Я знаю, величайший владыка, август, священный, символически наименованный,[1297] победитель, коему посвящают трофеи, сколь напрасно некоторые будут порицать меня, присовокупляя приписывая и такое высказывание: «Мудрец не имеет врагов»! А я твердо знаю и то, что, когда я сейчас двигаю стилем,[1298] многие кивают на меня головой. И что они при этом вопят? — Что нужно не выступать со встречным обвинением и молчать не только о постыдных делах злодеев, но и удерживаться от речей, считающихся непристойными для говорящего. Но как раз в данном случае это невозможно, это несправедливо! Почему? Потому что это они начали с неправедных речей, потому что это они отвергли возложенное на них посольство всеми возможными способами, хотя по великодушию я и медлил сказать о том.

Таков был среди ложно обвинявших меня слуг любезный и могущественный евнух,[1299] любезный евнух, отвратительно показавший себя во время посольства — и по причине глупости, и по причине противоестественного разврата,[1300] — который, поступая дурно, добился того, что во время переговоров его не слушали, а в постели любили. Таков был милый арабам тот, кто некогда явился таковым и для иверов,[1301] как гласят слухи, и все (этому) верят. Таков, увы, этот рожденный как бы от двух женщин[1302] и поэтому, увы, женоподобный; и чтобы закончить, таков этот дурной во всем, но кое в чем показавшийся прекрасным для наиболее гнусных из варваров! Ведь, как говорят, женщины — самое прекрасное в жизни для наиболее распутных мужчин.

Таковы же и слуги этого (евнуха), помощники в постыдных удовольствиях, негодяи, мерзавцы, ничего не понимающие в посольствах, ничего не читавшие и не слышавшие. Ибо откуда, когда и где (могли узнать о том) эти скотоподобные тупые людишки, эти обработанные <123> молотком статуэтки,[1303] Корибы и Коккилионы,[1304] эти люди из кожи и камня, из глины и дуба, эти разевающие рот тупицы, двухфитильные светильники, брызжущие пеной, эти кипрские быки,[1305] неуязвимые шкуры, это обезумевшее, сопливое дурачьё, эти двуногие бараны, блеющие животные, скоты, не имеющие здравого ума — и по природе, и вследствие ненасытности, и по причине неопытности, и из-за слепой страсти к наживе? Увы, таков был — скажу о нем снова — и сам (этот евнух), и окружающие его, из зависти всеми бывшими в их распоряжении (способами) препятствовавшие моему посольству и ни в чем не преуспевшие благодаря моему труду и усилиям, — люди, которые ложно приписали себе мои доблестные деяния, но хитростью возложили на меня вину за собственные злодейства и пустую болтовню, подвигли моих старых врагов и новоявленных недоброжелательных родственников содействовать им в порицаниях и предложили в письме моему сотруднику по посольству написать против меня ложь еще до моего возвращения с чужбины. И они, увы, чуть было не остались незамеченными, что причиняет мне больше страдания, чем обвинение. Что они дерзнули, о горе, говорить обо мне?! Это как если бы некий Сарданапал[1306] с бранью вспоминал о деяниях Геракла,[1307] а какой-нибудь Эврибат[1308] — о (деяниях) Радаманта,[1309] или Фринонд[1310] — о (деяниях) Персея,[1311] или Сафон[1312] — о (деяниях) Паламеда,[1313] или Ферсит[1314] — о (деяниях) Тесея,[1315] или Кориб[1316] — о (деяниях) Ахилла,[1317] или Ир — о (деяниях) Одиссея.[1318]

Таков был — да воздвигну я вновь и вновь, словно на колонне,[1319] воспоминание о нем — тот, кто усерден во всяком зле, <125> и пусть его, по этой причине уже мертвого, не примет земля, Господи! Поскольку его, не открывшего преступление, содеянное им против меня, отцы в Селевкии[1320] приняли, но, когда он принес дары за свои грехи, они, прекрасно поступая, предали его самого анафеме.[1321] Да, пусть не принимает его, как я сказал, мать, принимающая всех, кормилица и гроб (всех) — земля! Ведь он никогда бы не остановился в своем коварстве, даже если бы предвидел, что его поразит гром от Бога. Поскольку он умер, то и сам он, я знаю, понесет в аду наказание, и слуг своих — а лучше сказать, прислужников своих мерзостей — сделал достойными справедливо подвергнуться таким мучениям, что они не услышат и громыхания самого неба. До такого дошли они бесчинства, глупости, безрассудства, бесстыдства, наглости, лжи и алчности! — Или я, пораженный их злодействами, уже не должен и говорить ничего? Однако в какой момент, в какое время, тот или иной день или час за целые два года посольства за границей я прекращал разглашать и пресекать их постыдные дела и бесчинства, а также великий позор, который они навлекли на Империю ромеев? Но истинна пословица, что «застарелое зло неисцельно».[1322]

Вот каковы эти (люди) поступающие подобно каракатице, которая разливает чернила, чтобы, оставаясь незамеченной, схватить тех, кто на нее охотится. Кто же исполнил дело посла, хотя и окруженный такими людьми? Не я ли один, владыка? Кто по твоей молитве стал предметом удивления и благодаря ей заставил арабов восхищаться твоим царствованием, как ты можешь узнать от многих, даже если я имею обыкновение, как подобает, прославлять свои (достоинства) не словами, а делами? Кто убедил? Кто заключил письменное соглашение в таком большом собрании, со столь многочисленным народом и посреди столь великого царства? Разве мы сотворили что-то дурное тем, что сделали это в одиночку? Вовсе нет! Ведь я не говорю тогда, когда дела мои молчат, и не превозношу свои (достижения) поневоле, когда находятся другие, способные их умалить. Поскольку дела обстоят таким образом, почему я подвергся несчастьям, которые невозможно и высказать? Почему мое сердце сжимается, на меня находит гнев и сжирает мой ум, как конь — узду? По<127>чему меня волнует или, лучше сказать, сковывает такое горе, как это? Зачем, господин всех, вопиять об этом, почему, откуда, доколе? Почему мой мозг переворачивается от печали? Доколе солнце (дается) мне мерой? И до каких пор день у меня будет густо затенен, как у киммерийцев?[1323] До каких пор воздух будет петь погребальные песни в заключении вместе со мной, ведь и остаток моей жизни, как ты видишь, направляется ко гробу? Скажи же, о император не только властью, но и самой добродетелью, буду ли я повешен на несчастье, точно как на веревке? Повешен за что, хотел бы я знать! И где присущая тебе справедливость? Где твое сверхчеловеческое человеколюбие? Возврати нам самого себя, и я получу всё и послужу (тебе) во всем! Ибо кто может — чтобы мне похвалиться в Господе[1324] — оставаться таким стойким в посольском служении, кто будет бдеть над (такими) делами, кто отправится в посольство к язычникам и убедит их вернуться к честности?[1325] Вот всё, чем я богат, этим я обладаю в изобилии, всегда направляемый твоими молитвами и советами. Итак, повели — и я приду, прикажи — и я приду, я не отказываюсь положить душу за тебя и за государство![1326] Разве кто-нибудь другой сделает это? Вспомни о (твоих) письменных похвалах мне,[1327] вспомни о (моей) службе мистика[1328] у твоего отца, вспомни о моих четырех посольствах — и я непременно буду спасен! <129>