Из пяти сохранившихся эпиграмм, вышедших из-под пера Льва, четыре — надгробные, а одна посвящена иконе Богоматери.
Хиросфакт, скорее всего, сам учился у Льва Философа и в любом случае должен был знать его лично. В коротенькой надгробной эпиграмме наиболее интересно словоупотребление в первых двух строчках. В выражении «высь умозрения (θεωρίας ὕψωµα)» можно обратить внимание, что слово ὕψωµα, помимо значения «высота, вышина», имеет астрономическое значение «восхождение» — вероятный намек на астрологические интересы Философа. Что касается слова θεωρία, то оно многозначно и у церковных авторов обычно обозначает «созерцание» (Бога); однако здесь, как кажется, имеется в виду скорее значение «умозрение, размышление» или «учение» (научное, откуда пошло современное слово «теория»). Возможно, Хиросфакт играет смыслами, представляя своего учителя как своего рода святого от науки. В выражении «широта речей» выбор слова πλάτος для обозначения обширности может содержать намек на Платона, чье имя является производным от него. Известно, что Лев Философ читал, переписывал и исправлял тексты Платона и интересовался неоплатонизмом.[98]
Эпитафия написана в начале 870-х, по-видимому, до 877 г. — промежуток времени, на который приходится кончила Льва Философа.[99]
Другой великий современник Льва Хиросфакта умер, как считается, 6 февраля 893 г.;[100] к этому времени, вероятно, относится и эпиграмма.
Эпитафия начинается с восклицания: «Кто за ничто счел щедрые дары природы, / высокомерие кто крайним вздором счел?» Это могло быть написано в пику врагам патриарха, чьи воззрения отражены в Житии св. Игнатия Константинопольского, где говорится, что Фотий происходил из знатного рода, изучил все науки так, что «превосходил всех современников и мог соперничать с древними»; «всё соединилось в нем: природная склонность, усердие, богатство, благодаря которому и все книги стекались к нему, а более всего — любовь к славе, из-за чего он не спал ночами, терпеливо проводя свободное время за чтением», изучал и церковные книги, но в результате «впал в заблуждение неведения, весьма недостойное его мудрости, ведь он не избрал пути смиренномудрия, через которое подается великая благодать Божия и утверждается истинная мудрость», — не избрал пути послушания, смирения и бесстрастия, но «утвердил свое сердцем и ум на гнилом основании и на песке мирской мудрости, на бахвальстве разумом, не воспитанным согласно Христу».[101]
«С младенчества простившись со всем худшим, / кто возлюбил чужих больше родных?» — продолжает Хиросфакт. Возможно, это намек на то, что у Фотия не было собственной семьи, но ее заменил ему ученый кружок, где он любил проводить время с учениками, о чем сам писал в послании к папе Николаю в 861 г.: «Когда я был дома, милое удовольствие услад облекало меня, видевшего труд учащихся, усердие вопрошающих, упражнение собеседников, через которые разум настраивается так, чтобы не слишком легко сбивались с пути те, кто изощряет рассудок изучением математики, исследует истину логическими приемами, а божественными Писаниями направляет ум к благочестию, что и есть плод всех других трудов. Ибо таков был сонм моего дома».[102]
Лев хвалит Фотия за милосердие, отдачу всего себя Богу и стремление к созерцанию. Он упоминает «высоту познания и широту речей» патриарха, употребляя те же слова, что в надгробной эпиграмме Льву Философу (ὕψωµα и λόγων πλάτος), — возможно, Хиросфакт сделал это нарочно, желая подчеркнуть их равнозначность как ученых.
Противники Фотия, разумеется, не считали его святым, поэтому стоит обратить внимание на заголовок эпитафии: На патриарха Фотия, который во святых. Очевидно, что Хиросфакт и/или те, кто потом переписывал его эпиграммы, стремились подчеркнуть святость Фотия.[103]
Патриарх Стефан был братом императора Льва VI — родным, если оба они были сыновьями Михаила III, а не Василия I, или сводным, если они рождены от разных отцов.[104] Василий отправил Стефана по духовной стезе еще в детстве. Лев, после воцарения изгнав св. Фотия с кафедры, сделал патриархом брата — в 886 г., в неприлично молодом возрасте: Стефану тогда было всего 19 лет, однако он уже был диаконом и патриаршим синкеллом. Его рукоположение должно было выглядеть скандальным, поскольку по церковным канонам минимальный возраст для священнического рукоположения — 30 лет, а для епископского — 35.[105] Можно вспомнить, что в начале того же века, в 815 г., императору Льву V не удалось сделать патриархом Иоанна Грамматика, поскольку синклитики воспротивились этому, указав, что Иоанн слишком молод и это выглядит неприлично.[106] Однако при рукоположении Стефана смущение в церковных кругах вызвало, как ни странно, совсем другое — факт, что он был посвящен в диаконы низложенным к тому времени Фотием, с патриаршеством которого многие сторонники покойного патриарха Игнатия так и не примирились. За разрешением данного затруднения даже послали письма к папе Римскому, что, впрочем, ни к чему хорошему не привело, а лишь спровоцировало очередные недоумения. В конце концов в Византии Стефана признали практически все. В качестве патриарха он был совершенно пассивен, вместо него церковными делами занимался Лев VI, в том числе издавал новеллы, касавшиеся Церкви.[107] Патриархом Стефан был недолго, умер уже в 893 г. и даже был причтен к лику святых (память 17 мая по юлианскому календарю).
Судя по стк. 11–13 эпиграммы, она написана Хиросфактом сразу после смерти патриарха, т. е. в последней трети мая 893 г. Лев хвалит патриарха за смирение и милосердие, умеренность в речах и неосуждение, а также знание Священного Писания. В стк. 6 говорится, что Стефан «жизненные силы укротил, умертвив их», — по всей видимости, намек на раннюю смерть патриарха вследствие подвижничества: по свидетельству автора Жития св. Василия Нового, Стефан был очень благочестив и, чтобы унять «жар плоти», который его сильно беспокоил вследствие молодости, принимал какие-то лекарства, чем расстроил себе желудок и в результате умер.[108] Хиросфакт помещает усопшего в «хороводы спасенных».
{Стих. 10, с. 111}
Митрофан был архиепископом Смирны в 857–880 гг.[109] В конфликте между патриархами Игнатием и Фотием Митрофан занимал резко антифотианскую позицию и с Фотием так и не примирился, хотя, вероятно, вернулся в Церковь после того, как патриархом стал Стефан. Является автором агиографических, экзегетических и гимнографических сочинений; в частности, его перу принадлежат каноны Св. Троице на восемь гласов Октоиха, читаемые на воскресной полунощнице. Митрофан умер в октябре 912 г.; по-видимому, этим временем следует датировать и данную эпиграмму.
Лев хвалит Митрофана за кротость, «благочестивый нрав и смиренное сердце», непорочность «и языком, и деятельностью», называет его «бездонным морем слов и исследований», «наставником в сокровеннейшей молитве», исполненным «света высшего и красоты мудрости». Надо заметить, что эта эпиграмма превышает по объему эпитафии в честь патриархов Фотия и Стефана, и звучит более задушевно. Как кажется, Митрофан вызывал у Льва искреннее восхищение; возможно, они были лично близко знакомы и даже общались на духовные темы.
В последних двух строках эпиграммы Лев говорит, что никто и ничто не угасит память о Митрофане, «пока небо не пострадает от чего-либо». Это, конечно, надо понимать как «никогда», однако интересно, подразумевается ли тут под небом вечное царство небесное или небесные светила, которые считали вечными античные философы, но не считали таковыми христиане. Сам Хиросфакт отрицает вечность светил в своей богословской поэме,[110] однако в ней он отрицает и влияние звезд на людей, тогда как в Стих. 4, напротив, говорит об этом влиянии как «неотвратимом».[111] Впрочем, в последнем случае Лев вполне мог сочетать то и другое, ведь в Богосл. он говорит о том, что звезды не влияют на поведение людей, а в Стих. 4 речь идет, скорее, о судьбе как о совокупности независящих от человека внешних событий. Как бы то ни было, Хиросфакт явно балансирует на тонком лезвии в попытках сочетать христианское благочестие с эллинской ученостью — участь большинства образованных людей в средневековую эпоху.
Коротенькая эпиграмма догматического содержания говорит о Христе как едином от Троицы, вечном Боге-Слове и одновременно земном человеке, состоящем из двух естеств, чей «составной образ», то есть из божества и человечества, объясняется Его рождением от Девы Марии.[112] Возможно, Лев написал эту эпиграмму в конце жизни, живя в Студийском монастыре — главном оплоте иконопочитания в период второго иконоборчества и позже. Впрочем, разумеется, Хиросфакт мог написать ее и раньше.