Дивон кивает — онемев.

Лишь когда она переходит улицу и скрывается из виду, он замечает, что «Мифические существа в смертном мире» по-прежнему зажаты у него в руке.

Глава седьмая

Прежде чем Дивон добирается до своей квартиры, он замечает Никки, сидящую на её крыльце рядом и машинально курящую сигарету, пока наблюдает за его приближением. Пальто перекинуто через плечи, словно брошено сверху, шипастые волосы торчат под разными углами, яркие цвета ещё более выразительны ночью. Она вяло машет ему.

— Привет.

— Здравствуйте. — Медленно поднимаясь по ступенькам к своему зданию, он понимает, что она всё ещё в тех же сапогах. — Как дела?

Она закидывает ногу на ногу, выпячивает нижнюю губу и выдыхает струю дыма в воздух.

— Дела идут.

— С вами всё в порядке?

— Блеск.

— Хорошо, значит, вы не пострадали раньше.

Никки закатывает глаза в своём тёмном обрамлении.

— Окей, что, весь живой мир на восточном побережье видел, как я сегодня разложилась на земле, или нет?

— Извините, я просто… рад, что вы в порядке, вот и всё.

— Спасибо, — нехотя говорит она. — Будем надеяться, что выживу.

Он смотрит на свои руки. Огни из ёлки миссис Рого сочатся сквозь окно первого этажа и окрашивают его кожу многоцветными мазками. Что-то в этом тревожит его. — Ладно, спокойной ночи.

— Слушайте… — Никки указывает на него остатком сигареты. — Прости, как там вас? Дэбни?

— Дивон.

— Точно, Дивон. Я поцарапала руку и запястье довольно сильно, но всё в порядке. Мило, что вы беспокоились. Я не хотела грубить — это просто моя натура. Не принимайте на свой счёт. — Она делает последнюю затяжку, потом щелчком выбрасывает окурок на тротуар. — Смотрю, у вас самого маленькая болячка.

Он мельком смотрит на пластырь.

— Да, я…

— Та ещё неделька выдалась. И всё это из-за рождественского сезона — он доводит меня до такого безумия, что смешно даже говорить. Ну, смешно, но в том смысле, что хочется воткнуть себе ножницы в глаза, понимаете? Всё жду какого-нибудь чуда, лишь бы не ехать в Пенсильванию к родителям. Чего-нибудь весёлого — например, ядерной зимы или возвращения чёрной чумы. — Она плотнее запахивает пальто. — Сегодня ночью должно снегопасть?

— Да, — отвечает он, понимая, что это уже самый долгий их разговор. — Но по новостям сказали, что не раньше полуночи.

— Хоть бы пуржило хорошенько, нормальная такая метель.

— Говорят, всего несколько сантиметров, на самом деле.

— Жаль. — Она небрежно указывает на горизонт. — Эта фабрика, наверное, нас всех потихоньку травит. Лишь бы только шустрее.

Дивон оглядывается на трубы вдали и облака, извергающиеся из них.

— Никогда не останавливается, — говорит он почти себе. — Годами дым просто неустанно валит оттуда.

— Ну, химия на службе жизни, — фыркает Никки. — Якобы именно поэтому из труб выходит белый дым — всё токсичное очищается ещё внутри, до того как попасть в воздух.

Он всегда считал эти облака скорее серыми, чем белыми, — но всё равно кивает.

— Так говорят, во всяком случае. Я ни слову не верю. Вы верите?

— Не знаю.

— Подумайте об этом. Никто толком не знает, что они там производят и что внутри происходит. Знаю только, что это какое-то государственное предприятие — но вы замечали, как все сотрудники приезжие, и никто ни о чём не спрашивает? Будто мы все под каким-то жутким контролем, чтобы не гнали волну. И не заставляйте меня начинать про эстетику. Кто вообще строит такой уродливый завод прямо на береговой линии? Мы что, в романе у Кафки? Ну уж нет. Хотя, может, дым потихоньку превращает нас всех в тараканов — это было бы круто. — Она почёсывает подбородок коротко стриженными ногтями, покрашенными в чёрный. — Держу пари, в дыму как раз и есть какой-то наркотик, который мы вдыхаем, и он держит нас в узде. Мы даже не подозреваем.

— Я почти уверен, что это просто химический завод.

— Тогда зачем такая секретность? — Её глаза широко раскрываются. — Может, это прикрытие для чего-то вроде Штази в Восточной Германии до падения стены. «Министериум фюр Штаатзихерхайт» — тайная полиция — имела тысячи рядовых граждан, которые работали на них и следили за соседями и тому подобное. Никто никому не доверял, и все всё время боялись. Знакомо?

— Ну да, вроде того. Только мне сейчас нужно идти.

Звон ключей Дивона отвлекает её от труб. Серебряный пирсинг в брови ловит лунный свет и отбрасывает его назад.

— Холодно, и мне тоже надо внутрь, — вздыхает она. — Было приятно поговорить, Дигби.

Дивон так голоден, что чувствует слабость. Весь подъезд пахнет отбивными. Ещё один ужин миссис Рого, судя по всему, остался без гостей. Её рождественская музыка снова в полную силу. На этот раз — Розмари Клуни.

Мистер Тиббс запрыгивает на кухонный стол и наблюдает, как Дивон стоит в свете открытого холодильника, уставившись на почти пустые полки. Он закрывает дверцу, потом проверяет морозилку. Оттуда выпадает небольшая замороженная пицца. Он ловит коробку, закрывает морозилку и шаркает к микроволновке. Пока пицца готовится, он гладит мистера Тиббса, который ходит туда-сюда вдоль края стола, вздёргивая крупчатое к руке Дивона, когда та скользит с шеи по спине к хвосту. Но для лампы у кресла в другой комнате квартира остаётся тёмной. Дивон так хочет — по какой-то причине он чувствует себя комфортнее при слабом освещении.

— Денёк выдался, — говорит он коту. Мистер Тиббс садится и ждёт подробностей. — Бри потрясающая. Она красивая, умная и действительно добрая. Но не приторно — по-настоящему. Тебе бы она понравилась, дружище. — Он чешет голову, задаётся вопросом, увидит ли он Бри снова. В конце концов, у него всё ещё есть её книга — мог бы использовать её как повод снова связаться, может, даже пошутить насчёт всей этой ситуации. Но он уверен: она никогда не будет воспринимать его иначе как друга. — Она могла бы выбрать любого мужчину, какого захочет, — какого чёрта ей выбирать меня?

Микроволновка отвечает раздражающим сигналом. Пицца готова.

— Дело в том, Тиббс, что я не могу перестать о ней думать.

Дивон открывает микроволновку, вытаскивает пиццу и кладёт на стойку. Запах лучше внешнего вида. Желудок урчит и ворчит в предвкушении, но эти звуки останавливают его как вкопанного. Он переоделся в домашнее — спортивные штаны и толстовку. Даже в мешковатой одежде живот заметен — висит, как огромная опухоль. Он медленно задирает рубашку и смотрит вниз. Растяжки рассекают кожу, как порезы, оставляя шрамы. Другой рукой он подхватывает складку снизу, поднимает её и отпускает — наблюдает, как она упруго возвращается на место и колышется, как желатин. Он осторожно оттягивает резинку спортивных штанов и понимает: без эрекции своего полового члена он увидеть не сможет. Отпускает штаны, потом изворачивает шею, чтобы взглянуть через плечо на собственную заднюю часть. Бесформенная и рыхлая. В детстве и в молодости он не был полным — так когда же произошло это разительное превращение? Точно ведь не за одну ночь. Оно подкрадывалось незаметно — постепенный процесс, начавшийся внутри, в местах, которые он не мог увидеть, услышать или почувствовать; и к тому времени, когда он понял, что происходит, оно уже настигло его и превратило во что-то другое по сравнению с тем, чем он был прежде. Как смерть , думает он.

Он вспоминает каждое оскорбление, которое бросил ему бывший Бри. Тот не назвал его уродливым, низким, тупым или даже лысым. Он назвал его жирным. Будто это определяло, кем он был, — не то, как он выглядит. Жиртрест… жирный боров…

Дивон бросает пиццу на кухонный стол.

— Здесь пепперони, — говорит он мистеру Тиббсу. — Угощайся.

Пока кот набрасывается на еду, Дивон хватает пиво, потом берёт «Мифических существ в смертном мире» и листает её, бредя в кресло. Садится, отпивает пиво и продолжает просматривать разные статьи в книге.

Вот та, которую нужно прочитать:

~СИРЕНЫ~

Считается, что впервые упомянутые в «Одиссее», эти существа, которых порой называют нимфами, а иной раз — демонами, прославились своей неземной красотой и чарующей песней. Пение сирен так обольстительно, что нередко заманивает моряков к скалистым берегам, где те терпят кораблекрушение и тонут. Чтобы избежать этого, Улисс однажды велел своей команде залепить уши пчелиным воском. Соблазнительницы, обладающие глубокими знаниями тайн и загадок жизни, сирены используют красоту вместо насилия, чтобы уничтожать тех, кто безвольно тянется к ним. Около 1400 года в Европе якобы на короткое время была поймана сирена. Поразительно привлекательная, она выглядела как человек, но таковой не являлась — она могла жить и в воде, и на суше. Сирены бессмертны — за исключением тех редких случаев, когда мужчина не подпадает под их чары. Когда это происходит, сирена бросается в море как способ спастись, но мгновенно превращается в камень.

Ему вспоминаются смутные кошмары… вспышки покрытого туманом океана…

Внезапный позыв помочиться поднимает Дивона с кресла. Проходя мимо кухонного стола, он замечает, как мистер Тиббс отрывается от остатков пиццы и благодарно мяукает — на усах жир и сыр.

Не потрудившись включить свет в ванной, Дивон встаёт над унитазом и мочится — слушает, как струя плещет в воду и отзывается эхом в кафельных стенах и полу. Короткий приступ головокружения приходит и уходит. На пустой желудок пиво ударяет прямо в голову. Вздыхая, он поворачивается и смотрит в левое окно. Прямо напротив, через узкое пространство между домами, — квартира Никки. Только одно окно выходит в его ванную, и за все годы их соседства, кроме особенно жарких и влажных летних ночей, он не может вспомнить, чтобы жалюзи на нём были чем-то иным, как не опущенными.

До этой ночи.

Хотя в её квартире горит свет, он почти ничего не различает, кроме пыльного комода и шкафа без дверцы. Тень движется по стене, пока он заканчивает мочиться. Он встряхивается, поправляет спортивные штаны и стоит в темноте, наблюдая, как тень медленно движется к окну.

Никки появляется в проёме с охапкой стирки в руках и бросает её на комод. Её голова ритмично покачивается — слушает музыку.

Дивон не спускает воду. Не двигается. Едва дышит, боясь — пусть и нелогично — что она каким-то образом услышит его сквозь здания и открытое пространство, сквозь ночь.

Наблюдение за тем, как соседка раскладывает по ящикам бельё, переносит его в Нью-Йорк — во все те давние годы.

Прямо напротив студии на втором этаже, которую они снимали с Лизой, стоял большой жилой дом, и вскоре после того, как они въехали, он начал замечать в одной из квартир женщину. Она была каким-то специалистом. Всегда хорошо одетая, работала по стандартному графику: уходила около восьми тридцати утра и возвращалась около пяти тридцати. Дивон был уверен, что у него нет ни лascivious [любострастного] умысла на эту женщину, ни какого-либо особого интереса к ней — он был безумно влюблён в Лизу. Но в том, чтобы наблюдать, как эта молодая женщина приходит и уходит, и размышлять о том, кто она и что из себя представляет её жизнь, было что-то завораживающее. Несколько раз он видел, как она возвращается с работы, быстро переодевается и снова выходит. Его часто занимал вопрос: почему она всегда одна? Она была весьма привлекательна, и всё же он никогда не видел её ни с кем — словно квартира была для неё отдельным, частным местом, отгороженным от остального мира. Иногда он пытался представить, что с ней стало. У них сложились странные отношения своего рода — она так и не узнала о его существовании. Она никогда не знала, что он есть, — и всё же он порой думает о ней по сей день. Сейчас ей за сорок. Живёт ли она ещё в том доме? По-прежнему одна? Жива ли она вообще?

Наблюдая за Никки, раскладывающей одежду, он думает о том, сколь многое происходит незамеченным. Кто знает — может, кто-то наблюдает и за ним в эту самую минуту, задаваясь теми же вопросами.

Другое воспоминание настигает его. Как-то несколько лет назад Уилма пригласила его на завтрак. Он опоздал из-за поручений и зашёл в телефонную будку позвонить ей — предупредить, что скоро будет. Стоя и ожидая ответа на другом конце провода, он поймал взгляд мужчины, проходившего мимо по улице. Дивон никогда прежде не видел этого человека и больше никогда не увидит, — но он сохранял зрительный контакт с ним, пока тот не исчез в толпе ближе к концу квартала. Было что-то в этом мужчине — что-то в его глазах, возможно грусть, — чего Дивон никогда не забывал. До сих пор он не знает, почему чувствовал потребность отвечать на взгляд незнакомца, — но казалось, что в тот момент это было правильным. Казалось, что это необходимо. Для них обоих. Эта странная краткая связь — вот она, и нет её. Была ли она значимой? Или просто случайностью, совершенно лишённой смысла? Или это был знак, ещё один фрагмент затейливой мозаики, охватывающей всю его жизнь, тщательно намеченный заблаговременно более великими и могущественными силами, которым суждено складываться постепенно со временем — никогда не вполне обретая смысл, пока мозаика не будет завершена?

Даже нынешний вечер был любопытен. Почему именно в эту ночь они с Никки провели свой самый долгий разговор? И почему в эту зиму жалюзи на той комнате подняты впервые — за три-четыре года, что она там живёт? Всё это может быть совпадением, а может — ещё одними знаками?

— Знаки, — шепчет он. — Знаки чего?

Никки погружает руку в глубь стопки стирки и вытаскивает то, что, кажется, является каким-то нижним бельём — комбинацией или чем-то похожим. Потянув его из стопки, Дивон замечает странное пятно на иначе шёлковисто-белой ткани. Она подносит одежду к свету, осматривая её между делом — будто проверяя на наличие ворса. Нижняя половина пропитана чем-то похожим на кровь.