежели настоящее жильё; концептуальная работа, порождённая в голове бунтарской девочки-подростка, ищущей собственный путь, собственный стиль и самовыражение — в семьдесят каком-то году. Или, может, это чья-то идея того, как оно должно выглядеть. Может, вот в чём дело, думает он, — это не о том, кто она есть на самом деле, а о том, как другие её видят и интерпретируют. Может, именно этим и стала жизнь Никки — постоянным воплощением мрачного персонажа из чьей-то чужой пьесы.

Дивон вытягивает шею, пытаясь заглянуть в узкий коридор, уходящий из гостиной. Несомненно, он ведёт в комнату, которую он видит из ванной своей квартиры, — но с его позиции на диване она остаётся за пределами видимости.

Продравшись сквозь занавеску из кликающих и покачивающихся бусин, Никки входит в гостиную, неся два одинаковых стеклянных стакана с горячим кофе.

— Растворимый, — объявляет она, протягивая один. — Мой «Мистер Кофе» сломался пару дней назад.

Дивон замечает: пока она была на кухне, она сняла куртку, обувь и носки — теперь на ней поношенные джинсы и серая безрукавка-толстовка с надписью: «Университет иди-на-хрен-yourself» [«Университет иди-нафиг»]. Несколько тёмных татуировок украшают её руки — и разноцветный пучок волос в обычном состоянии, а не в своём фирменном торчащем виде. Она опускается в большое квадратное кресло, которое, кажется, когда-то было частью секционного дивана, и подбирает ноги под себя. Ногти на ногах покрашены тем же чёрным лаком, что и на руках.

— Спасибо, — говорит он, поднимая стакан для демонстрации, прежде чем сделать глоток. Кофе резкий, крепче, чем он привык.

— Что с вашим пальцем? — спрашивает Никки, кивая на его руку.

Дивон смотрит на него мгновение. Пластырь ещё выглядит свежим.

— Не знаю.

— Не знаете?

— Мозоль, наверное, — говорит он. — Верхний слой, видимо, содрался — всё сырое. Постоянно заклеиваю — а оно не заживает.

Чтобы выиграть время, Дивон пьёт ещё кофе.

— Чем вы вообще занимаетесь? — спрашивает она.

— Сейчас на инвалидности.

— Что, псих или типа того?

Он чувствует, как краснеет.

— Работаю над некоторыми вопросами.

— Блин, займите очередь. Хоть нормальные таблетки получаете?

Дивон неловко улыбается.

— Вы работаете вон в том клубе, правда?

— Ага, «Каплинс». Бывали там?

— Нет. Проходил мимо — там живёт моя сестра.

— Это типа клуб для пар-свингеров, но в основном там просто куча озабоченных лохов, пьющих дорогое пойло и ищущих, кому дать пососать.

— Чем вы там занимаетесь?

— Барменю. — Она делает глоток кофе. — Обычно топлес.

Дивон изо всех сил сохраняет нейтральное выражение.

— Круто.

Она разражается лающим смехом, который быстро переходит в кашель. Никки лечит это, закуривая сигарету.

— Вы ничего, Дарби.

— Это, э-м, Дивон.

— Блин.

— Не страшно — имя нестандартное.

— Это точно. То есть, не обижайтесь, но о чём вообще думали ваши родители?

— Это имя деда со стороны матери, — объясняет он. — Она хотела, чтобы его имя жило, — и дала мне.

— Отлично, спасибо, мам. — Она делает глубокую затяжку, запрокидывает голову и выпускает струю дыма к потолку. — Короче, прости — мы соседи вечность, а я не знаю твоего имени.

— Вы сами отсюда?

— Чувак, никто отсюда изначально. Семья давно переехала в Пенсильванию, а я родилась и выросла в маленьком городке примерно в получасе езды отсюда.

Дивон медлит — кофе едва не касается губ. Опускает стакан. Ему хочется спросить название её городка — но он не делает этого. Не может объяснить почему. Вместо этого говорит:

— Я тоже.

— Обожаю маленькие городки, — фыркает Никки. — Сбежала при первой же возможности после восемнадцати. Рванула в Лос-Анджелес на какое-то время — не сложилось, оказалась здесь. Что поделать, правда? Всем надо где-то осесть.

Дивон изучает стену — разглядывает постеры к фильмам.

— Я немного фанат кино, — признаётся она. — Вы любите кино?

— Я больше всего люблю старые фильмы. Я не должен был их смотреть, но тайком смотрел поздно ночью, когда был маленьким. На одном из старых УВЧ-каналов была передача, которая показывала классику каждую субботу вечером в десять, а в полночь переходила на старые Б-фантастику и ужастики — вроде «Геракла против лунных людей».

— Заткнись! — Она хлопает по подушке рядом с собой. — Я смотрела этот канал! Там был такой тип в плохом парике и дешёвом смокинге, который их представлял, правда?

— Он самый. — Дивон останавливается на одном конкретном постере к фильму. На нём разнообразие цветов, изображённых в виде серии маленьких точек, сложенных в узоры, образующие мужское лицо вверху плаката и женское внизу. Оба лица кажутся встревоженными.

— «Альфавилль», — говорит Никки. — Жан-Люк Годар.

Он качает головой.

— Иностранный фильм, очень хороший. В маленьком арт-театре у клуба его иногда показывают. Я знаю там одного капельдинера. Он подарил мне постер, когда там шёл этот фильм в последний раз. — Никки удобнее устраивается в кресле, чтобы тоже видеть постер. — Там история про межгалактического тайного агента, который едет в город на другой планете, где огромный фашистский компьютер всем управляет. Такая оруэлловская штука — правительство всё контролирует, у людей нет никаких прав, и им всё равно. У всех полно секса, но без смысла — потому что людям запрещено иметь чувства. Если они проявляют эмоции — компьютер их убивает.

Дивону почти слышится голос отца, выговаривающего Уилли за проявление чувств.

Не будь таким бабой.

— Никаких эмоций, — бормочет он.

— Даже любви.

Папочка, не надо.

— Мы все занимались сексом без любви, правда? — Не дожидаясь ответа Дивона, она говорит: — Но это как лотерея или Вегас. Знаешь, что, скорее всего, не выиграешь и шансы против тебя — но всё равно идёшь, потому что есть шанс. Один шанс — вдруг повезёт и сорвёшь куш. Может, один из этих разов — не просто секс. Это будет любовь. — Она затягивается сигаретой и выдыхает через нос. — Но в «Альфавилле» нет даже шанса. Судя по тому, что происходит, Годар, наверное, был прав. Свободную мысль уже пытаются запретить — эмоции вряд ли за ней отстанут. Представь, если бы мы могли плакать, смеяться или чувствовать только с разрешения правительства?

— Кто победил? — спрашивает Дивон.

— Что имеете в виду?

— В фильме — кто победил?

Никки опускает взгляд — делает глоток кофе.

— Никто не победил.

Порыв ветра сотрясает здание.

— Иногда я ощущаю себя Лемми Каутионом, — говорит она, а потом, поняв, что он не знает, кто это, объясняет: — Главный герой «Альфавилля», тайный агент. Чувствую, будто я из другого места — может, из Аутлэндс, как и он, — и застряла в этом безумном городе, где ничто не имеет смысла и ничто не реально и не такое, каким кажется — потому что то, чем всё это и мы должны были быть, ушло так давно, что, может, этого вовсе никогда и не было. Понимаете, что я имею в виду? Как будто мы под контролем чего-то большего и просто ходим во сне сквозь время — отмечаем дни, пока не получим ответы, хоть какую-то подсказку, о чём всё это вообще.

Дивон пьёт кофе — надеясь, что она продолжит. Никогда раньше он не думал о Никки ни в каком значимом ключе. Она всегда была чудаковатой соседкой с дикими волосами и безумными нарядами — и вдруг обнаружила себя как полноценного человека: с умом и эмоциями, с душой. Ожидал ли он чего-то меньшего? Ауру одиночества под её яркой бравадой он всегда инстинктивно ощущал — может, именно поэтому она его завораживала, почему он чувствовал к ней что-то вроде родства — пусть и на расстоянии. Теперь, с возможностью увидеть её такой, какая она есть на самом деле, Дивон понимает: у неё много тех же невольных взглядов или неловких манер, которые он иногда ловит у себя — сигналов о дискомфорте в собственной шкуре, о неудобстве с собственным существованием. Это боль не снаружи, а изнутри — недуг, которым управляют, но никогда по-настоящему не вылечивают.

— «Какова привилегия мёртвых?» — произносит она, цитируя «Альфавилль». — «Больше не умирать». Круто, правда?

— Может, всё это миф, — предполагает он.

— Жизнь слишком болезненна, чтобы быть басней. Приятная мысль, впрочем.

Под пластырем ноет палец. Дивон прижимает его к боку стакана с кофе, пока не чувствует тепло и боль не отступает.

— Не знаю, — говорит он. — Некоторые басни бывают жестокими. Помнишь сказки из детства?

— Стараюсь не вспоминать. — Она качает головой и проводит рукой по волосам — взбивает их пальцами. — Когда я жила дома, жизнь моя была такой скучной и никчёмной, что я буквально сидела и придумывала разные штуки — только чтобы сделать её интереснее. Что это за жизнь, если тебе приходится постоянно придумывать что-то, лишь бы напомнить себе, что ты ещё жив?

Ветер снова хлещет по зданию — сила нарастает.

— Мы жили в маленьком доме на тихой сельской улице, — говорит Никки — смотрит в окно за плечом Дивона, в её накрашенных и смазанных глазах вдруг вспыхивает отстранённость. — У нас было только двое соседей, между домами было много места — пара акров или больше, — так что почти как без соседей вовсе. Моя комната была наверху, окна выходили на улицу. Когда я училась в старших классах, я раздевалась у окна — просто для кайфа, чтобы понять, что будет. Я делала это раз двадцать, наверное, — и знаешь что? Никто ни разу не обращал внимания. Машин по улице ходило мало — она была такая укромная, — но даже когда изредка кто-то проезжал, они меня не видели. Я часами стояла голая у включённого окна, просто думала. В доме было тихо, снаружи никого — только небо, усыпанное звёздами, — и я убеждала себя: где-то — может, даже в одном из тех домов — кто-то смотрит, кто-то видит. И когда я делала вид, что он видит, вот тогда я это чувствовала. Вот тогда я чувствовала себя живой. — Напряжённая улыбка подёргивается на её лице. — А потом однажды машина действительно остановилась. Сначала проехала мимо — но стоп-сигналы быстро загорелись, и машина дала задний ход, припарковавшись прямо перед домом. Было уже очень поздно, родители спали, и кроме моей комнаты весь дом был тёмным. Но водитель всё равно выключил фары. Наверное, заблудился или что-то — кто знает, — по той дороге никто не ехал, если не знал куда или не свернул случайно. И всё же это было так странно: впервые мне не нужно было гадать, не нужно было воображать, что кто-то видит меня — далеко-далеко. Кто бы ни был в той машине — он видел меня, видел прямо сейчас; и кем бы он ни был, он должен был смотреть — точно так же, как я должна была ему показывать. Блин, мне было семнадцать, и я стояла на свету, пока какой-то незнакомец, которого я не знала и не видела, смотрел на меня. Я ничего не делала — просто стояла. Несколько минут спустя фары снова зажглись, и машина уехала. Я её больше никогда не видела. Но даже после того, как она уехала, я зачем-то ещё осталась у окна. Я всегда думала: когда это случится — когда я буду точно знать, — это будет самым эротичным переживанием в жизни. Нет. Я немного возбудилась, но это было что-то большее. В этом было что-то духовное, и после некоторого времени ночь изменилась. Она стала жидкой, понимаешь? Разливалась по мне и двигалась внутри, как кровь, — удерживала меня живой и связанной с… чем-то. — Она убирает остатки кофе в сторону, делает последнюю затяжку и тушит сигарету в пластиковой пепельнице. — Когда я снова осталась одна и должна была гадать — видит ли меня кто-нибудь, — всё вдруг обрело смысл. Там был кто-то, я была уверена; кто-то, кто видел меня. Меня. Это было нисколько не грязно. В этом была красота, чистота — которую мы не могли коснуться вполне, — но она была там, плыла в ночном небе между нами. И это имело значение. Я это чувствовала. Это имело значение.