Я говорила, что наш класс теперь бродит по школе, как цыганский табор. А новая классная, Светлана Павловна, обозвала нас ещё хуже – стадом баранов. Мы просто онемели, когда такое услышали. И ведь прямо Первого сентября!

Вот умеют же некоторые люди вызвать к себе ненависть одной фразой. Светлана Павловна – историчка. Но мы её зовём «истеричка», ведь она постоянно вопит. И совсем она не классная, не то что наша Лилия Анатольевна. Я свою первую учительницу до конца жизни буду любить! Даже не понимаю, почему не расплакалась на выпускном в четвёртом классе, когда мы с ней расставались. Хотя мне очень хотелось. Но внутри меня всё сжалось, как кулак, а слёзы в нём спрятались. И ни одной не просочилось. А Лилия Анатольевна, может, подумала, что я совершенно бесчувственная…

Но я надеюсь, она всё-таки поняла меня, так же как бабушка, когда мой дедушка умер… У него ещё один инфаркт случился, и его уже не спасли. Бабушка на похоронах зачем-то всем рассказывала: когда в морге сделали вскрытие, обнаружили, что дедушкино сердце всё в рубцах. Это значит, у него было много-много маленьких инфарктов. Оказывается, они ранят сердце, как ножом, и от них остаются шрамы. Рубцы называются.

Мне было так жаль дедушку из-за того, что он столько намучился и всё-таки умер! Но я не выпустила ни одной слезинки. Именно поэтому – чтобы не расстраивать его ещё сильнее. Хотя понимала, конечно: мёртвые не слышат… Но ведь, говорят, душа ещё несколько дней, не помню сколько, летает где-то рядом, и она стала бы переживать из-за моих слёз. Дедушка же всегда страшно огорчался, если я ревела. Мы с ним очень друг друга любили…

А бабушка плакала, но очень тихо. У неё просто слёзы текли, и она их не вытирала. Не чувствовала, что ли? Она сидела у гроба и, не отрываясь, смотрела на дедушку. Очень бледного, прямо до жути… Живые люди такими не бывают. Естественно, он лежал молча, но мне всё казалось, что они продолжают неслышный другим, неоконченный разговор. Они же часто вот так о чём-то шептались вечерами… Сидели на диване в полутёмной гостиной – только бра в виде оплывающих свечей горело над их головами – и беседовали.

А летом они любили поговорить на террасе нашей новой дачи, которую папа построил подальше от той деревни, где остался мой друг Серёжка. Наверное, надеялся, что так я уж точно его забуду. Только ничего я не забыла, хотя уже три года Серёжку не видела. Он уже совсем взрослым стал за это время, мне и то уже двенадцатый год.

Там, на этой новой даче, папа и встретил свою новую жену – Дану. Если ей верить, то это имя значит «крупная жемчужина». Не знаю, какая из неё драгоценность, но что она крупная – это точно! Она хоть и не выше папы, зато в два раза толще и даже шире в плечах. И лицо у неё такое тёмное… Я, когда её в первый раз увидела, подумала, что она индианка. Но сари она не носит и вообще не в Индии родилась. А где – я забыла… В каком-то …стане. Только она оттуда очень давно уехала и в Москве финансовый институт закончила.

Как бабушка сказала:

– Уж что-что, а деньги Дана считать умеет…

Её большой дом по соседству с нашей новой дачей оказался. И Дана стала к нам заходить. Сначала бабушка ничего против не имела и нормально с ней общалась. Ей даже в голову не приходило, что на такую женщину её сын может обратить внимание.

– Она же совершенно не в твоём вкусе! – так бабушка однажды сказала папе.

А он огрызнулся, совсем как мальчишка:

– Ой, много ты знаешь о моём вкусе!

Так нельзя с бабушкой разговаривать, он сколько раз меня одёргивал, а сам… И я просто его слова повторила:

– Не хами старшим!

А папа так разозлился, что шлёпнул меня со всей силы. Как маленькую! А потом ещё раз и ещё. Вот тут мои слёзы не стали прятаться в сердце, а прорвались целым потоком. Я как заорала… Самой стыдно вспоминать. Но я заревела совсем не оттого, что мне было больно. И даже не от обиды. Внезапно в тот момент я поняла: всё, наша счастливая жизнь кончилась. «Крупная жемчужина» прокатилась по ней и раздавила в труху. И мы с бабушкой никак не смогли этому помешать.

Что бабушка переживает ещё больше меня, я уже знаю. Однажды ночью открылось…

У вас такое бывает: видишь сон, участвуешь в нём, и всё, что там, в твоём сне происходит, принимаешь за чистую монету? А потом вдруг что-то в него проползает из той реальности, в которой ты живёшь на самом деле, и тоже становится частью твоего сна. Но не очень-то хорошей частью, ведь оно разрушает его! Как будто во время фильма, который утянул тебя с головой и ты абсолютно веришь в происходящее, вдруг рвётся экран… И ты сразу видишь: да ведь всё происходящее – фальшивка!

Вот поэтому я и проснулась… Перестала доверять своему сну. Только он в меня прямо вцепился: я уже глаза открыла, а сон всё не уходит. Хотя обычно так быстро скручивается спиралью и улетучивается, я и запомнить-то его не успеваю. Даже обидно бывает, ведь помню, что сон был просто улётным! А вспомнить не могу.

А в тот раз сон оставил очень странные звуки… Я даже не сразу поняла, что это такое. Наверное, потому, что ни разу не слышала, как бабушка плачет в голос. Прямо навзрыд. Меня такой страх охватил, я даже сесть в постели не сразу решилась, лежала и куталась в одеяло. Потом вообще с головой под него залезла. Так никаких звуков не было слышно, но стало очень жарко, и я высунула голову.

А бабушка всё плакала, и больше невозможно было от этого прятаться. Ведь то жуткое, что случилось, не исчезнет, если я даже всю жизнь просижу под одеялом. И я заставила себя выбраться из постели и пойти в бабушкину комнату. Но мне было так страшно, что меня всю начало трясти, даже зубы застучали. Я ещё и тапки забыла надеть, поэтому ноги окоченели прямо мгновенно. Папа же любит свежий воздух, поэтому у нас сквозняки по квартире гуляют.

Я ещё понятия не имела, что произошло, зато помнила точно: бабушка никогда не плачет. Она ведь очень сильная! Папа даже говорит, будто на ней весь дом держится. Не на самом деле прямо на бабушке стоит, конечно… В переносном смысле. Мы уже изучали, что это такое. То есть всем в доме заправляет бабушка, и без неё не только есть нечего было бы, но и вообще всё развалилось бы. Все вещи стали бы грязными, мятыми, холодильник опустел бы, а от жирных тарелок ломилась бы раковина на кухне, потому что бабушка не признаёт посудомоечных машин, и у нас её нет. Ну, посуду я, допустим, и сама смогла бы помыть. Но всё остальное… А зачем нужна чистая тарелка, если нечего в неё положить?

Нет, когда я шла в темноте через холл в бабушкину комнату, об этом не думалось… Я вообще только стучала зубами и пыталась как-то с этим справиться. Но не получилось. Наверное, стук был таким оглушительным, что бабушка его услышала даже из-за двери и внезапно затихла. И громко спросила:

– Алечка, это ты?

Пришлось признаваться, что это я брожу тут ночами. Боялась, вдруг бабушка рассердится, но она позвала меня, только попросила не включать свет. Но её окно выходит прямо на площадь, а там всегда светло от целой армии фонарей. И в комнату этот свет тоже пробивается, так что я с порога увидела, что она сидит на краю постели, опустив босые ноги на пол. Волосы она после дедушкиной смерти подстригла, и они перестали походить на серебристую корону. А сейчас и вовсе были взлохмаченными, точно бабушка головой бодала подушку… И я вдруг поняла, что она так плакала – уткнувшись в подушку, чтобы не разбудить меня. Но я всё равно проснулась, поэтому у бабушки был такой виноватый вид.

Она протянула руку и усадила меня на одно колено. Уже сто лет бабушка так не делала, потому что я стала большой и ей было тяжело меня держать. А сейчас прижала меня и чуть-чуть покачала как маленькую. К ней прижиматься очень мягко, она же полная. Папа рассказывал: когда я родилась, только бабушка могла меня убаюкать – на руках было тепло и спокойно. А мама, наверное, меня и не брала… Я же ей никогда не была нужна.

– Почему ты плачешь? – Я же не могла об этом не спросить. – У тебя что-то болит?

Она судорожно вздохнула и ответила не сразу:

– Лучше б болело, честное слово. Болезнь можно вылечить… А тут…

В груди у неё страшно захрипело, она же астматик. Я уже хотела бежать за «дыхалкой», но бабушка удержала меня:

– Аленький мой… Деточка… Что же теперь будет?

Мне было ужасно жалко её, но я по-прежнему ничего не понимала, и это уже начало меня злить. Если бы бабушка всё нормально объяснила, может, я смогла бы помочь. Хотя бы утешить её…

А когда она наконец всё объяснила, я подумала, что лучше бы я этого не слышала. Никогда.

– Твой папа собирается привести в дом жену. Ты её знаешь – Дану. Он сейчас у неё… Но жить они планируют у нас. Видимо, она хочет заняться твоим воспитанием.

– Зачем? – выдавила я, прижавшись к бабушке. – Я невоспитанная, что ли?

Из горла у неё вырвался пугающий свист, и она закашлялась. Если б я не знала про бабушкину астму, то решила бы, что она умирает – такие жуткие звуки раздавались.

– Да что ты! Ты лучшая девочка на свете…

Это я, конечно, не восприняла всерьёз, так ведь все бабушки своим внучкам говорят. Да и мысли крутились только возле этой Даны, как мошки вокруг фонаря.

– Она меня пороть будет?

– Что?! – Бабушка отстранила меня и всмотрелась в лицо. – Ты серьёзно думаешь, что я это допущу? Уж такому точно не бывать!

– А за подснежниками…

– Аля! Ну что ты городишь?

– Но Дана же будет моей мачехой?

Бабушка вздохнула, и в груди у неё опять громко булькнуло:

– Будет. Но пока я жива, она тебя не тронет.

– Что?! – Я так и подскочила. – Так ты тоже собираешься умереть? А я как же? С ними останусь?

Не знаю, почему я убежала в свою комнату. Надо было поговорить с бабушкой ещё, но мне вдруг ужасно захотелось остаться одной. Так же я сделала и когда дедушка умер. Как будто горе заставляло меня прятаться ото всех. Хотя не могу сказать, что моё сердце чуть не разорвалось или что-нибудь в этом роде… Не было такого.

Когда я легла в постель и укрылась, то поняла, что ничего не чувствую. Наверное, нормальная девочка сразу заплакала бы. Обняла бы бабушку… Она ведь осталась единственной в мире, кому есть до меня дело. А я бросила её там одну, точно папа только меня обидел. Хотя – почему обидел? Разве он не имеет право на личную жизнь? Он сам так кричал:

– Я имею право на личную жизнь!

И это правильно. Каждый имеет.

Только лучше бы его личная жизнь никак не пересекалась с этой Даной… Она мне очень не понравилась. Пришла такая толстая и довольная на нашу дачу и притащила мне целый мешок разных орехов. Отличный подарок, учитывая, что у меня аллергия на орехи! Если сама не знала, могла бы у папы спросить. Или он тоже забыл?

Папа потом пытался её оправдать, говорил, что на Востоке любят орехи и Дана принесла мне лучшее угощение. И обижался, что я его не взяла. А что мне делать с этими орехами? Хотя можно было местным белкам скормить, их же в лесу полным-полно. Но я так разозлилась, что не додумалась сразу.

Папа мне потом выговорил! Мол, я была неприветлива с Даной. Как будто ждал, что я ей на шею брошусь… Как вообще можно её обнять, если от неё противно пахнет сигаретами?! Я этот запах терпеть не могу. Неужели папе нравится?

Если Никита начнёт курить, я перестану с ним дружить. Но, надеюсь, он не такой дурак. И потом он-то уж точно не забудет про мою аллергию! Не то что Дана…

Стыдно признаться, но я уснула от всех этих мыслей. А утром бабушка не разбудила меня в семь часов, как обычно… Хотя была пятница, а не выходной. Но она решила дать мне поспать, наверное, думала, что я проплакала всю ночь. И у меня почему-то действительно утром болела голова, будто я плакала, хотя этого же не было! Но и признаваться, что я такая бесчувственная, не хотелось. Или меня уже дедушкина смерть закалила?

– Сейчас у них регистрация в загсе, – сообщила бабушка, когда я уже доедала омлет.

– Что значит «регистрация»?

– Это та же свадьба, только без праздника и белого платья.

– Почему? На неё не налезет, что ли?

Бабушка сделала «страшные глаза», но потом не выдержала и рассмеялась. Сейчас никакого пугающего свиста из её груди не вырывалось и выглядела она совсем обычно. Даже не скажешь, что так рыдала ночью. Интересно, а почему? Уверена же: Дана меня пороть не будет! А из-за чего ещё плакать?

– Эта дамочка Даночка второй раз замуж выходит, какое уж тут белое платье. Ох… Плохо она на него повлияет, чует моё сердце. Я тебе ещё не всё сказала: как выяснилось, у неё двое детей… Но они живут там, – бабушка махнула рукой в сторону окна, – на юге.

Я сразу представила сидящих на пальмах смуглых мальчишек, которые, закрывшись руками от солнца, вглядываются вдаль: не едет ли их мама Дана?

– Дочь и сын, – добавила бабушка.

Ой! У одного из мальчишек тут же отросли косички, торчащие в разные стороны, как у Пеппи, только чёрные. А майка с шортами остались, девчонки же тоже так ходят! Тем более если всё время приходится по пальмам лазить.

– А сколько им лет? – уточнила я.

Бабушка с раздражением грохнула о раковину сковородой, в которой жарила омлет:

– Да какая разница! Надеюсь, мы их никогда не увидим.

Значит, эта Дана совсем как моя мама, дети ей не нужны. А зачем я понадобилась? Воспитывать меня… Ага! Сейчас. Своих жалко, так она меня решила помучить? Ну посмотрим, посмотрим…