Маркоманская война, к описанию которой я теперь приступаю, названа так не потому, что одни только маркоманы начали и вели её против римлян, но потому, что они были наиболее известны среди народов, в ней участвовавших. В отрывочных и фрагментарных сообщениях, дошедших до нас, упоминаются язиги [1], квады и несколько других германских племён, названия которых можно найти у Капитолина и Диона. Эти племена, то заключая союзы между собой, то враждую, часто объединяли силы против римлян, а в других случаях вели друг против друга ожесточённые войны. Такое переплетение событий и интересов превращается в хаос из-за неясности и краткости сохранившихся свидетельств. Поэтому я не берусь представить последовательное и связное повествование, а лишь дам общее представление, упомянув о некоторых наиболее важных обстоятельствах.

Эта война занимала Марка Аврелия почти всё его правление, оставляя ему лишь довольно короткие периоды отдыха, потому что варвары, с которыми он сражался, по своему характеру были беспокойны и неспособны ни к стойкости в несчастьях, ни к спокойствию, если только необходимость не принуждала их к этому. Они всегда были готовы просить мира, когда чувствовали давление, и всегда готовы снова взяться за оружие, как только опасность исчезала.

Я выделяю в Маркоманской войне три периода: первый продолжается до смерти Луция Вера; второй – до мятежа Кассия в Сирии; а третий завершается со смертью и правлением Марка Аврелия.

Война с хаттами, о которой я уже упоминал, была как бы прелюдией к Маркоманской войне. Хатты вторглись в Рецию и угрожали Италии опустошительным набегом; они были отброшены и разбиты. Дидий Юлиан, впоследствии ставший императором, завершил их покорение, и с тех пор хатты почти не упоминаются в истории. Их имя растворилось среди франков, в союз которых они вошли.

Движения маркоманов начались вскоре после войны с хаттами, в то время, когда основные силы римлян были заняты войной с парфянами на Востоке. Маркоманы, могущественные сами по себе, были поддержаны виктоалами, а также, как я уже говорил, и другими племенами, которые, изгнанные со своих земель более северными народами, стали бродячими и искали пристанища на территории империи. Их усилия были направлены в сторону Дуная и Паннонии. Марк Аврелий справедливо полагал, что следует избежать одновременного ведения двух крупных войн. Он усыпил бдительность маркоманов и, действуя осмотрительно, сдерживал их активность до заключения мира с парфянами. Однако, с другой стороны, эта отсрочка дала варварам время нарастить силы, и когда после победы над парфянами Марк Аврелий получил возможность действовать против германцев, война приобрела огромные масштабы и стала угрожать судьбе империи, тем более что совпала с опустошениями чумы, унёсшей бесчисленное множество граждан и солдат.

Пришлось прибегнуть к чрезвычайным мерам. В войне, которая казалась столь же серьёзной, как некогда война с Ганнибалом, повторили то, что делали после битвы при Каннах. Добровольцев набирали среди рабов, и поскольку они записывались в войска по собственному желанию, их назвали добровольцами, в отличие от свободных граждан, которые по закону государства обязаны были служить. Было решено использовать гладиаторов, которых в Риме и Италии было множество, для военной службы. Формировались отряды лёгкой пехоты. В Далмации и Дардании собирали разбойников, привычных к набегам и внезапным нападениям, и включали их в состав войск. Наконец, нанимали вспомогательные отряды из германцев для борьбы с германскими же племенами.

К этим мерам человеческой предусмотрительности Марк Аврелий добавил заботу о благосклонности богов, совершая все обряды, которые допускала его религия. Он созывал жрецов и совершителей жертвоприношений со всех концов; принёс несчётное количество жертв; очистил Рим всевозможными обрядами и омовениями. Он даже наполнил город чужеземными ритуалами, вопреки древним принципам римской политики. Его философия, более сдержанная, чем у Адриана, уберегла его от магии и действий, связанных с призыванием демонов, но в остальном он оставался погружённым во все суеверия идолопоклоннического культа.

Когда все приготовления были завершены, он объявил в сенате, что оба императора лично должны возглавить войска. Он был недоволен поведением Вера во время войны с парфянами и потому не хотел отправлять его одного против маркоманов, но ещё менее был склонен оставлять его в Риме, пока сам находился вдали. Он опасался не только того, что Вер в его отсутствие предастся безудержным удовольствиям и разврату, но и того, что тот станет интриговать против него. Он не доверял Веру, и, возможно, не без оснований, хотя старался скрыть свои подозрения и сохранять видимость полного согласия с братом.

Оба императора покинули Рим в том же году, когда они триумфовали над парфянами, то есть в 166 году от Р.Х., и отправились зимовать в Аквилею, чтобы рано начать кампанию в следующем году. Кажется, они действительно прибыли в Паннонию в 167 году от Р.Х.; но мы не можем привести никаких подробностей об их действиях там, настолько наши источники фрагментарны, неполны, бессистемны, лишены дат, наполнены темнотами и хронологическими смещениями. Все, что мы можем с уверенностью утверждать, это то, что в период с 166 по 169 год произошло множество сражений, в одном из которых префект претория Фурий Викторин был разбит и убит, но большинство из них завершились успехом римлян; что переговоров было еще больше, поскольку варвары, устрашенные своими неудачами, стремились лишь заключить договор, но делали это недобросовестно и с обманными намерениями; что Марк Аврелий, тем не менее, склонялся к их предложениям, возможно, утомленный неприятностями, которые доставлял ему Луций Вер, сопровождавший его без всякого желания и с явной неохотой, сильно скучавший по войне, постоянно тосковавший по удовольствиям Рима и находивший любой предлог для возвращения. Главным положительным итогом этих экспедиций Марка Аврелия стало то, что границы Италии и Иллирии были укреплены лучше, чем прежде, и защищены от набегов варваров.

В таком положении дел Луций Вер твердо вознамерился вернуться из Аквилеи в Рим, и его брату пришлось согласиться. Но вскоре внезапная смерть избавила Марка Аврелия от коллеги, который был для него столь тягостен. Во время их совместного путешествия в одной колеснице Вер был поражен сильнейшим апоплексическим ударом: его немедленно пустили кровь и доставили в недалекую Альтину. Он прожил лишь три дня и скончался, так и не обретя дар речи, в возрасте тридцати девяти лет, из которых почти девять он правил вместе с Марком Аврелием.

Клевета не щадит даже самых добродетельных государей, поэтому нашлись люди, осмелившиеся обвинить Марка Аврелия в смерти брата – будь то через отравление или неуместное кровопускание после случившегося с ним приступа. Другие приписывали эту смерть Фаустине, которая, будучи повинна в преступных связях со своим зятем и узнав, что он раскрыл этот ужасный секрет, отомстила ему ядом. Согласно третьей версии, у Фаустины был иной мотив. Говорили, что Вер состоял в слишком близких отношениях со своей сестрой Фабией, и они вместе замыслили убить Марка Аврелия. Этот гнусный заговор стал известен Фаустине, и она предотвратила его, опередив Вера.

Одно лишь противоречие этих слухов лишает их всякого доверия. Кроме того, известна людская склонность считать, что государи не могут умереть естественной смертью, как простые смертные. Но главное – нужно быть крайне несправедливым и даже безумным, чтобы приписывать такое преступление Марку Аврелию; и, по выражению его историка, это было бы святотатством [2] – порочить его добродетель подобным подозрением.

Он, несомненно, не любил Вера и не мог любить. Помимо полной противоположности их характеров и нравов, Капитолин сообщает один частный факт, который должен был сильно огорчить Марка Аврелия. Его родственник Анний Либон, служивший в Сирии легатом при Вере, проявил к этому принцепсу недостаточное почтение: вместо того чтобы принимать его приказы, он заявлял, что в случае сомнений будет писать в Рим. Он внезапно умер, и на его теле обнаружились следы яда, так что все были убеждены, что Вер – виновник этой смерти. Марк Аврелий, если верить Капитолину, не считал брата виновным; и действительно, он не выказал ему никакого недовольства. Он даже позволил Веру выдать вдову Либона замуж за своего вольноотпущенника Агаклита и проявил столь большую уступчивость, что присутствовал на этой свадьбе. Но из этого можно заключить лишь о крайнем терпении Марка Аврелия, а вовсе не о его вере в невиновность Вера. Если добавить к этому подозрения и опасения насчет злых умыслов против него самого, легко поверить, что Марк Аврелий не слишком скорбел о смерти брата; но самая злобная клевета никогда не сможет убедить кого-либо в его причастности к ней.

Единственное, в чем его можно упрекнуть, – это чрезмерность почестей, которые он воздал памяти принцепса, столь недостойного быть чтимым Марком Аврелием. Я не говорю о великолепных похоронах, которые он ему устроил, и о пышности, с которой его тело было перенесено в мавзолей Адриана. Но он причислил к богам того, кто, если не считать жестокости, был, как я уже говорил, вторым Нероном. Он учредил в его честь культ, жертвоприношения, назначил жреца и коллегию почитателей, посвященных его имени: нечестие, столь же комичное и смешное в глазах людей, сколь и оскорбительное для величия единого истинного Бога.

Марк Аврелий проявил ту же неестественность в своем сочинении, дошедшем до нас. Обращаясь к потомкам, он не постеснялся поблагодарить богов за то, что они даровали ему брата, который, хотя и был для него из-за своего нрава источником постоянной бдительности и самоконтроля, но также дал ему сладостное утешение – видеть себя почитаемым и любимым.

В сенате он выразился откровеннее. Благодарив это собрание за причисление Вера к богам, он заявил, что с этого дня, можно сказать, началось его единоличное правление, поскольку у него больше не было коллеги, чья беспечность вредила делам. Он даже дал понять, что успех войны против парфян был заслугой его советов, а не усилий Вера. Одним словом, смысл всей его речи и впечатление, которое она произвела на сенаторов, сводились к тому, что смерть Вера избавила его от бремени, которое было для него крайне тяжело и мучительно нести.

Все это поведение не отличается прямотой; и Вер, хотя в остальном едва ли может сравниться с Марком Аврелием, превосходил его искренностью, ибо этот принцепс, при всех своих пороках, обладал по крайней мере простым нравом, чуждым притворства и лицемерия.

С неохотой, лишь по обязанности следовать законам истории, я отмечаю эти пятна в жизни Марка Аврелия, и гораздо охотнее упоминаю о его добром отношении к сестрам и теткам своего брата. Он обеспечил их почестями, подобающими их рангу, и назначил им содержание, чтобы поддержать их благосостояние. Он также заслуживает похвалы за то, как поступил с вольноотпущенниками Вера, которые приобрели слишком большое влияние на этого принцепса и злоупотребляли им. Марк Аврелий удалил их всех, оставив во дворце лишь одного Эклекта, который ничем не был лучше остальных, но которого провидение предназначило избавить мир от безумия Коммода.

Не похоже, чтобы у Вера были дети от его жены Луциллы, дочери Марка Аврелия. Ее отец вторично выдал ее замуж за Помпеяна, человека достойного, но чей возраст мало соответствовал возрасту жены, которую ему давали; кроме того, будучи сыном простого римского всадника из Антиохии, он не казался рожденным для того, чтобы стать мужем дочери императора. Этот брак не пришелся по вкусу ни принцессе, ни ее матери; но Марк Аврелий все подчинял добродетели.

Пока он был занят этими разными заботами в Риме, он не упускал из виду войну против маркоманов, которые со своей стороны тоже не давали о себе забыть; ибо, вероятно, к этому времени следует отнести великую победу, которую они одержали над Виндексом, префектом претория, и которая, по-видимому, та самая, в которой, как говорит Лукиан, они убили двадцать тысяч римлян. Победители, воспользовавшись своим преимуществом, двинулись к Италии, дошли до Аквилеи, и чуть было не взяли этот город. Опасность была настолько велика, что могла вызвать тревогу; и, возможно, именно по этому случаю Марк Аврелий предпринял те великие и необычные приготовления, которые я отнес к началу войны. Все эти факты не датированы в источниках: достоверно лишь то, что Марк Аврелий тогда вел войну с энергией и упорством, совершенно отличными от тех, что он мог проявлять при жизни Вера.

Он покинул Рим и отправился в Паннонию в том [3] же году, что последовал за смертью его соправителя, и в течение пяти лет подряд оставался на месте, перенося невероятные тяготы с мужеством, которое восполняло слабость его тела и здоровья, и своим примером внушая другим необходимость суровой и тяжкой жизни, что часто вызывало ропот против строгости философских принципов. Он одержал великие победы, но понес и некоторые потери; однако победы вдохновляли его, а потери лишь укрепляли его решимость их возместить. Он не внял увещеваниям друзей, которые уговаривали его оставить войну, столь полную трудов и опасностей. Его план состоял в том, чтобы не возвращаться в Рим, пока он не заставит варваров полностью покориться.

Здесь нам следовало бы рассказать о многих военных подвигах; но я нашел лишь два, описанных с некоторыми подробностями.

Первый – это битва с язигами на замерзшем Дунае. Эти народы, будучи разбиты недалеко от реки, обратились в бегство и сочли себя в безопасности, оказавшись на льду. Однако, преследуемые римлянами, они остановились и приготовились к бою, рассчитывая иметь большое преимущество на таком поле битвы; ибо их лошади были привычны скакать по льду, как по земле, тогда как римляне скользили и с трудом удерживались на ногах. События показали язигам, что они ошибались, и что доблесть и присутствие духа в хорошо дисциплинированных войсках преодолевают все препятствия. Римляне, атакованные с фронта и с флангов, построились так, чтобы встретить врага со всех сторон. Чтобы укрепить свою позицию, они бросили щиты на лед и встали на них. В таком положении они приняли врага и сражались с ним врукопашную, как в своего рода борьбе. Они опрокидывали и людей, и лошадей, и если варвар успевал подняться, римлянин хватал его, и оба противника, скользя, едва ли могли избежать падения. Но как бы они ни падали, римлянин неизменно брал верх: даже когда он оказывался на спине, а враг – на нем, сильным ударом ноги он отбрасывал его в сторону; затем, поднимаясь с ловкостью и силой, он набрасывался на варвара и одолевал его. Язиги, не знакомые с таким способом боя и чья сила, как уже отмечалось, заключалась в умении управлять лошадьми, были полностью деморализованы, потеряли мужество и позволили убивать себя почти без сопротивления; так что из весьма многочисленного отряда спаслось лишь очень немногие.

Следствием этой победы римлян, а также нескольких других, одержанных над маркоманами и язигами, стало то, что эти народы покорились; и Марк Аврелий-победитель принял имя Германика.

Второе событие, о котором я упомянул, произошло в земле квадов; и оно гораздо более важно как само по себе, так и в связи со славой нашей религии. Это – чудесный дождь, испрошенный молитвами христиан, который спас императора и его армию от великой опасности. Вот как Дион рассказывает об этом событии:

Марк Аврелий одержал над квадами победу, удивительную по своим обстоятельствам, или, вернее, она была дарована ему Богом; ибо римляне оказались в крайней опасности, и божество избавило их чудесным образом. Квады окружили их в месте, где имели все преимущества. Тем не менее римляне, сомкнув щиты в «черепаху», приготовились к обороне; но варвары хотели победить, не обнажая меча, надеясь погубить все вражеское войско зноем и жаждой: и, значительно превосходя числом, они так плотно окружили римлян, что лишили их всякой возможности добыть воду. Римляне оказались в таком бедственном положении после боя; усталость, раны, которые многие получили, палящее солнце, жажда – все это вместе угнетало их; у них даже не оставалось возможности умереть с мечом в руках, как подобает храбрецам, потому что варвары, заняв неприступные позиции, оставались на месте и отказывались вступать в бой. Внезапно собираются тучи, сгущаются, и из них, не без особого покровительства Божия, проливается обильный дождь: это небесное благодеяние вернуло жизнь римлянам. Сначала они поднимают головы и лица вверх, стараясь поймать воду ртом; затем снимают шлемы и подставляют их под дождь, и, наполнив, жадно пьют и поят своих лошадей. Варвары сочли этот момент удобным для атаки, и, видя, что враги заняты утолением долгой жажды, приготовились на них обрушиться. Но небо, вооружившись против врагов римлян, обрушило на квадов град и громы, которые рассеяли их и жгли, в то время как войска Марка Аврелия орошались мягким и живительным дождем. Это двойное чудо сделало римлян победителями. Варвары побросали оружие и искали спасения среди своих врагов, чтобы укрыться от молний, которые их поражали. Марк Аврелий согласился, пощадил жизнь квадам и был провозглашен своими солдатами императором, или победоносным полководцем, в седьмой раз.

Языческий поэт засвидетельствовал это же чудо. Клавдиан, говоря о победе Марка Аврелия над квадами, утверждает: честь за неё не следует приписывать полководцам; ибо, добавляет он, огненный дождь обрушился на врага. Конь, объятый пламенем, сбрасывает дрожащего всадника; воин чувствовал, как плавится его шлем; он видел, как железо его копья и меча превращается в потоки жидкого металла. В этой битве действовало лишь небо, и оружие смертных не сыграло никакой роли.

Антонинова колонна – современный памятник, сохранившийся доныне в Риме, – также подтверждает описываемое нами чудо. Оно изображено в барельефе среди других подвигов Марка Аврелия против германцев.

Следовательно, факт следует считать достоверным: остаётся лишь определить его причину. Дион прибегает к магическому объяснению: он рассказывает, что некий Арнуфий, египтянин, сведущий в магии, призвал воздушного Меркурия и получил от него желанный дождь. Эта вздорная и нелепая идея не нуждается в опровержении: сам Марк Аврелий свидетельствует, что не верил в магию. Капитолин и Клавдиан приписывают чудо добродетели императора, заслужившего эту небесную милость. Очевидно, что религия и истина не позволяют нам принять такое объяснение: лишь христиане указали причину, которую мы ищем.

Из Евсевия мы узнаём, что в римской армии находился Мелетинский легион, солдаты которого были христианами; что эти благочестивые воины, в столь тяжёлый час, преклонив колени, вознесли молитвы к истинному Богу, Который и ниспослал чудесную бурю, спасительную для римлян и губительную для их врагов. Святой Аполлинарий Иерапольский, современник событий, засвидетельствовал этот факт. Тертуллиан ссылается на письмо императора, в котором тот, сообщая сенату о чуде, признавал, что обязан им молитвам христианских солдат. Жаль, что это письмо не сохранилось до наших дней; но даже утраченное, оно не делает событие менее достоверным – ибо единодушно признанное чудом, оно могло быть совершено лишь Богом, внявшим мольбам Своих верных служителей. Дату этого чуда [4], столь славного для христиан, г-н де Тиллемон относит к 174 году от Рождества Христова.

Не знаю, был ли тогда взят в плен римлянами Ариогез, царь квадов; но нельзя не упомянуть, что этот варварский князь стал ярким примером милосердия Марка Аврелия. Квады избрали его царём без согласия и даже вопреки воле императора, который, разгневавшись, назначил награду за его голову: пятьсот золотых за убийство и тысячу – за пленение живым. Ариогез был схвачен, но Марк Аврелий ограничился его ссылкой в Александрию.

Победы Марка Аврелия вынудили различные германские племена, с которыми он воевал, просить мира – не все сразу, но поочерёдно, в зависимости от обстоятельств. Бесполезно, а может быть, и утомительно приводить здесь отрывочные и путаные сведения Диона на этот счёт. Отмечу лишь самое важное.

Во-первых, римляне в этих германских войнах, видимо, понесли огромные потери, поскольку по мирным договорам им было возвращено более ста тысяч пленных.

Во-вторых, что важно для дальнейшего, Марк Аврелий довольно охотно разрешал побеждённым варварам селиться на землях империи, предоставляя им – по крайней мере отчасти – то, из-за чего шла война. Он разместил колонии в Дакии, Паннонии, обеих Германиях, на Рейне и даже в Италии и Равенне. Но те, кого он поселил в последнем городе, замыслили захватить его, и император осознал опасность излишнего доверия к этим буйным и воинственным пришельцам. Он изгнал их из Италии и более не допускал туда варварские племена.

Среди полководцев, отличившихся под началом Марка Аврелия в Маркоманской войне, историки называют Руфа Басея, поднявшегося из низов армии до должности префекта претория. Он был бедным крестьянином и навсегда сохранил грубость своего происхождения, говоря так невнятно, что его едва понимали. Тем не менее он стал превосходным офицером, доказав, что сильная и крепкая натура способна сама по себе, без помощи воспитания, формировать достойных людей.

Зять императора Помпеян также стяжал славу в важных командных должностях во время этой войны. Но больше, чем его подвиги (о которых мы, впрочем, мало знаем), ему чести делает защита угнетённого достоинства в лице Пертинакса и забота о его продвижении и назначении.

Пертинакс, ставший императором после Коммода, вовсе не был рожден для столь высокого жребия. Сын вольноотпущенника, занимавшегося ремеслом в маленьком городке Альба [5] Помпея в Лигурии, он получил от отца в наследство лишь добротное воспитание. Сначала он содержал школу и преподавал грамматику. Но столь ограниченное занятие не удовлетворяло его честолюбия, и он избрал военную стезю. Благодаря покровительству Лоллиана Авита, консуляра и патрона его отца, он получил командование когортой. Он служил в Сирии при Тите Антонине, участвовал в войне против парфян под началом Луция Вера и снискал репутацию храброго и умелого офицера. Так, шаг за шагом, неизменно превосходя ожидания на каждой должности, он достиг поста управляющего Дакией, пока дворцовые интриги не ополчились против него. Марк Аврелий, при всей своей мудрости, позволил себя убедить наветам, продиктованным завистью и злобой, и отстранил Пертинакса. Помпейян осмелился вступиться за человека, впавшего в немилость у императора, своего тестя, и дал Пертинаксу должность в войсках под своим командованием. Тот проявил обычные энергию и расторопность, преуспел и отличился. Тогда клевета против него была тщательно расследована и полностью разоблачена. Марк Аврелий не постеснялся признать, что поступил несправедливо с достойным человеком, и, желая загладить вину, осыпал Пертинакса милостями: даровал ему место в сенате, включил в число бывших преторов и доверил командование легионом. Он не имел повода раскаиваться: Пертинакс оказал ему великие услуги в Германской войне и был вознагражден консульством. Это новое возвышение вновь разожгло зависть. Многие считали, что слава консульского звания была унижена и запятнана низким происхождением того, кто его достиг. Марк Аврелий открыто встал на защиту своего выбора. В речи, которую приводит и которую видел Капитолин, император превознес Пертинакса, рассказал обо всех подвигах и тяготах, вынесенных этим славным воином, и в других случаях не скупился на похвалы – будь то перед солдатами или в сенате, сожалея, что из-за сенаторского достоинства не может назначить его префектом претория. Ибо эта должность, чья власть была тогда весьма значительна и которая стала важнейшей в государстве, по обычаю могла принадлежать лишь римскому всаднику.

Марк Аврелий, любивший воздавать почести добродетели, ибо сам был ею преисполнен, воздвиг статуи на площади Траяна всем выдающимся мужам, павшим в Маркоманской войне.

Плодами этой войны и одержанных в ней побед стало освобождение Паннонии, захваченной варварами, и безопасность пограничных провинций. Он желал бы покорить Маркоманию и Сарматию, то есть земли, населенные сарматами-языгами. Но мятеж Авидия Кассия помешал ему осуществить замысел и вынудил оставить варваров в покое – по крайней мере, на время.

Я уже упоминал Авидия Кассия, сыгравшего большую роль, чем любой другой римский полководец, в успехе войны против парфян. Теперь настало время познакомиться с ним поближе.

Мы не можем с уверенностью сказать что-либо о его происхождении. Дион называет его сирийцем, уроженцем города Кир, сыном ритора Гелиодора, который, без сомнения, тот самый, о котором я говорил в связи с правлением Адриана и который, снискав большое влияние при этом императоре, стал префектом Египта. Вулкаций Галликан, чей текст весьма запутан и, возможно, искажен, называет его отцом Авидия Севера, дослужившегося от центуриона до высших должностей, – человека достойного, как говорят, и пользовавшегося огромным уважением Марка Аврелия. Достоверно лишь то, что имя Кассий, которое носил наш герой, не должно вводить в заблуждение и заставлять видеть в нем потомка тех древних Кассиев, знаменитых во времена Республики, и в частности – злополучного убийцы Цезаря. Однако в нем была вся их гордыня, дерзость и ненависть к монархической власти. Эти качества делались еще опаснее оттого, что подкреплялись воинским искусством и умением внушать солдатам страх и повиновение.

Строгий блюститель дисциплины, он возрождал в подчиненных ему войсках древнюю суровость. Он беспощадно искоренял все, что отдавало роскошью и изнеженностью, и не позволял солдатам иметь в походе иных припасов, кроме сала, сухарей и уксуса, который, разбавленный водой, служил питьем. Марк Аврелий, знавший его характер, поручил ему преобразовать сирийские легионы и так объяснял это в письме к интенданту той армии: «Я вверил Авидию Кассию сирийские легионы, погрязшие в роскоши, ежедневно принимающие горячие ванны, – словом, живущие по антиохийской моде, а не по правилам римской дисциплины. Ты одобришь мой выбор, если знаешь Кассия, возрождающего в наши дни суровость тех, чье имя он носит, ибо войска можно удержать в повиновении лишь древней дисциплиной. Ты помнишь стих Энния, у всех на устах: „Римская республика держится древними нравами и мужами, хранящими их дух“. Тебе же заботься лишь о том, чтобы снабжать легионы провиантом в изобилии; Авидий, если я верно его понял, даст нам в этом хороший отчет». Вулкаций сохранил для нас ответ интенданта, не содержащий ничего примечательного о Кассии, но завершающийся метким замечанием: «Все необходимое для снабжения армии с моей стороны готово; и это нетрудно при хорошем полководце, ибо тогда и нужды, и расходы гораздо меньше» [6].

Авидий оправдал ожидания Марка Аврелия. Немедленно он вернул под знамена всех отставших и издал приказ, гласивший, что любой офицер или солдат, обнаруженный в Дафне [7], будет бесчестно разжалован. Он очистил лагерь от всего, что могло расслабить дух воинов, и объявил собравшимся легионам, что заставит их зимовать под открытым небом, если они не исправятся. Это была не пустая угроза; войска знали это и предупредили ее исполнение, исправив свое поведение. Он заботился о поддержании их боевого духа. Каждую седьмицу он устраивал учения и лично проверял их оружие, одежду и обувь. Эта армия, так подготовленная, одолела парфян и совершила в Армении и Аравии великие подвиги, доставившие римлянам славный мир.

Строгость Авидия была бы вполне достойна похвалы, если бы он не довел ее до жестокости; но нельзя не содрогнуться, читая о суровых мерах, которые он применял к несчастным солдатам. Всякий, кто грабил крестьян, был распят на том самом месте, где совершил преступление. Число виновных не смягчало неумолимой жесткости Авидия; и часто он приказывал бросить в реку или море сразу десятерых, предварительно сковав их общей цепью. Он даже изобрел новый, невиданный вид казни. Устанавливался невероятно высокий столб, и по всей его длине привязывали осужденных на смерть. У подножия столба разводили большой огонь, который сжигал ближайших, душил остальных дымом или убивал их страхом. Этот же полководец наказывал дезертиров, отрубая им либо руки, либо подколенные сухожилия. И он оставлял им жизнь не из чувства жалости, а потому что считал, что смерть уничтожает пример, тогда как в живущем в мучениях преступнике он остается.

Как видно, он не знал никакой меры, никакого из тех смягчений, которые необходимы, чтобы доброе по сути не становилось дурным от избытка. Марк Аврелий назначил его командовать в войне против сарматов-языгов: и пока он возглавлял там римскую армию, один из вспомогательных отрядов под началом своих центурионов, не дожидаясь приказа главнокомандующего, атаковал близ Дуная три тысячи неприятелей, застигнутых врасплох, и, изрубив их в куски, вернулся в лагерь с богатой добычей. Центурионы надеялись быть щедро вознагражденными за успешную и решительную операцию, в которой они восполнили нерадение своих начальников, упускавших прекрасную возможность. Кассий рассудил иначе. Он счел их безрассудными, рисковавшими попасть в засаду, примеров чего было немало; нарушителями дисциплины, действовавшими самовольно вопреки всем военным законам: и потому ему показалось недостаточным просто приговорить их к смерти, если не добавить к ней крайнее бесчестие и рабское наказание – распятие. Такая суровость, невиданная и неслыханная прежде, возбудила негодование во всем войске. Поднялись крики; начался мятеж. Авидий, в тот момент занимавшийся одним из обычных у римлян упражнений, явился почти обнаженным и, смело глядя на бунтовщиков, сказал: «Бейте, убейте меня, если осмелитесь; к нарушению дисциплины прибавьте убийство вашего полководца» [8]. Солдаты убоялись его, потому что он сумел не убояться их, и все успокоилось. Историк добавляет, что этот беспрецедентный акт строгости довел дисциплину в римском лагере до высочайшего уровня и, более того, устрашил варваров, которые запросили у императора мира. Результат хорош: но причина, его породившая, едва ли заслуживает, думаю, одобрения ни одного справедливого и умеренного судьи. Авидий стремился подражать Марию, одним из достойных похвалы качеств которого была строгость в поддержании дисциплины; но он превзошел свой образец.

Особенно примечательно, что этот самый человек, жесткий до жестокости в одних случаях, в других проявлял чрезмерную снисходительность. В целом это был изменчивый, непостоянный характер, лишенный твердых принципов. То он казался набожным, то – кощунственным и презрительным к святыням: часто он предавался вину и яствам, а в иных случаях кичился тем, что переносил голод и жажду: сегодня – любитель целомудрия, завтра – погруженный в отвратительнейшие разврат. Эти столь противоречивые черты, собранные в нем, словно воскрешали Катилину, сочетавшего в себе все видимости добродетелей и все пороки. Авидий вполне оправдал это сравнение преступным замыслом отнять империю и жизнь у Марка Аврелия. Он не побоялся заявить, что станет истинным Катилиной лишь тогда, когда убьет сочинителя философских «Диалогов». Он сравнивал, если не ошибаюсь, Марка Аврелия с Цицероном, а свои замыслы против философа-императора – с теми, что строил Катилина против того, кто был отцом философии и красноречия у римлян.

Покушение на Марка Аврелия не было для Авидия внезапным решением, но следствием образа мыслей, который он давно лелеял в сердце. Антипатия, которую он, как я сказал, выказывал к монархии, была в нем лишь честолюбивым желанием самому стать монархом. Его республиканское рвение было фальшивым, а истинные чувства стремились к владычеству. Рассказывают, что еще в юности он дерзко и безрассудно замыслил свергнуть Тита Антонина, и что его мудрый отец остановил этот замысел и скрыл его следы. Но необузданное честолюбие Авидия не исцелилось: он продолжал вести себя, по крайней мере, подозрительно, и вот какие слова Луций Вер, командовавший на Востоке, писал об этом полководце в письме к Марку Аврелию:

«Авидий Кассий жаждет империи. Я полагаю, у меня есть тому доказательства, и он уже подавал справедливые подозрения при Антонине, моем и вашем отце. Советую вам следить за его действиями. Все, что мы делаем, ему не по нраву. Он укрепляет свое влияние и могущество; насмехается над нашей любовью к прекрасным знаниям; вас называет блажной женщиной, преданной философским химерам, а меня – юным ветреником, причудливо смешивающим ученость и разврат. Подумайте, какие меры следует принять. Я не питаю ненависти к Авидию; но сомневаюсь, что вашей безопасности и безопасности ваших детей соответствует постановка во главе армий человека, подобного ему, способного заставить солдат слушать себя и любить себя».

Ответ Марка Аврелия весьма своеобразен. Наряду с мыслями и чувствами, достойными великого государя, в нем перемешаны рассуждения ложной философии и выражения мягкости и великодушия, переходящие границы, отчего их искренность становится сомнительной. «Я получил, – пишет он, – ваше письмо, исполненное подозрительности сверх того, что подобает нашему положению и нашему правлению. Если боги судили империю тому, против кого вы призываете меня остерегаться, мы не могли бы от него избавиться, даже если бы захотели; ибо вам известно слово нашего деда Адриана: „Никто никогда не убивал своего преемника“. Если же Авидий восстает против предначертаний судьбы, он сам найдет свою погибель, без того чтобы наша жестокость навлекла на себя упреки. Добавьте, что мы не можем предать суду человека, которого никто не обвиняет и который, как вы сами отмечаете, любим солдатами. Более того, такова природа государственных преступлений, что даже тех, кого удается в них уличить, всегда считают жертвами угнетения. Я приведу вам еще слова императора, нашего деда, который говорил, что участь государей достойна сожаления, ибо заговоры против них никогда не верят в народе, если они не гибнут. Домициан говорил то же до него; но я предпочел сослаться на Адриана, ибо даже истинные максимы теряют авторитет, исходя из уст тиранов. Оставим же поведение Авидия и его замыслы такими, как они есть, тем более что он – доблестный и искусный полководец, необходимый республике. Ибо что до ваших слов, будто следует его смертью обезопасить жизнь моих детей, – пусть погибнут мои дети, если Авидий более достоин любви, чем они, и если благо республики требует, чтобы жил он, а не дети Марка Аврелия!»

Вот что я назвал чрезмерным героизмом, переходящим границы [примечание: букв. «перелетающим цель»]. Впрочем, Марк Аврелий вел себя по отношению к Авидию так, будто не питал к нему никакого недоверия. Он продолжал использовать его в войне на Востоке, в Сарматии и против египетских мятежников, которых в истории называют буколами или пастухами и которых усмирила деятельность этого искусного полководца. Авидий победил их силой лишь после того, как посеял между ними раздор хитростью; так он разгромил фракцию, которая была достаточно могущественна, чтобы поставить под угрозу сам город Александрию.

Лишь после всех этих подвигов, на пятнадцатом году правления Марка Аврелия, Авидий наконец осуществил замысел, который вынашивал всю жизнь, и провозгласил себя императором.

Говорят, что к мятежу его подтолкнула Фаустина, которая, видя шаткое здоровье Марка Аврелия, юность их сына Коммода и его характер, не суливший ничего хорошего, опасалась, что, потеряв мужа, погибнет сама вместе со всей семьей; по этой причине она разжигала честолюбие Авидия, который обещал жениться на ней. Это гнусное подозрение вполне согласуется с нравами и известной злобностью Фаустины, но, возможно, его трудно примирить с её письмами, где она настоятельно умоляет императора-супруга беспощадно покарать детей Авидия и всех сообщников его мятежа – разве что предположить, что она так поступала, чтобы скрыть свою причастность.

Как бы то ни было, похоже, Авидий воспользовался болезнью Марка Аврелия, чтобы распустить слух о его смерти, ибо без этого обмана не надеялся отвратить ни солдат, ни народ от любви к столь доброму принцепсу. Даже пустили молву – несомненно, по его наущению – будто паннонская армия, в рядах которой, как предполагалось, умер Марк Аврелий, провозгласила вместо него Авидия. Сирийские легионы под его командованием, ослепленные этими ложными представлениями, объявили его императором, и один из высших офицеров возложил на него знаки верховной власти, за что получил от него должность префекта претория. Авидий, тщательно играя свою роль, демонстрировал великое почтение к Марку Аврелию и, считая его умершим, причислил к богам. Весь Восток признал нового императора: Антиохия яростно поддержала его; Египет и Александрия, управляемые тогда Флавием Кальвисием, подчинились его власти, и он отправил туда своего сына Мециана, чтобы закрепить повиновение этой важной провинции.

Хотя Авидий и выражал глубокое уважение к личным добродетелям Марка Аврелия, он, по обыкновению всех мятежников, не упускал случая порицать правление принцепса, против которого восстал, и обещал исправить злоупотребления. О его речах можно судить по письму к зятю, где он, сбросив маску и уже не поддерживая ложный слух о смерти Марка Аврелия, пишет следующее: «Как несчастна республика, вынужденная терпеть стервятников, пожирающих её, которых ничто не может насытить! Марк Аврелий, конечно, человек добрый, но, желая прослыть милосердным, оставляет в живых тех, кого сам считает достойными смерти. Где древний Кассий, чье имя я до сих пор ношу напрасно? Где строгость Катона Цензора? Куда девалась дисциплина наших предков? Давно уже она утрачена. Теперь о ней даже не жалеют. Император играет роль философа: рассуждает о справедливом и несправедливом, о природе души, о милосердии, а об интересах республики и не думает. Видите ли, потребуется множество примеров суровости, множество отрубленных голов, чтобы восстановить прежнее величие правления. Чего не заслуживают эти недостойные правители провинций? Разве могу я считать проконсулами или пропреторами тех, кто полагает, что поставлен во главе провинций – сенатом или императором – лишь для того, чтобы предаваться наслаждениям и обогащаться? Вы знаете префекта претория нашего философа. За три дня до назначения у него не было куска хлеба, и вот он внезапно стал обладателем миллионов. Каким путем, спрашиваю я вас, как не ценой крови республики и разорения провинций? Пусть богатеют, я не против; пусть купаются в роскоши – их конфискованное имущество пополнит истощенную казну. Лишь бы боги были благосклонны к доброму делу! Я поступлю как истинный Кассий и верну республике её прежнюю власть».

Эти последние слова письма Кассия, несомненно, были далеки от его истинных чувств. Но угрозы пролить реки крови соответствовали его характеру, и он, вероятно, осуществил бы их, если бы его замыслы увенчались успехом.

Марк Аврелий получил известие о мятеже Авидия, находясь в Паннонии. Он узнал об этом от Марция Вера, тогдашнего наместника Каппадокии, человека редких достоинств, отличившегося в войне с парфянами. Репутация Авидия была велика, и мысль о войне с ним сначала устрашила войска Марка Аврелия. В Риме страх был так силен, что люди воображали, будто вот-вот увидят его у ворот города.

Марк Аврелий, видя смятение, распространяющееся среди своих солдат, собрал их и произнес речь, которую я приведу здесь по Диону, как весьма характерную для того, чтобы еще лучше познакомиться с личностью этого философа-императора, и как редкий, если не единственный, пример умеренности в подобных обстоятельствах.

«Храбрые товарищи, – сказал он им, – я пришел сюда не для того, чтобы предаваться чувству негодования. Разве позволено смертному гневаться на волю судьбы, которая распоряжается всем с высшей властью? Но мое положение оправдывает жалобу. Разве не жестока необходимость не иметь ни минуты покоя и непрерывно переходить от одной войны к другой? Разве гражданская война – не несчастье, которого я никак не мог ожидать? Но есть нечто еще более жестокое для меня: видеть, что среди людей нет верности, быть атакованным другом, осыпанным моими благодеяниями, и, не совершив никакой несправедливости, вынужденным сражаться за свое место и за свою жизнь. После того, что я претерпеваю, какая добродетель может быть в безопасности? На какую дружбу можно будет положиться? Если бы я один был в опасности, я легко бы смирился, зная, что не рожден бессмертным. Но здесь общая угроза, которая касается всей империи и всех граждан: война никого не щадит.

Есть очень простой способ положить конец распре, и я охотно бы им воспользовался, если бы это было возможно. Я готов предложить Кассию объяснение и оправдаться перед ним – либо перед вами, либо перед сенатом. И я уступил бы ему империю, не обнажая меча, если бы сочли, что этого требует благо государства. Ведь ради службы государству я переношу столько трудов, подвергаюсь стольким опасностям, в уже ослабленном возрасте, при слабом здоровье, остаюсь здесь, вдали от Италии, столько лет, не зная ни спокойного сна, ни трапезы, которую не нарушили бы тревоги.

Но я не должен надеяться, что Кассий согласится на примирение. Как он может доверять мне, после того как сам проявил такую неверность? Придется взяться за оружие, и успех меня не тревожит. Разве можете вы, дорогие товарищи, сомневаться в победе? Киликийцы, сирийцы, иудеи, египтяне никогда не сопротивлялись вам и никогда не смогут, даже если превзойдут числом, в котором сейчас уступают. С такими солдатами самый великий полководец не сможет победить, как орел не сможет вести стаю соек, а лев – толпу робких оленей.

Я знаю, Кассий – воин, и он стяжал славу в войне с парфянами. Но свои победы, прославившие его имя, он одержал с вами. Теперь у него нет такой поддержки. Кроме того, Марций Вер, оставшийся нам верным, – полководец, вполне способный ему противостоять. Возможно, Кассий уже раскаивается в своем безрассудном поступке, узнав, что я жив, ведь он осмелился восстать лишь по слухам о моей смерти. Но даже если он упорствует, несомненно, что при нашем приближении страх перед вашей доблестью и стыд за нанесенную мне обиду посеют смятение в его душе и заставят его оставить безумные замыслы.

Вот чего я боюсь – скажу вам с полной откровенностью, – так это того, что отчаяние не толкнет его на самоубийство или что кто-нибудь, желая мне услужить, не поспешит убить его и лишит меня самого великого и сладкого плода победы. Да, высшее мое желание – простить того, кто меня оскорбил, сохранить верность тому, кто был неверен, остаться другом тому, кто нарушил законы дружбы. Может быть, такой образ мыслей покажется вам невероятным, но вы не должны сомневаться в его искренности. Человечество не совсем испорчено, и в нас еще остались следы добродетелей древних времен. А если кто-то упорно отказывается верить мне, это станет для меня новым стимулом доказать, что невозможное возможно. Ибо единственная выгода, которую я надеюсь извлечь из нынешних бедствий, – это положить им конец так, чтобы возвеличить добродетель, и показать пример, доказывающий миру, что даже гражданские войны могут иметь счастливый исход».

Такова была великодушная кротость Марка Аврелия. Так он говорил со своими солдатами; в том же духе писал он и сенату. Никаких обвинений, никаких упреков в адрес Авидия, кроме того, что он часто называл его неблагодарным. Авидий, со своей стороны, всегда уважал Марка Аврелия и не позволял себе оскорбительных слов в его адрес, по крайней мере публично, ибо, как мы видели, в частных беседах он его не щадил.

Марк Аврелий, вынужденный прервать свои победоносные походы в Германии, приготовился выступить против Авидия. Но произошло то, чего он опасался: дело разрешилось без него, благодаря усердию нескольких офицеров, которые устроили заговор против узурпатора. Во время марша центурион Антоний бросился на него с мечом и ранил в шею. Он не смог нанести второй удар, так как его унесла вперед скачущая лошадь, и Авидий едва не спасся. Но децирион [9], состоявший в заговоре, довершил начатое. Мятежник был убит на месте, и оба офицера, отрубив ему голову, принесли ее императору.

Так погиб Авидий после трех месяцев и шести дней правления, справедливо сравненный Дионом с миражем. Нигде не сказано, чтобы кто-то защитил его от убийц. Его префект претория был убит вместе с ним; его сын Максиан разделил ту же участь в Александрии. Мятежник оказался всеми покинут. Видно, что солдаты и народы, признавшие его, после минутного ослепления и чаров единодушно вернулись к прежней преданности Марку Аврелию. Лишь ложная весть о смерти императора ввела их в заблуждение. Как только они узнали, что он жив, чары рассеялись, и все радовались гибели его соперника, кроме жителей Антиохии, которых особые, не названные причины привязывали к Авидию.

Марк Аврелий, после того как опасность миновала, сохранил верность обязательствам милосердия, которые он принял в начале волнений. Когда ему принесли голову его врага, он не проявил радости и приказал похоронить её с почестями. Без его приказа, но лишь по горячности солдат, были убиты сын и префект претория Авидия, а также несколько наиболее виновных центурионов. Больше не было пролито ни капли крови, и все усилия императора были направлены на смягчение заслуженных наказаний. Сенат объявил Авидия врагом государства и конфисковал всё его имущество; Марк Аврелий вернул его детям половину конфискованного и даже не пожелал, чтобы вторая половина поступила в императорскую казну – она была передана в государственную казну. Он также исключил из конфискации золотые, серебряные и драгоценные украшения и подарил их дочерям мятежника. Александра, одна из них, и её муж Друенциан получили свободу передвижения. Все дети Авидия, за исключением Гелиодора, который, по-видимому, был виновнее остальных и потому был сослан на остров, жили в полной безопасности – не как потомки врага государства, а со всем блеском своего прежнего состояния. Марк Аврелий проявил такую доброту, что даже взял их под защиту мужа своей тётки и запретил когда-либо упрекать их за несчастье их семьи; некоторые были осуждены за оскорбление в их адрес. Сообщники мятежа испытали то же милосердие со стороны императора, которого они оскорбили. Он просил сенат не подвергать их строгим наказаниям. Самым суровым наказанием для них стала ссылка, и вскоре они были возвращены. История особо упоминает Флавия Кальвисия, префекта Египта, который поднял свою провинцию на мятеж, но не лишился ни имущества, ни жизни, а был просто сослан на остров; более того, император приказал сжечь все доносы на него, чтобы не осталось и следа прощённого преступления.

Не без сопротивления Марк Аврелий проводил эту политику. Многие считали его снисходительность чрезмерной, и ему даже делали упрёки. «Если бы Авидий победил, – говорили ему, – разве он поступил бы так же с вами?» Ответ Марка Аврелия примечателен: «При том образе жизни, который мы ведём [10], и исповедуя почитание богов, нам нечего было бояться поражения». Таким образом, он верил, что добродетель защищает от несчастий – мнение, часто опровергаемое тысячами противоположных примеров. Тем не менее, для него это была продуманная система, и он подкреплял её примерами. Он утверждал, что ни один римский император не погиб насильственной смертью, если не заслужил её своими пороками, и в доказательство приводил Калигулу, Нерона, Отона, Вителлия и Домициана. Гальба ставил его в тупик, но Марк Аврелий относил и его к числу прочих, исходя из принципа (истинность которого легко оспорить), что скупость – величайший порок, способный запятнать жизнь государя. Напротив, он отмечал, что ни один из его четырёх последних предшественников, ни даже Август, основатель монархического правления, не пали жертвой ни заговоров, ни мятежей, а попытки против добрых правителей всегда проваливались и оборачивались гибелью их зачинщиков. Но если эти рассуждения и могут создать моральную вероятность, они далеки от уверенности, и, к стыду человечества, исключения не так уж редки.

Марк Аврелий, следуя плану милосердия по отношению к мятежникам, должен был, как я уже отмечал, противостоять настояниям Фаустины. Она писала ему на этот счёт [11], приводя в качестве довода необходимость обеспечить безопасность своей семьи примерами строгости. Вот ответ Марка Аврелия: «Дорогая Фаустина, требуя наказания сообщников Авидия, ты проявляешь заботу о муже и детях; но мною руководят высшие принципы, и я решил простить семью и соучастников мятежника. Я даже напишу сенату, прося его смягчить рвение в наказании виновных. Я знаю, что ничто так не способствует любви народа к римскому императору, как милосердие. Эта добродетель возвела в ранг богов Цезаря и Августа; она же стяжала твоему отцу прозвище „Благочестивого“. Одним словом, если бы война закончилась по моему желанию, сам Авидий не понёс бы смерти. Будь спокойна; я могу с тем же правом, как и поэт Гораций, сказать: „Боги хранят меня, моё благочестие угодно богам“ [12].»

Марк Аврелий, как и обещал Фаустине, написал сенату в защиту своих врагов. «Умоляю вас, сенаторы, – говорилось в его письме, – не стремитесь проявить свою справедливость, но сохраните честь моего милосердия или, вернее, вашего; пусть не скажут, что сенат в этом деле осудил кого-либо на смерть. Прошу вас: пусть ни один сенатор не будет наказан, пусть не прольётся кровь ни одного знатного человека; пусть сосланные вернутся, а лишённые имущества получат его обратно. Если бы боги позволили мне воскресить мёртвых! Ибо никогда не одобряют в императоре мести за перенесённые обиды [13]. Если даже признают её справедливой, её всё равно назовут жестокостью. Итак, вы простите детей Авидия, его зятя и жену; что я говорю – „простите“? Они не виновны. Пусть живут спокойно, зная, что находятся под властью Марка Аврелия; пусть владеют хотя бы частью наследства и самыми ценными украшениями; пусть будут богаты и свободны от страха; пусть идут, куда пожелают, и несут всем народам свидетельства моей и вашей снисходительности. В конце концов, не так уж велико милосердие – избавить от казни жену и детей главаря заговора. Прошу вас проявить такую же снисходительность к его сообщникам из сенаторского или всаднического сословия, избавив их от смерти, конфискации, страха, позора, бесчестья и любого наказания. Я заслуживаю, чтобы вы доставили моему правлению эту единственную в своём роде славу – чтобы в деле мятежа никто не погиб, кроме как в смятении и с оружием в руках.»

Когда это письмо Марка Аврелия было зачитано в сенате, оно вызвало самые восторженные аплодисменты. Вулкаций сохранил для нас приветственные возгласы, прозвучавшие по этому случаю. Наиболее примечательное в них, с точки зрения последующей истории, – это просьба сената даровать Коммоду трибунскую власть. Также отмечу, что среди титулов, которые рвение и привязанность щедро расточали императору, столь достойному любви, встречается и титул «философ», которым Марк Аврелий, на вершине величия, искренне гордился.

Его милосердие к семье своего врага не подвергалось никакому сомнению. Он простил с такой искренностью тех, кто принадлежал к окружению Кассия, что даже допустил их к почестям и должностям. Однако одно его заявление, переданное Дионом, несколько омрачает славу столь благородного поведения. У этого историка Марк Аврелий, убеждая сенат простить виновных, заявляет, что если он не добьётся своего, то найдёт способ ускорить собственную смерть: это преувеличенное выражение могло бы заставить усомниться в искренности его чувств, если бы последующие события не исправили впечатление.

Мятеж Кассия, сирийца по происхождению и наместника Сирии, дал повод заметить, что против здравой политики – доверять власть в стране человеку, который уже мог быть там влиятельным благодаря родственным и прочим связям. Чтобы предотвратить подобную опасность, был издан указ, запрещающий назначать во главе провинции того, кто в ней родился.

Я не должен упустить здесь одно обстоятельство восточных волнений, которое весьма прославляет нашу религию: ни один христианин не поддержал преступных замыслов Кассия. Никто не был более верен императорам, чем те, кого никакие пытки не могли заставить воздавать им почести, подобающие лишь Богу.

Примечания:

[1] Маркоманы жили в Богемии. Язиги, о которых здесь идет речь, занимали берега Тиссы. Земля квадов – это Моравия.

[2] КАПИТОЛИН, «Вер», 11.

[3] 921 год от основания Рима.

[4] Остаются некоторые незначительные затруднения касательно менее важных обстоятельств. Можно обратиться к труду г-на де Тиллемона, заметкам Скалигера на «Хронику» Евсевия и примечаниям г-на Валуа к «Церковной истории» того же автора.

[5] Альба в Монферрате.

[6] ВУЛЬКАЦИЙ, «Авидий», 5.

[7] Приют наслаждений и разврата близ Антиохии.

[8] ВУЛЬКАЦИЙ, «Авидий», 5.

[9] Это слово означает младшего кавалерийского офицера.

[10] ВУЛЬКАЦИЙ, «Авидий», 8.

[11] Г-н де Тиллемон подозревает подложность писем Фаустины и ответа Марка Аврелия, поскольку в них встречаются некоторые обстоятельства, трудно согласуемые с историей. Однако эти письма выглядят весьма естественно и совсем не похожи на вымысел. Кроме того, мы так мало осведомлены об исторических подробностях и точных датах касающихся их событий, что мне кажется слишком строгим отвергать древние документы лишь на том основании, что возникающие затруднения могут проистекать просто из-за недостатка наших знаний.

Примечания:

[12] ГОРАЦИЙ, «Оды», I, 17.

[13] ВУЛЬКАЦИЙ, «Авидий», 12.