Освобождает меня от страха, вместе с твоей справедливостью, владыка, и то, что ты поддерживаешь откровенность — и поддерживаешь по примеру Маркиана и Марка,[1183] как я могу здраво судить, наученный этому опытом. Что я хочу этим сказать, о священная глава всего общества?
Я верил — начну с этого, — что, как говорят, «молчание — дар безопасный».[1184] Я верил (так), увы, безумный, по причине древности обычая, будучи чист от всякой зависти. Вследствие чего, храня молчание об истинном положении дел, я был побежден измышляющими ложь и, из великодушия или, лучше сказать, по глупости не пожелав действовать прежде моих врагов, я почти потерпел поражение от упредивших (меня) врагов, врагов трижалких в своем злодействе против меня и издавна трудящихся понапрасну[1185] над обвинениями в коварстве, врагов, которые всегда по отношению ко мне неослабно мрачны и неулыбчивы, постоянно по-бычьи глядят исподлобья, расставляют <101> сизифовы ловушки,[1186] лживо нашептывают и болтают без умолку в уши многих, чтобы хитростью[1187] пустить молву повсюду.
Таким вот образом — повторю, — медля говорить, вместо того чтобы остаться без забот и не тревожить твое владычество, я впал во множество забот и тревог; но не до конца (пребудут) справедливость предваривших (меня) и осуждение правдоподобно обвиняемого! Если бы я не снял с себя, приводя разъяснения или клятвенно отрицая, большинство таковых обвинений и пустых поношений, то это стало бы с моей стороны добровольным желанием быть побитым камнями, ведь я не сознаю за собой какого-либо зла — свидетель мне моя совесть, а вместе с ней и Богоматерь-Градохранительница.[1188]
Настолько, по пословице, «ослабела повсюду благожелательность»,[1189] настолько злодейство стало дерзким, что из-за этого я, старик[1190] — увы! — осужден на ссылку — старик, немощный для езды верхом, немощный — о горе! — для Петры,[1191] высокогорной, соответствующей своему имени[1192] и суровой; изнемогший от пути, возраста[1193] и размышления о посольствах — и эта (крепость,) поистине соответствующая названию, далекая и чудовищная, «со скалистоверхими кручами», как говорит Еврипид,[1194] несущая гибель и ко аду ведущая, лишившая меня всех псалмопений[1195] и (церковных) праздников, неприятная и даже для птиц страшная, которую окружают пропасти, которую оцепляют горные хребты, и одни обрывисты, а другие изобилуют пропастями, где даже на умеющих прыгать животных совершенно не охотятся из-за труднодоступности этого (места)! И вот еще что: я боюсь ее и (еле) сдерживаю дрожь, (ведь) дорога на ней, служащая для перевозки камней, узка и неприступна, окружена обрывистыми скалами и опасна, и еще прежде, чем с нее упадешь, одним своими видом наводит слабость на смотрящего. Вот эту-то Петру и предназначили для меня враги, владеющие полями у ее подножия, чтобы уязвить меня еще и этим, — Петру наведшую на мое лицо желтизну, совершенно лишившую меня способности видеть и слышать.
Да пропадут же пропадом проклятые лживые обвинители! Да увижу я их публично приговоренными, о господин всех, к смерти от палачей, этих проклятых <103> навеки, «говорящих по-критски», по пословице,[1196] более жестоких, чем клеветники тельхины,[1197] ко всем расположенных злобно и враждебно, никогда не благожелательных в своем образе действий, ужасных в своих исследованиях[1198] и болтающих о несуществующем, лишенные рассудка и обезумевшие, нуждающиеся в чемерице,[1199] причем не обычной, а из Фокиды.[1200] Пусть погибнут — да, господин! — и пропадут вместе со своими удочками с приманками и немыслимыми соблазнами те, кто предназначил для меня ту Петру, поскольку их замысел суровее камня![1201] Ибо я не (имею) добродетели Стефана,[1202] чтобы говорить противоположное.
Хочешь ли, скажу остальное? Но смотри, как бы тебе не испытать душевных страданий! (Сказать ли) о стражниках, набранных для Петры взамен (прежних), из коих одни цедят злобу подобно разводящим диких зверей, а другие лишены чувств от гнева? И одни (из них) безудержны подобно скорпионам, а другие скоры не бесстыдные взоры; одни гораздо более скифы, чем северные варвары,[1203] а другие, не считая нужным намастить себя добротой, насмехаются над моим гневом и превращают в игрушку горе. Я обхожу молчанием то, что они непрерывно вертятся вокруг меня и что со мной обходятся хуже, чем с любыми бедняками, и делают со мной всё, что им угодно, разве что я избавлен от пощечин и кулачных ударов. Я обхожу молчанием невозможность помыться, подстилку (вместо кровати), жажду хотя бы даже кислого и дурного вина,[1204] алчбу хотя бы простых ячменных лепешек и, наконец, скудость и эту полностью ограниченную и поистине мучительную жизнь, в которой положение мое безвыходно и при которой прекрасней было бы исчезнуть во аде, чем испытывать ежедневно невидимую смерть.
О, судьба или, скорее, грех, определивший мне такую участь! Как скажу о лишении родных, друзей, слуг — увы, увы! — и самой супруги моей, <105> страдающей эпилепсией, (женщины) не презренной, которую я привел не из безвестного (рода), от чьих страданий в болезни я, ухаживая за ней уже целых шесть лет, страдаю, как (сострадала больному) Оресту его сестра[1205] или Кассандре — ее мать Гекуба и отец Приам![1206] К чему говорить о еще более тяжком для слышания — я имею в виду похищение моих исследований? О, мудрость, и речи, и государственные законы! Ибо настала пора — пора, достойная горьких слез — оплакать мое положение.
Повелеваешь ли ты мне сказать что-нибудь о твоих делах, всеми восхваляемых? Самодержец август, ты причислен к великим императорам, к мудрецам, к вызывающим удивление, к способным переносить невольные ошибки своих подданных. Так почему же, каким образом, о справедливейший, ты ко мне одному оказался справедливее (самой) справедливости, прямее и точнее, чем линейка,[1207] ничего не оставив на рассмотрение тамошнего судилища Божия? Из-за (злых) языков? Но ты знаешь, как «изменчив язык смертных людей», согласно поэту.[1208] Из-за завистников ли? Однако ты усвоил, что «зависть лишает счастья», согласно трагику.[1209] Или из-за ненавистников? Но ты поешь во время всенощного бдения, что есть и «несправедливая ненависть»,[1210] согласно псалмопевцу.[1211] Или из-за (моего) зятя,[1212] который недавно женился, а потому жаден до богатства и мое отсутствие по посольским делам и нынешнюю ссылку неправедно считает собственной выгодой? Подумай об отцеубийце Авессаломе,[1213] чтобы мне не говорить о братьях, (пошедших) против брата, и о зависти,[1214] о проказе и о трудном исцелении![1215] Или из-за (моих) рабов? Не слышал ли ты об Иеровоаме, восставшем на своего господина?[1216] Знаю, что слышал! Разве не читал ты Гермогена, говорящего: «Ведь по природе раб — враг господам»?[1217] Я хорошо знаю, что ты, прочтя (эти слова), прекрасно их распознал. Что же? Ты, конечно, видишь, как ежедневно облагодетельствованные тобой твои рабы <107> восстают против твоего царства. Знаю, ты, глядя (на это, всё) понял. Итак, доколе же я буду из-за подобных (людей) изгнан с родины,[1218] лишен должности и даров, удален от твоего лицезрения? И Аристид был изгнан, но возвратился;[1219] и Ксенофонт, но был избавлен;[1220] и Фемистокл (отправился) в чужую страну, но удостоился высших почестей;[1221] и Демосфен, но причиной (тому была) зависть.[1222]
Прими же и ты, самодержец, прими и выслушай благосклонно мое моление, спаси и избавь от гибели, явись спасителем подобным заступнику из машины![1223] Да, спаси! Ведь благотворение не остается без награды от Бога. Или у тебя нет сострадания ко многим слезам, которые я столь часто проливаю? Разве не призывают тебя к состраданию ни мои нестриженные волосы,[1224] ни то, что я завшивел больше Каллисфена,[1225] ни то, что я иссох сильнее Зенона,[1226] ни то, что от неподвижности я страдаю водянкой подобно Филоктету,[1227] что остаюсь без денежных выплат столько лет? Будь человеколюбив, по побуждению твоей человеколюбивейшей души, и призови обратно всей душой призывающего (тебя) на помощь! Ибо и моря вновь успокаивается после шторма, и ливень приходит после засухи, и весна после зимы, и укрепление (тела) после болезни, и солнце являет сияние после тьмы и облачности, и, в конечном счете, после одних (вещей всегда) вновь приходят их противоположности. Да возвратимся и мы, изгнав мрак, павший на наше лицо! Да возвратимся же как ласточка весной, прекрасно, лучше свирели с кифарой, воспев в этом письме (тебя), о прекраснейший из справедливых императоров, любителей говорить и слушать!
Зачем я, рыдая, пишут это кровью и слезами? Моей любовью[1228] я называю (своего) владыку, а я (его) верный слуга, и верность спасет меня.[1229] Итак, эта (мысль) уже утешает и питает мое сердце, и все неприятности исчезнут, и воссияет мне день, и пройдут призраки вместе с тенями, и я буду спасен или (твоим) человеколюбием, или праведным судом. <109>