Отмеченные издателем разночтения в рукописях показывают, что эти стихи сначала были обращены к императору Льву VI, а позднее несколько дополнены и адресованы его сыну Константину — судя по стк. 208–209, еще при жизни самого Льва.[94] Константин в то время был еще слишком мал, чтобы читать подобные сочинения, так что Хиросфакт просто надеялся, адресовав стихотворение сыну, через этот подарок смягчить отца и получить возможность вернуться из ссылки, на что намекает в стк. 203–211. Поскольку Константин назван в поэме августом (стк. 1) и «славой Синклита» (стк. 137), окончательный вариант произведения следует датировать временем между 15 мая 908 г. (коронация Константина соправителем отца) и 11 мая 912 г. (смерть Льва VI).
На горячих источниках в Пифиях[95] император Юстиниан Великий построил бани, которые считались целебными и использовались еще в античности. Банный комплекс на этом месте существует и сейчас; у источников сохранились остатки дворца, построенного Юстинианом рядом с банями.[96]
Хиросфакт написал стихотворение по просьбе императора, который хотел узнать, откуда берутся горячие источники (стк. 1–7). Видимо, император Лев действительно высказывал такую просьбу в то время, когда Хиросфакт еще не попал в немилость, и именно тогда появился первоначальный вариант сочинения. Оно претендует на естественнонаучное объяснение природного явления, и сначала Лев действительно рассказывает о предполагаемой связи горячих источников с залежами серы и с вулканической деятельностью (стк. 8–60). Однако дальше он начинает, что называется, валить всё в кучу: говорит о разных других источниках и водоемах, какие бывают на свете, с целебными и другими любопытными свойствами, в том числе явно баснословными и мифологическими (стк. 61–147). Потом Лев внезапно начинает рассказывать уже не о воде, а о скалах, пещерах и камнях, которые извергают огонь (стк. 148–169). Поначалу он время от времени добавляет к своему рассказу словечки «говорят», «утверждают», «болтают», — но в целом, похоже, в самом деле верит в побасенки, которые передает. К сожалению, при этом он не дает никаких привязок к местности и выражается очень неопределенно: «где-то» есть такой-то источник, «есть, говорят» такая-то вода, «каком-то месте» есть такой-то водоем и т. п., — в большинстве случаев затруднительно понять, о чем конкретно речь. Разумеется, перед нами собрание сведений, которые Лев почерпнул из книг. Правда, он утверждает, что не все изложенные им познания — книжные, но кое-что он постиг сам на опыте (стк. 191–193). Но, судя по туманности изложения и мифологичности многих сведений, сам Хиросфакт почти ничего из этого не видел и не проверял — скорее всего, это даже и не приходило ему в голову.
Завершается поэма благочестивым рассуждением о том, что явления природы бесчисленны и все они устроены Богом, чтобы мудрые, видя это, дивились и почитали Творца, который «несет космос и всё живое / в круговращении премудром / и промышляет справедливо» (стк. 170–190). Особенно интересен призыв представлять Бога «сердцем, не формируя никакого образа (µηδὲν εἶδος)», чтобы избежать ошибки (стк. 179–181), ведь Он — «Дух непостижимый», «невыразимый» и «воспринимается духом» (стк. 182, 187). С одной стороны, аскетический запрет на представление в каком-либо виде Бога, особенно во время сердечной молитвы, вполне традиционен: например, св. Иоанн Лествичник призывает «заключать мысль в слова молитвы» и не принимать на молитве «никакого чувственного представления, чтобы не впасть в исступление».[97] С другой стороны, после торжества иконопочитания подобный призыв никак не представлять себе образа Бога, должен был отдавать иконоборчеством, — однако Льва Хиросфакта это, как видно, не смущало. Склонность к апофатике в духе Ареопагитик в самом деле была свойственна его богословским взглядам: в поэме Тысячестишное богословие тоже встречаются, как мы увидим, похожие «иконоборческие» мотивы и настойчивые увещания не представлять себе Бога в каком-либо земном виде.
В самых последних строках стихотворения Хиросфакт призывает императора протянуть руку помощи тем, кто «пострадал от обмана» и «подвергся бедствиям от зависти», — очевидно, имея в виду себя.