Лев Хиросфакт принадлежал к интеллектуальной элите Константинополя. Он, конечно, лично знал известных интеллектуалов той эпохи — круг ученых людей в те времена был узок, и все были знакомы со всеми. Как можно заключить из его сочинений, по мировоззрению и настроению он был ближе к кружку Льва Философа, где увлекались античной культурой, науками и платонизмом и где всё еще были распространены философские и богословские идеи, свойственные иконоборческим кругам предшествующего периода. С одной стороны, Хиросфакт был христианином достаточно традиционных взглядов, по крайней мере, внешне: ходил в церковь,[213] чтил святых и составлял в честь них похвальные слова и литургические песнопения, интересовался богословием и читал толкования отцов Церкви на библейские книги, постился,[214] почитал иконы. Однако в целом он был человеком вполне светским и, как видно, прежде всего, из поэмы Тысячестишное богословие, его религиозные взгляды местами сильно приближались к платонизму в ущерб православному сакраментальному мистицизму и, что называется, не страдали клерикализмом. Очевидно, именно это возбудило против него недовольство в церковных кругах, которое выразилось в двух дошедших до нас пасквилях — небольшом стихотворении Константина Родия На Льва Хиросфакта[215] и уже упоминавшемся сочинении Арефы Патрского Хиросфакт, или Чародеененавистник (Χοιροσφάκτης ἢ Μισογόης). Если из стихов Родия, полных отборной ругани, нельзя почерпнуть ничего толкового о делах и взглядах Льва, то из пасквиля Арефы, хотя тоже весьма грубого и истеричного, все-таки можно узнать некоторые факты — например, о литературной и церковной деятельности Хиросфакта или о том, что у него были сторонники среди столичных жителей.
В слове µισογόης («чародеененавистик») γόης может обозначать как колдуна и чародея, так и обманщика. П. Карлин-Хейтер перевела µισογόης как «the hater of trickery» — «ненавистник обмана», объясняя это тем, что Арефа «под γόης подразумевает обманщика, но также и языческого священнослужителя, лжесвященника и почти колдуна».[216] Μισογόης в самом деле можно было бы перевести как «обманоненавистник», поскольку Арефа обвиняет Льва не в том, что он занимался колдовством, а в том, что он обманывал и обольщал людей, притворялся, выдавал себя не за того, кто он есть на самом деле, и пытался увлечь верующих в нечестивое учение. Однако мне кажется, что здесь возможна аллюзия на Платона, который называл «чародеем» софиста. Именно благодаря Платону наименование «софист» приобрело отрицательный смысл: это человек, вводящий искателей подлинной мудрости в заблуждение — т. е., занимающийся как раз тем, в чем Арефа обвинял Хиросфакта, — он подобен «какому-то чародею»[217] (τῶν γοήτων ἐστί τις), «он принадлежит к людям, занятым забавой», «оттого-то его и надо считать каким-то чародеем и подражателем» (γόητα µεν δὴ καὶ µιµητὴν ἄρα θετέον αὐτόν τινα).[218] Здесь можно вспомнить, что софистом и колдуном называли иконопочитатели Иоанна Грамматика за его ученость и изворотливость в споре, которые он направил против православия.[219]
Схожесть обвинений, выдвинутых из церковных кругов против Иоанна и Льва, бросается в глаза. Патриарх Константинопольский Мефодий в каноне на Торжество православия, написанном в 843 г.,[220] обвиняет Иоанна в том, что он излагал «несвященные догматы и противозаконные учения», «извратил отцов догматы и апостольские учения, по-иному их написуя, по своему беззаконному богопочитанию».[221] Арефа Кесарийский заявляет, что Лев «спорит с божественными отцами», дерзает сравнивать себя с Григорием Богословом, «раздирает на части и отрывает куски» из святоотеческих писаний, составляет из них тексты и выдает их за собственные сочинения перед своими сторонниками, насмехается над отцами, говоря, что их жизнь и сочинения не принесли им пользы и теперь от них толку разве что, когда кто-то их сочинения использует для составления своих.[222] Мефодий радуется, что «уничтожены зловещания и прорицания христоборца» Иоанна.[223] Арефа сравнивает Хиросфакта и его сторонников с демонами, указывает, что им предписано молчать и не богословствовать в Церкви, и радуется, что Лев отстранен от государственных дел.[224] Мефодий говорит, что Иоанн «явился равным эллинам, чванясь их писаниями, которые гласы праведных раз навсегда справедливо сокрушили», и потому ему подобает называться не Иоанном, а «скорее Пифагором, Кроном или Аполлоном».[225] Арефа обвиняет Льва в безбожии и любви к эллинам[226] и говорит, что Хиросфакт, якобы, с рождения отрекся от христианской веры, «переучился и стал дивиться всему эллинскому»,[227] а под конец отправляет его в Аид вместе с философом Порфирием и императором Юлианом Отступником.[228] Арефа также сравнивает Льва с волхвами Ианнием и Иамврием, чьими именами в свое время иконопочитатели обзывали иконоборцев Иоанна Грамматика и епископа Силейского Антония.[229]
По словам Арефы, Лев только прикидывался благочестивым, чтобы удобнее «втянуть в собственную грязь» кого-нибудь из простецов.[230] Особенно возмущал Кесарийского архиепископа тот факт, что Лев, будучи мирянином, да еще увлеченным эллинизмом, дерзнул заниматься литературной деятельностью и даже проповедью на церковной ниве и богословствовать, «самонадеянно вторгся в святой храм» и покусился на то, что разрешено одним священнослужителям, но его, якобы, только «забавляет это неповиновение».[231] Вслед за ним, по словам Арефы, в церковь набежали какие-то приверженцы Льва, проповедуя «всё, что пришло в голову»; через единонравных себе Хиросфакт «напевал в уши благочестивых свой вздор» и «превратил храм в театр».[232] Вероятно, церковнослужителям деятельность Льва не нравилась давно, но, поскольку он был человеком влиятельным и родственником императора, они боялись нападать на него. Когда же Хиросфакт попал в немилость, Арефа воспользовался случаем, чтобы, наконец, обличить ненавистного «врага». Однако, тогда как Иоанн Грамматик был осужден за ересь и лишен сана, Лев за свое «безбожие» не претерпел ничего: несмотря на призывы Арефы извергнуть Хиросфакта из Церкви,[233] этого, как известно, сделано не было, — очередное свидетельство того, что в православном государстве мирянином быть выгоднее, чем клириком.[234]
И. Вассис отметил, что, судя по письмам сосланного Льва к императору, обвинения в «безбожии» и прочие наветы Арефы нисколько не обеспокоили Хиросфакта:[235] в самом деле, он оправдывался от клеветы, возведенной на него в связи с посольствам к арабам, и только. Однако, судя по всему, когда Лев писал свои послания василевсу, пасквиль Арефы еще не был создан или, по крайней мере, не был известен Хиросфакту. Возможно, Арефа, узнав, что Лев просит императора о милости, написал это произведение как раз с целью отвратить василевса от возвращения ссыльного — и, по-видимому, преуспел[236] или, по крайней мере, отодвинул помилование Хиросфакта на какое-то время. Относительно того, какие именно богословские сочинения Льва вызвали гнев Арефы, высказывались разные предположения: то ли это было Тысячестишное богословие, то ли какие-то труды Хиросфакта, до нас не дошедшие, то ли его толкования на Писание, многие из которых еще не изданы.[237]
Некоторые обвинения Арефы в самом деле наводят на мысль, что речь может идти о Богосл.: например, утверждения, что Хиросфакт писал о богословии, в том числе о Св. Троице, использовал сочинения отцов, выдавая их мысли за свои,[238] насмехался над эллинами и их учениями,[239] в то же время не показывая «ясной веры» и не почитая служителей Церкви.[240] В то же время другие обвинения не находят подтверждения в тексте поэмы: ведь Лев не уничижает там труды отцов Церкви, не «разглагольствует о домостроительстве Слова во плоти» и не отрицает ангелов.[241] Поэтому, видимо, Арефа критикует взгляды Льва, выраженные в каких-то других сочинениях. Если, как я предположила выше,[242] Хиросфакт написал Богосл. после возвращения из ссылки, в конце царствования Льва VI, то обвинения Арефы не оказали, судя по всему, особенного воздействия на его воззрения и на симпатии к неоплатонизму.[243]
На обвинения Арефы, что Хиросфакт упраздняет ангельское служение, обратил внимание Д. Краусмюллер, исследуя распространенное в Византии, в том числе в IX–X веках, и связанное с учением о посмертном «сне» души мнение, что являющиеся людям святые это на самом деле ангелы, изображающие их, или сама благодать Божия.[244] Говоря, что Хиросфакт недалеко ушел от «учителей анабиоза» поскольку «обращает в небытие дух и всякое умное служение окрест Бога»,[245] Арефа имеет в виду как раз учение о «сне» души. Это учение, имеющее сирийское происхождение, встречается у христианских авторов с IV века. Оно предполагало, что душа может осуществлять свою деятельность в мире только через тело, пользуясь его органами чувств, поэтому после смерти и до воскресения человеческие души лишены активности, пребывают как бы в анабиозе и не имеют представления о происходящем на земле; поэтому святые не могут являться людям на земле и вмешиваться в их дела. Хотя с учением об анабиозе душ велась активная полемика в VI веке, оно, тем не менее, не было соборно осуждено, и новый виток противостояния ему пришелся на эпоху иконоборчества, поскольку иконоборцы взяли его на вооружение в борьбе с культом мощей и икон святых.[246]
По замечанию Д. Краусмюллера, Лев Хиросфакт, если верить Арефе, «придерживался взгляда, что ангелы не являются отдельным классом существ». В Византии действительно имело распространение мнение, что ангельские явления суть на самом деле явления самого Бога (божественной благодати) в виде ангелов. С этим мнением велась полемика еще в конце VI века, как и с учением о посмертном «сне» души. Арефа, по-видимому, беспокоился по поводу такого взгляда на ангелов потому, что он, с его точки зрения, приводил к отрицанию возможности посмертного действия святых. Если учение об анабиозе душ вообще исключало подобную возможность, то полемизировавшие с этим учением высказывали разные мнения: одни настаивали на том, что святые являются и вмешиваются в земные дела самостоятельно, другие же предполагали, что, тогда как души грешников или обычных людей после смерти пребывают до воскресения в анабиозе, души святых переходят в чин бесплотных сил и даже становятся одной природы с ангелами, — в частности, об этом писал Никита Пафлагон, современник Арефы и Льва, в Похвальном слове св. Николаю утверждая, что в посмертной трансформации душ святых в ангелов «не сомневается никто из благочестивых». Поскольку же ангелы, согласно описанным в Библии историям о них, способны являться людям и действовать в земном мире, то к тому же должны быть способны и души святых. По-видимому, Арефа тоже придерживался этого мнения и рассматривал переход святых душ в ангельский чин как онтологическое изменение, именно поэтому его так возмущало предположение, что ангелы не имеют самостоятельного существования.[247]
Поскольку до нас не дошло сочинение Хиросфакта, на которое Арефа нападает в данном случае, трудно судить, как именно смотрел Лев на ангельские явления. Из Богосл. мы знаем, что он верил в существование ангельских чинов, однако отводил для их действия небесные сферы. Согласно Хиросфакту, «на землю с неба пришли» некогда падшие ангелы, т. е. демоны;[248] что же касается сохранивших свое достоинство ангелов, то место пребывания этих «умов» — «беззвездное небо и свет», где они воспевают Бога и наслаждаются Им.[249] Правда, Лев говорит, что ангелы руководят народами и пребывают в служении,[250] так что в поэме нет оснований для обвинений Арефы в полном упразднении ангельского служения. Возможно, в Богосл. Хиросфакт несколько скорректировал свои взгляды, а может быть, он и раньше писал нечто подобное, и Арефе не понравился этот спиритуализм: воззрение на чины бесплотных в духе Ареопагитик, где ангелы руководят людьми чисто духовно, путем световых озарений, а не каких-то человекообразных явлений и разговоров в духе библейских историй, едва ли могло понравиться сторонникам агиографических рассказов о непосредственном явлении людям ангелов и святых и о прямом вмешательстве их в дела материального мира.
Любопытно также отметить другую параллель у нападок Арефы на Хиросфакта — с Ювеналием, учеником или сподвижником знаменитого платоника XV века Георгия Гемиста Плифона. Арефа, говоря о Льве и его единомышленниках, возмущается, что Хиросфакт создал «небогоугодную фратрию».[251] Георгий Схоларий (1400/5 – ок. 1472), будущий Константинопольский патриарх Геннадий, в письме к судье Мистры Мануилу Раулю Исису, приговорившему Ювеналия к смерти, выражает удовольствие казнью этого «отступника от благочестия». По словам Схолария, Ювеналий «из своих соотступников и друзей <…> составил свою фратрию, в которой пользовался авторитетом», тайно проповедовал эллинизм и «развратил многих».[252] Большинство обвинений, которые Схоларий в своем письме предъявляет Ювеналию, он выдвигал и против Плифона, который был главой оппозиционного по отношению к Церкви и православию эллинистического движения той эпохи. О том, что идеями Плифона были «заражены» многие в то время, писал и Матфей Камариот.[253] Таким образом, мы видим, что эллинистические — «языческие», по выражению православных полемистов — «фратрии» в том или ином виде существовали в Византии, можно сказать, на протяжении веков. Образованные любители эллинской философии и культуры, такие как Лев Хиросфакт, Иоанн Итал, Плифон, собиравшие вокруг себя учеников и единомышленников и выражавшие взгляды, опасные для господствующего положения православной Церкви и более или менее расходящиеся с ее учением, встречали резкий отпор, в первую очередь, со стороны церковного истэблишмента — архиереев и священников.
Как отметил А. Гарция в своем обзоре проявлений эллинизма в Византии, гуманизм там «имел разные формы: “школьный”, состоящий в переписывании и комментировании античных текстов; христианский, где античные тексты принимались ради их литературной и стилистической ценности, но на их содержание смотрели с осторожностью; гуманизм в собственном смысле слова, “мирской”, доходивший до отхода от догмы, до нерелигиозности и даже до антирелигиозности, дерзкий и раскованный в своем преобразовании античности, глядящий с недоверием на официальное православие и порой вовлекающийся в политеизм».[254] Согласно этой классификации, Лев Хиросфакт — влиятельный придворный, как впоследствии и Плифон — является, конечно, представителем «мирского» гуманизма и секулярной филосо фии.[255] Разумеется, нельзя поставить знак равенства между Хиросфактом и Юве налием или Плифоном и даже между Хиросфактом и Италом — их степень увлечения эллинизмом и вес в обществе — и, соответственно, уровень идеологической опасности для православия — были разными. Однако все они являются звеньями той «золотой цепи» интеллектуалов и философов, благодаря которой платонизм выживал и сохранялся в Византии на протяжении ее истории[256] и был передан европейскому Возрождению.
Т. А. Сенина (монахиня Кассия) 18.09.2017