Когда приступ проходит, он сбрасывает одеяло и спускает ноги на пол. Здесь прохладно. Он выжидает мгновение, прислушивается к котельной внизу. Она работает — он слышит гудение. Судя по всему, уже не напуганный, мистер Тиббс предпочитает остаться в постели и забирается поглубже под одеяло.

Кошмар потревожил его, но Дивон слишком пьян, с похмелья, — или в каком там ещё состоянии он пребывает, — чтобы испугаться настолько, насколько следовало бы. Как бы то ни было, он понимает: о сне пока можно забыть.

На нетвёрдых ногах Дивон подходит к окну. Крупные снежинки падают с неба. Улица и здания — всё вокруг — покрыты свежим снежным ковром. Несмотря на красоту, он не может отделаться от образа страшно изуродованной девочки. Она последовала за ним — оттуда — сюда, и хотя он не хочет бояться её, всё равно боится. Почему именно руки? Почему именно их не стало?

В голове мигает видение: она тянется к нему, потом рассыпается. В этом видении руки у неё целы, есть за что ухватиться и вытянуть её из ада, в котором она заперта. Но он не предлагает спасения.

— Прости, — тихо говорит Дивон. — Я пытался, я…

Помоги мне, Диг. Помоги мне.

Но девочки нет. Это Уилли молит о помощи. Потом снова голос ненавидящего отца, вырвавшийся из темноты, в которую Дивон всю взрослую жизнь пытается его загнать. Это ты виноват. Ты сделал это со мной. Ты сделал это с ним. Ты сделал это со всеми нами.

Голова раскалывается — он бежит на кухню. При свете одной только горелки он находит разгромленные остатки замороженной пиццы, которую мистер Тиббс съел на ужин, — всё ещё разбросаны по столу. Он выбрасывает всё в мусор, замечая гору пустых пивных бутылок в раковине, рядом

Надо бы поесть, но желудок слишком расстроен, и его чуть мутит. Устало он тащится в кресло в другой комнате и прислоняется к нему.

Ночь мертвенно тиха — только монотонный гул ветра; он воет на манер, которого Дивон прежде не слышал. Странно, думает он: когда он только проснулся от кошмара — звучало как рёв, а теперь звучит жутковато мелодично.

Ему нужно чем-нибудь отвлечься, расслабиться. В другой раз он бы почитал, но глаза слезятся и головная боль не проходит. Телевизор он включает редко, но безнадёжно находит пульт, опускается в кресло и включает скромный аппарат. Неужели даже в такой час ничего не найдётся.

Позволить себе кабельное он никогда не мог, зато ещё работая в «Тех Метрополис», использовал скидку сотрудника, чтобы купить снятый с производства девятнадцатидюймовый «Panasonic» и приличные комнатные антенны. Впрочем, каналов у него всего несколько — и ни один с нормальным сигналом. Идёт реклама: орёт неприлично громкий бородач, расхваливая что-то вроде кухонного комбайна. Дивон переключает. Появляется драматический сериал с актёрами, которым явно под тридцать, — они играют богатых старшеклассников из Калифорнии. Судя по всему, все они переживают из-за предстоящего школьного танца и какой-то Мэнди. Переключает. Дальше — испанский канал: мексиканская мыльная опера, пышногрудые женщины в тяжёлом макияже и черноволосые красавцы с безупречными укладками.

Он выключает телевизор и сидит в темноте.

Гудит холодильник. Воет ветер. Снизу, в квартире миссис Рого, слышится хлопок двери. Должно быть, она идёт в туалет или обратно, — предполагает он. Чуть позже спускают воду. Странно: она закрывает дверь ванной, даже когда одна дома со своей таксой Шницелем? Он представляет таксу, смотрящую на неё, пока она сидит на унитазе, — и почему-то находит это смешным. Он тихо смеётся — нервным смехом человека, насвистывающего мимо кладбища.

Лишь когда он думает о Бри Харпер, когда вспоминает её лицо, — он начинает чувствовать, как успокоительная тишина разливается по нему. Он воображает её спящей в своей квартире на другом конце города. Или, может, и она не спит. Воспоминание о ней смывает кошмар, детские ужасы и даже странные галлюцинации с Никки и её окровавленным бельём.

Всё остальное исчезает.

Есть только Бри — нежная, красивая, великолепная Бри, потусторонняя песня зимнего ветра и дивные снежинки, летящие в темноту за окном.

Глава восьмая

Безумие прежних кошмаров сменилось более приятными снами, и Дивон проводит оставшиеся предрассветные часы в обволакивающих таинственно-идиллических видениях того, как идёт с Бри Харпер через песчаные дюны. Снег сыплет с ночного неба, Атлантика бьётся о берег, зимний ветер воет сурово и громко. Но ни один из них не обращает особого внимания на стихию. Бри говорит — рассказывает что-то, что кажется важным, — но её губы двигаются в тишине; звук её голоса заглушает грохот прибоя. Волосы вьются, как живое отдельное существо, — дикие, прекрасные, свободные от любых ограничений. Когда они взбираются на особенно крутую дюну, она прислоняется головой к его плечу. Дивон обнимает её и притягивает к себе, удерживая, пока они вместе продираются сквозь густой песок. Он ничего не понимает — даже во сне, — но знает одно наверняка. Он счастлив. По-настоящему, безнадёжно, бесстыдно счастлив. И она тоже.

Над океаном разносится странный едва слышимый электронный пульс.

Квартира медленно выступает из темноты, постепенно обретая чёткость. Звук преследует его из сна, продолжает гудеть в ушах. Он трёт глаза, понимает, что у него симметричный ритм. Телефон — это звонит телефон. Он с трудом поднимается с кресла, спина и ноги ноют от нескольких часов сна в этой позе. Сонно хватает трубку настенного телефона на кухне.

— Дивон?

Он пытается ответить, но горло сухое и хриплое. Прочищает его, немного кашляет, потом говорит:

— Да.

— Привет, это Бри Харпер.

Он узнал её с первого слова, но делает вид, что приятно удивлён.

— Привет.

— Я вас разбудила? Не рано ли я звоню?

— Нет, всё хорошо. Всё в порядке. — Он трёт глаза и изо всех сил старается звучать бодро. — Вы не разбудили меня, я… я встал. Просто не очень хорошо спалось прошлой ночью.

— Ненавижу такое, — говорит она ласково. — У меня пару недель назад была такая ночь — когда просто лежишь и смотришь в потолок часами, знаете?

— Да, — говорит он и прислоняется к холодильнику. И тут ему приходит в голову кое-что. — Как вы достали мой номер?

— Вы в справочнике.

— Я не думал, что назвал вам свою фамилию.

— Когда вы первый раз звонили и представлялись — назвали. Помните?

Его усталый ум не выдаёт ничего, но он принимает её слова на веру.

— Забыл.

— Надеюсь, ничего, что я позвонила. Я имею в виду, понимаю, что это несколько самонадеянно, но просто хотела поговорить с вами — и не думала, что вы будете против. — Её тон меняется с искрящегося на осторожный, возможно даже чуть обиженный. — Слушайте, честно говоря, если я мешаю…

— Нет, ничего подобного, правда. Я не то имел в виду. — Его пронизывает внезапный выброс адреналина. — Простите — я сегодня с утра немного не в себе.

Долгая пауза, но он слышит её дыхание.

— Я просто хотела ещё раз извиниться за вчерашнее, — говорит она наконец. — Понятия не имела, что Кайл способен на такое, вы не заслуживали, чтобы вас втягивали в этот бред.

— Не беспокойтесь, всякое бывает.

— Добралась домой вчера вечером и поняла, что после всего этого снова забыла забрать книгу. — Она смеётся.

— Да, знаю — вот так, — он трёт затылок, пытаясь ослабить часть напряжения. — Она по-прежнему у меня, если…

— Я как раз думала: если вы не заняты сегодня — не хотите пообедать со мной?

Дивон оцепенело смотрит в пол.

— Алло?

Отвечай ей, болван.  — Вы имеете в виду — сегодня?

— Да, если сможете.

— Вы не работаете?

— Суббота.

— Ах да. Конечно.

— Так хотите пообедать?

— Хорошо.

— Надеюсь, вы не считаете, что я веду себя слишком нагло или как-то странно. Я понимаю, мы не очень хорошо знаем друг друга, но после вчерашней драмы я хотела сделать что-нибудь приятное. Вы нашли время вернуть мою книгу, а в благодарность попали в самую гущу этой неразберихи.

— Правда всё в порядке, — уверяет он. — Это не большое дело.

— Давайте начнём сначала?

— Мне подходит.

— Договорились: вы приходите с аппетитом и книгой, а обед беру на себя я. По рукам? И без психованных экс-бойфрендов на этот раз — обещаю.

— Это было бы хорошо.

— Ручка под рукой?

— Ручка?

— Чтобы записать мой адрес. Я думала, мы приготовим что-нибудь у меня дома, если вам подходит.

Его сердце едва не останавливается.

— Да, это… хорошо.

Её тон снова меняется на неуверенный.

— Мы можем пойти куда-нибудь, если хотите — это…

— Нет, всё нормально, я… у меня есть ручка.

— Вы уверены?

— Да, — лжёт он. — Говорите.

Бри называет адрес.

— В полпервого вам удобно?

— Хорошо.

— Отлично. Увидимся. Пока-пока.

Линия щёлкает, и её нет. Дивон нерешительно вешает трубку, гадая, может ли всё это быть правдой — или всё лишь продолжение какого-то бессердечного сна, готового в любой момент раствориться в фантазии и унести с собой чувство надежды, бегущее по нему. Ему стыдно, что он снова солгал ей, — но, похоже, не было другого выхода. Как бы она отреагировала, если бы узнала, что он не нашёл её книгу невинно на скамейке в парке, или если бы узнала, что ему уже хорошо известно, где она живёт, и что в какой-то момент он даже стоял прямо у её дома? И всё же он задаётся вопросом: неужели она и правда хочет его — или он неверно её трактует? В конце концов, от обеда до романтического интереса — довольно большой скачок веры. Вполне вероятно, если не скорее всего, что у неё нет никаких скрытых мотивов и он читает в этом больше, чем есть на самом деле. Может, она просто такая, какой кажется, — добрая и искренне хорошая женщина, тянущаяся к нему — может быть, просто как к другу? С другой стороны, пригласить к себе домой на обед мужчину, которого ты встретила один раз и не знаешь ни с какой стороны, — странный и довольно смелый поступок. Самонадеянный — не это ли слово она использовала?

Он вспоминает сон, от которого проснулся, когда зазвонил телефон, и ему приходит в голову: когда он впервые увидел её имя в книге, то сразу вообразил, как они идут вдвоём у воды. И ещё кое-что… мелькающие образы океана, тумана, чего-то движущегося в воде…

«Мифические существа в смертном мире» зовут его со стола. Он раскрывает книгу на том самом месте, которое читал в последний раз: «Сирены».

Мистер Тиббс выходит из-за угла из спальни — глаза мутные.

— Как думаешь, Тиббс? — спрашивает он, бросая книгу назад на стол. — Может, она сирена, заманивающая меня к гибели. — Кот зевает и бредёт к своей миске, пока Дивон достаёт коробку «Чириос» из шкафа и наливает себе миску. — Хотелось бы надеяться, да?

Ему вспоминается одна из любимых присказок Джеки Шайна: Такая женщина способна сгубить мужика… если ему повезёт.

Но хорошее настроение недолго: прежние кошмары заслоняют мысли о Бри, и снова он видит фабрику, полицейского, пожилого мужчину, маленькую девочку и доходный дом. Образы — свежие и тревожаще отчётливые — сменяют друг друга, как слайды, а затем так же стремительно исчезают.

Где-то во всём этом есть смысл. Дивон уверен в этом. Шутки, сны, кошмары и галлюцинации, вызванные недосыпом и голодом, — в стороне: что-то реальное происходит. Он чувствует это до самого нутра. Что-то случается, тянет его к какому-то ответу или, может, к кульминации. Могут ли все странные события последнего времени и причудливые воспоминания с кошмарами быть как-то связаны — или всё это мешанина, призванная сбить его со следа чего-то большего и важного?

Он смотрит на часы. Если принять душ и привести себя в порядок в ближайшие пару часов, у него ещё останется время заехать к тому старому доходному дому до обеда у Бри. Перспектива туда возвращаться малоприятна, но он чувствует: надо, — и знает только, что если не сделает этого, станет хуже.

Дивон садится за кухонный стол и наконец начинает есть.

Книга в нескольких сантиметрах от него продолжает звать. Хрустя «Чириос», он снова листает её. За исключением нескольких стычек, большинство статей почти не задерживают его внимания дольше нескольких секунд — пока ближе к концу книги он не замечает едва-едва загнутый уголок страницы. Загнута такая крошечная часть, что это вполне могло произойти нечаянно, а не намеренно. Но он всё равно проверяет.

~СОЗДАТЕЛЬ СМЕРТИ~

Первое упоминание об этой концепции как о живом существе встречается в Древней Греции — о существах, описываемых как «Thanatos Kataskevastis» (что в буквальном переводе означает «Создатель смерти», или «Конструктор смерти»), говорится, что они существовали, хотя и в очень малом числе. Считается, что эти существа относительно миролюбивы, печальны, изолированы и одиноки — по существу люди, но проклятые богами, не по своей вине, скитаться по Земле, будучи непроизвольно преследуемы смертью. Вследствие этого те, кто находится рядом с ними или близок к ним, испытывают смерть или разрушение как непреднамеренное следствие. Создатель смерти (или «Магнит смерти» — как это существо стали называть в современном западном сленге) несёт проклятие предков, как правило родительское. Этот пожизненный недуг начинается при рождении и заканчивается лишь со смертью Создателя. По преданию, их часто ищут, порабощают или уничтожают многочисленные злобные существа или практикующие чёрную магию, которые стремятся черпать силу, завладевая тьмой, окутывающей душу Создателя. По своей природе меланхоличные и ненасильственные, при определённых условиях эти существа также способны на сознательную опасность и крайнюю нестабильность.