Холодок пробегает по спине. Тем не менее он долго смотрит на страницу, мысли неспешно пробираются по лабиринту возможностей. Почему именно эта страница из всей книги, из всех статей о разных мифических существах, была отмечена? Был ли он предназначен это увидеть? Может ли это быть большим, чем кажется? Может ли это быть чем-то экстраординарным — посланием, предназначенным именно ему, ещё одной уликой, ожидавшей, чтобы её нашли?

Словно я — какой-то магнит смерти.

Не говори так.

Это правда, разве нет? Я им был с самого начала.

Мистер Тиббс запрыгивает на стол и начинает умываться. Дивон доедает последнюю ложку хлопьев, потом пододвигает миску коту, который откладывает гигиену. Он лакает оставшееся молоко, громко мурлыча.

Снизу звуки движения сменяются новой волной рождественских мелодий. Арета Франклин поёт «Зимнюю страну чудес».

Дивон смотрит в окно. Снег всё ещё идёт.

Закутавшись в тёплое зимнее пальто, шарф и вязаную шапку, Дивон идёт в торговый район в надежде поймать автобус до квартала, где находится старый доходный дом. Торопясь к остановке — большой прозрачной будке на углу, — он натыкается на мужчину с блеском в глазах, раздающего прохожим листовки. Раздавать листовки на улице — обычное дело, но этот мужчина — блондин с причёской из 1950-х, кристально-голубыми глазами и ослепительной улыбкой — выглядит настолько безупречным, так тщательно ухоженным, что выделяется из толпы. Когда Дивон подходит ближе, он понимает: мужчина раздаёт значки.

— Они бесплатные, пожалуйста, возьмите, — говорит мужчина, суя один прямо Дивону. — Слава Богу за США!

Дивон неловко улыбается и проходит мимо, не взяв.

— Сэр? — окликает мужчина. — Сэр, они бесплатные, возьмите… сэр, эй!

Он останавливается и оглядывается.

Улыбка по-прежнему на месте, мужчина машет значком, будто Дивон его не заметил.

— Это бесплатно, пожалуйста, возьмите. Мы едины, верно?

Дивон читает значок. На нём — американский флаг, поверх которого жирными буквами написано: ГОРЖУСЬ БЫТЬ АМЕРИКАНЦЕМ.

— Спасибо, не надо.

— Но это бесплатно, — говорит мужчина.

Он кивает и продолжает идти к остановке.

— Эй! — Мужчина топает следом, вырывается вперёд и преграждает путь. — Вы слышали? Это бесплатно.

— Я просто не ношу значков.

— Ну, дело не в этом. — Он суёт значок к нему навстречу; между ними падает крупный снежок. — Речь о том, чтобы выразить свой патриотизм.

Дивон неловко оглядывается.

— Спасибо, но я не хочу такой, ладно?

Улыбка мужчины медленно гаснет.

— Значит, вы не являетесь таковым? Это имеется в виду?

— Кем?

— Он целится значком для акцента. — Не являетесь ли гордым американцем?

— Я не… нет, я этого не говорил, я… слушайте, мне нужно на автобус.

— Вы не могли бы объяснить, что именно вас в этом оскорбляет? Это бесплатно, и это позитивный и мощный посыл о нашем патриотизме и единстве как американцев.

Дивон замечает нескольких человек, замедливших шаг, — но мало кто обратил внимание на их разговор.

— Вы ожидаете, что я буду перед вами отчитываться?

— Я просто пытаюсь понять, что именно вас в этом обижает. Что за американец не захочет выразить свою гордость? Разве что он этой гордостью не обладает или… вы американец?

— Я канадец, — говорит Дивон, обходя его.

— Нет, не канадец. — Мужчина продолжает загораживать дорогу. — Вы врёте.

— Позвольте пройти.

— Вы один из тех «начнём с Америки»? Вы что, не любите свою страну и не поддерживаете её?

— Я просто не хочу значок, ладно? Отойдите с дороги.

— Держу пари, вы смеётесь над теми, кто вешает американский флаг у дома или ходит в церковь с традиционными моральными ценностями. — Угрожающий блеск в его глазах пропал; он морщит нос, будто учуяв что-то тухлое. — Жаль, что у меня нет значка «Я люблю тех, кто ненавидит Америку» — держу пари, вот тот вы бы нацепили.

Сквозь снег мужчина вдруг выглядит менее человечно — больше как манекен, ошибочно оставленный здесь с его идеальными волосами и безукоризненной одеждой. Дивон вздыхает и протягивает руку.

— Ладно, давайте, ладно?

— Нет, — обиженно говорит мужчина, наконец отступая. — Нет, не думаю.

Качая головой, Дивон идёт дальше до автобусной остановки. Из-за снега большинство ожидающих собрались внутри прозрачной конструкции из плексигласа. Он тоже заходит и, обернувшись, видит: мужчина нырнул в телефонную будку. С серьёзным видом набирает номер. Несколько секунд — и его губы начинают двигаться. Он поглядывает на Дивона и отводит взгляд, разговаривая по телефону.

— Не верю своим глазам.

Дивон следует за голосом к латиноамериканке, стоящей позади него. Лет шестидесяти, она укутана в зимнюю одежду и держит два пластиковых пакета с продуктами — по одному в каждой руке. — Кен-кукла, — говорит она, кивая подбородком на мужчину на углу. — Не верю своим глазам.

Заметив, что они с ней — единственные на остановке без значков, Дивон через силу улыбается.

— По-моему, он на нас доносит.

— Наверное, звонит Барби-Малибу, нам несдобровать.

Мужчина вешает трубку, выходит из будки и достаёт из кармана пальто небольшой фотоаппарат.

— Мир катится в тартарары, а он раздаёт значки, — говорит женщина, переступая ближе к нему и кивая на стенку остановки. — Вы только посмотрите на эту штуку. Раньше их делали из дерева, стояли удобные скамейки. Но никто не видел, что происходит внутри, и людей нападали. Поэтому теперь делают из этой штуки — стоячих мест, насквозь прозрачных, чтобы не грабили и не насиловали, и ничего хуже. На автобусной остановке, можете себе представить? Что за гений-злодей грабит людей на автобусной остановке? — Она закатывает глаза. — Ах да — богачи все ездят на автобусах, совсем забыла.

Мужчина поднимает фотоаппарат и направляет его на остановку.

— Что он теперь делает, чёрт возьми?

— По-моему, пытается нас сфотографировать, — мрачно говорит Дивон.

За угол заворачивает автобус и останавливается перед ними, загораживая вид на мужчину — и его вид на них.

Несколько мгновений спустя, из окна сиденья, Дивон наблюдает, как мужчина сверлит автобус взглядом. Похоже, фотоаппарат вернулся в карман пальто. Прежде чем они поворачивают за угол и Дивон теряет его из виду, на лице мужчины снова появляется дежурная улыбка, и на фоне иначе живописного вихря снежинок он возобновляет раздачу значков.

Автобус медленно пробирается с улицы на улицу, из квартала в квартал, пока не добирается до остановки неподалёку от доходного дома. Дивон выходит и быстро проходит мимо небольшого магазина, через пустую детскую площадку и на боковую улицу. Квартал — грязный и запущенный, худший в городе; он включает целый ряд заброшенных домов в аварийном состоянии. После той доставки, что они с Джеки Шайном сделали больше года назад, Дивону требуется несколько секунд, чтобы сориентироваться и вспомнить, какое именно здание это было.

Он стоит один на тротуаре, и его дыхание вырывается клубами изо рта, сплетаясь виноградной лозой дыма в воздухе и образуя над его головой нечто вроде нимба — загрязнённые мысли, бежавшие из разума в поисках ясности и дневного света, ожившие.

Улица тихая, звуки соседних кварталов приглушены. Дивону это напоминает торговый квартал до открытия магазинов — как странно видеть место, которое должно быть ярким и людным, — вместо этого инертным и покинутым. Но здесь всё иначе, крайнее, смерть — а не сон. Здесь произошли катастрофические события, и это всё, что осталось, — здания как памятники чему-то некогда значимому, но ныне утраченному. Во всём этом есть что-то противоестественное, и всё же сам город противоестественен — синтетическое вторжение в мир духов и природы, переполненный существами, одержимыми строительством стен, дорог и бетонных громад, чтобы отгородиться от всего, что могло существовать здесь до них, или, возможно, чтобы даже саму перспективу того, что подобные вещи могут всё ещё существовать, делать абсурдной и невероятной. Как бы то ни было, это мёртвая зона, растерзанная конечность, чей выкуп за пределами даже внутренней красоты снегопада. Здесь теперь только кошмары — Дивон чувствует их, слышит, обоняет, даже ощущает на вкусе, вдыхая их с загрязнённым городским воздухом, ещё один канцероген в попутчиках.

Доходный дом давно заброшен. Ещё когда он делал здесь доставку, было ясно, что никто здесь фактически не живёт, — но здание тогда было в лучшем состоянии. С тех пор оно деградировало до степени, едва возможной, — окна заколочены и расписаны граффити, дверь тоже забита досками; истрёпанный оранжевый листок с объявлением о признании здания аварийным прибит к паре планок, крест-накрест перегораживающих то, что было когда-то входом. Дивон не мог бы попасть внутрь и осмотреться, даже если бы захотел. Но всё в порядке — в этом больше нет необходимости.

Баньши вышли поиграть. Они нашли его сами.

Снег продолжает идти, покрывая тротуары и нависая над зданиями, скрывая всё. Сквозь занавес хлопьев на крыльце доходного дома появляется мужчина. С лёгким кивком узнавания он спускается по ступеням на улицу.

Лишь когда мужчина подходит совсем близко, Дивон понимает, кто это. Как подходяще встретить его здесь, перед этим гниющим памятником мрачному. Он выглядит примерно так же, как и годы назад. Те же чёрные, напряжённые глаза, то же тёмное редеющее тёмя с проседью, та же бледная, рябоватая кожа и то же жилистое телосложение. Он даже помнит длинное пальто и шнурованные туфли «Флоршейм», которые тот носил почти каждый день, часы «Тимекс» с фальшивым золотым циферблатом на чёрном кожаном ремешке. Руки, пальцы, ногти, запястья — даже запах дешёвого одеколона — всё то же.

Дивон знает: следует испугаться, — но не боится.

Мужчина смотрит на него с аналитической отстранённостью.

— Ты не скажешь мне ни слова? — спрашивает Дивон.

— У меня мало времени. — Его голос не изменился. — Там, где я нахожусь, это похоже на тюрьму. Меня ненадолго выпускают.

— Мне следует жалеть тебя?

— Я не ищу твоей жалости. Мне просто нужно, чтобы ты слушал.

— У меня есть выбор?

— Как только услышишь, тебе придётся действовать. Ты больше не сможешь держать это в глубине.

— Почему? — спрашивает он с вызовом.

— Потому что я твой отец, вот почему.

— Мой отец мёртв.

— Я расплачиваюсь за свои грехи, Дивон — не думай, что нет. Мне не уйти от того, что я натворил. Огонь горит почти всегда, и пламя разрушает — но и очищает… в конечном счёте. — Он смотрит вниз по улице — что-то отвлекло его. — Больше не могу об этом говорить.

Желание наброситься на стоящего перед ним — неукротимо. Дивон хочет свалить его и бить снова и снова, пока лицо не превратится в неузнаваемую кашу. Хочет видеть его кровь и слизь и слюну, оставляющие следы на снегу, хочет слышать его стоны от боли и просьбы о пощаде. Он не знает, как нанести такое избиение, — но чувствует, как ярость и насилие нарастают в нём, ярость, которую он прежде позволял себе ощущать лишь крошечными дозами, прежде чем загонять обратно в пустоту, откуда она приходила.

— Я больше не маленький мальчик, сукин ты сын, — говорит он, сердце колотится. — Я мужчина. Ты видишь меня? Я мужчина.

— Тебе нужно вернуться назад и найти правду о том, как я умер, — отвечает его отец. — А потом всё исправить — понимаешь?

Впервые Дивон видит перед собой не просто плоть и кости — а всё, что за ними скрывается. Вместе с яростью приходит нечто непредвиденное — что оставляет его пристыженным и беспомощным. Он чувствует любовь. Может, и не к отцу, — но к тому, кем, как ему хотелось, отец мог бы быть, к тому, в ком он и Уилли так отчаянно нуждались. Тогда и сейчас.

— Бежать — это легко, сын.

— Не называй меня так.

— Найти правду и встретиться с ней лицом к лицу — вот в чём трудность. Вот где опасность. И поверь — ты в большей опасности, чем осознаёшь.

— Что мне делать?

Его бледные губы складываются в саркастическую усмешку.

— Вспоминай.

— Ты позаботился об этом уже давно.

Двигаясь прочь, отец — или что бы это ни было — быстро шагает к концу квартала, поворачивает за угол и растворяется в буране.

На снегу он не оставляет следов.

Глава девятая

Он помнит, что какое-то время простоял неподвижно на той заброшенной улице, замёрзнув. Несмотря на потрясение до глубины души, холод в конце концов вырвал его из транса. Ещё раз осмотрел квартал в поисках призраков или знаков — ничего не нашёл. Мир вернулся: бледный, ледяной и пронизывающий, тайны скрыты в ложных следах повседневной жизни.

После ещё одной поездки на автобусе и нескольких кварталов пешком Дивон оказывается у парадного входа в дом 36 по Борхес-лейн. Квартира 18 — сказала ему Бри. Он изо всех сил пытается смыть из памяти образы отцовского призрака, но тот — навязчивый фантом — не поддаётся. В кармане пальто рука сжимает небольшой пластиковый флакончик: рецепт на валиум от того же доктора, что прописал антидепрессанты. Сердце колотится, и в затылке ещё тлеет лёгкая головная боль — он думает, что валиум прямо сейчас был бы очень кстати. Он не уверен, что сможет встретиться с Бри без него, и боится, что иначе просто постоит немного у здания — и развернётся, уйдёт домой. В ответ голоса в голове становятся громче, перебирая все мыслимые причины, почему не стоит входить, и разыгрывая каждый возможный катастрофический сценарий. Если не найти способ заткнуть их или проигнорировать — он сдастся и уйдёт. Это случалось бессчётное множество раз в куда более пустяковых ситуациях.