Поскольку, государь, моление аттической речью не переменило твой гнев на сострадание, то вот, пусть лира Давидовых песней смягчит твою душу для милости, и пусть сострадательные деяния Христа сломят твою суровость в отношении нас одних.[1230]

Но что именно из Давида? Доколе, господин,[1231] забудешь меня до конца? Доколе будешь отвращать лицо твое от меня? Доколе будут возноситься враги мои надо мной? Призри, услышь меня, господин![1232] Скорби сердца моего умножились. От нужд[1233] моих изведи меня! Воззри на смирение мое и на труд[1234] мой, посмотри на врагов моих, как они умножились и неправедной ненавистью возненавидели меня. Сохрани душу мою и избавь меня, да не постыжусь я, что надеялся после Бога на тебя![1235] Ибо никогда я не садился на совещании суетном и (никуда) не входил вместе с законопреступниками.[1236] Поэтому не отдавай меня моим притеснителям[1237] из-за врагов моих! Услышь глас моления моего[1238] и выведи меня из этой западни, которую они тайно поставили мне,[1239] и я возрадуюсь и возвеселюсь о милости твоей.[1240] Ибо уже изнемогла в нищете сила моя,[1241] уже кости мои сожжены как дрова.[1242] Почему? Потому что я чистосердечно был предан забвению, как мертвый, потому что я стал как разбитый сосуд.[1243] Но яви лицо твое, и я спасусь[1244] и среди сильного народа восхвалю тебя,[1245] владыка! Итак, вот речи Давида, возбуждающие сострадание ко мне.

Каковы же (речи) Христа, сына Давидова?[1246] Пора (о них) упомянуть. Будь человеколюбив, как Он! Ведь Он ни мытаря не от<111>верг,[1247] ни блудного (сына),[1248] ни Закхея,[1249] ни сотника,[1250] ни Петра во время морского волнения,[1251] ни Малха среди мечей,[1252] ни хананеянку из язычников,[1253] ни самарянку-распутницу,[1254] ни сораспятого (с Ним) разбойника,[1255] ни Лонгина-убийцу,[1256] ни блудницу, преисполненную распутства.[1257] Не медли же с милостью, будучи и показываясь (на деле) добрым учеником Христовым! Ведь всякий недолговечный (человек) мимолетен, даже юность падает мертвой на землю, а старость быстрее всего. Зачем сжигаешь ты человека, которого немного спустя не будет на свете? О, не лишай ни себя самого благости, ни меня — веселья в радости! Ведь ни источник не говорит «не пей», ни цветок — «не нюхай», ни плоды — «не бери». Деревья принимают птиц, морские травы[1258] — рыб, скалы — зайцев, норы — змей,[1259] а человеколюбивейшие из императоров — изгнанников. Я же стремлюсь к тебе, и что удивительного? Ведь не быть же мне единственному (из всех) лишенным любви к прекрасному! Ибо прекрасное влечет меня как предмет желаний, (добрый) нрав — как вещь благоразумная, красноречие — как вещь блистательная. Итак, да не раздражается твоя природная безмятежность на мою старость, да не развенчается предо мной твое милосердие! Если же нет, то я скоро умру. Так чтó (из этого) для тебя важно и будет достойнее для твоей царственности? <113>