Хотя восстание Кассия было подавлено почти в зародыше, Марк Аврелий справедливо рассудил, что столь сильное волнение должно было оставить в восточных провинциях некоторый след потрясения, которое следовало успокоить его личным присутствием. Поэтому он отправился туда, и, заботясь о восстановлении уважения к своей власти, повсюду оставлял свидетельства своего милосердия.

Ему представили все бумаги, найденные у Кассия после его смерти: письма, мемуары, содержавшие доказательства его связей в разных частях империи. Марк Аврелий сжег их, не читая, сказав, что не желает ставить себя в положение, когда будет вынужден ненавидеть. Некоторые приписывают этот поступок Марцию Веру, которому император поручил вести войну с мятежником. Они утверждают, что этот генерал, завладев бумагами Кассия, сжег их, не сомневаясь, что Марк Аврелий одобрит его поступок, или, во всяком случае, готовый рискнуть вызвать его негодование, ибо предпочел погибнуть одному, чем стать причиной гибели многих других. Будь то сам Марк Аврелий уничтожил эти ненавистные документы или же одобрил, что его генерал избавил его от их чтения, его мягкость заслуживает одинаковых похвал.

Он простил города и народы, поддержавшие Кассия. Лишь один город Антиохия, проявивший в мятеже больше упорства и пыла, чем другие, сперва ощутил на себе последствия его справедливого гнева. Император отказал ему в чести своего посещения, прибыв в Сирию, и направил туда строгий указ, лишавший жителей Антиохии того, что они любили больше всего: зрелищ и публичных увеселений, а также любых собраний, совместных обсуждений и даже отправления того, что мы назвали бы муниципальными обязанностями. Однако негодование этого доброго князя было недолгим: он не устоял перед знаками раскаяния, которые ему явили антиохийцы. Он вернул им их привилегии и посетил их город перед отъездом из провинции.

Пока он находился в Сирии, восточные цари поспешили явиться к нему с изъявлением покорности, и там же он принял посольство от парфянского царя. Его прибытие в эти края, без сомнения, встревожило правителей, которые лучше знали могущество римского императора, чем его умеренность. Всегда мудрый и чуждый честолюбия, Марк Аврелий сохранил мир, возобновил договоры, снискал любовь князей и народов и повсюду оставил памятники философии, заключавшейся не в красивых речах, а в действиях, поистине полезных для человеческого общества.

Он взял с собой свою жену Фаустину и потерял ее во время этого путешествия: она умерла в каппадокийском селении у подножия Тавра, называемом Галала, где ее внезапно поразила болезнь, унесшая ее мгновенно. Те, кто обвинял ее в соучастии или даже в подстрекательстве к мятежу Кассия, не считали ее смерть естественной и предполагали, что она сама ее ускорила, опасаясь разоблачения своих тайных интриг. Но мы уже отмечали, что ее связь с мятежником не доказана, а потому не ищем в ее смерти никакой тайны: причиной стала подагра, поднявшаяся к сердцу.

Относительно ее образа жизни мнения единодушны: все авторы сходятся в том, что она была второй Мессалиной, и даже вдаются в подробности, которые приличие заставляет нас опустить. Достаточно сказать, что она дала повод усомниться в законности рождения своего сына Коммода, чьи низкие и кровожадные наклонности делали его скорее сыном какого-нибудь гладиатора, чем Марка Аврелия.

Беспорядки Фаустины не остались тайной для ее супруга, который, проявляя, без сомнения, чрезмерное терпение, не выразил ни малейшего волнения и с непростительным хладнокровием сносил то, что ему было стыдно не пресечь. Когда ему советовали развестись с женой, позорившей его, он ответил: «Значит, придется вернуть ей приданое». Бурр когда-то сказал то же самое Нерону об Октавии, но ситуация была совсем иной. Марк Аврелий пошел дальше: он изобрел для Фаустины небывалый почетный титул, назвав ее Матерью лагерей и армий, и, словно желая довести до крайности столь непристойный стоицизм, даже жаловал почести и должности тем, кто поддерживал с ней преступную связь. История сохранила несколько имен: они были известны публике, а беспечное равнодушие императора стало предметом театральных насмешек в его присутствии.

Он продолжал ту же линию притворства даже после того, как смерть избавила его от недостойной супруги. Он просил сенат удостоить ее божественных почестей и воздвигнуть храм. Сенат согласился и постановил, кроме того, поместить в храме Венеры в Риме серебряные статуи Марка Аврелия и Фаустины, перед которыми все новобрачные должны были приносить жертвы; что золотое изображение Фаустины должно было сопровождать императора в театре, занимая место, которое она занимала при жизни, в окружении знатных матрон, словно составлявших ей свиту. К фаустинским девам, учрежденным Титом Антонином, Марк Аврелий добавил новых в честь своей жены. Неужели он хотел, чтобы все женщины и девушки Рима последовали примеру Фаустины?

Он стремился увековечить имя женщины, которую лучше всего было бы забыть, всеми возможными памятниками. До сих пор в Капитолийском музее хранится фрагмент триумфальной арки Марка Аврелия, изображающий апофеоз Фаустины. Он основал колонию в селении, где она умерла, и превратил его в город, названный Фаустинополем. Наконец, что превосходит всякую меру, в своем сочинении, где не было необходимости упоминать Фаустину, он превозносит ее, благодарит богов за то, что они дали ему кроткую жену, нежно привязанную к мужу, простую и скромную в обращении. Это уже избыток доброты; это забвение того, что все добродетели заключены в золотой середине, за пределами которой они превращаются в пороки.

Еще одна странная черта: этот государь, которому было уже за пятьдесят четыре года и который всегда страдал от болезней, после смерти жены взял себе наложницу. Фабия (или Фадия), сестра Луция Вера, страстно желала выйти за него замуж, чтобы стать императрицей. Марк Аврелий справедливо рассудил, что не должен давать своим детям мачеху, но не смог обойтись без наложницы и выбрал дочь управляющего домом своей покойной жены.

Возвращаюсь к путешествиям Марка Аврелия после мятежа и смерти Кассия. Оттуда он отправился в Египет и прибыл в Александрию, жители которой проявили немало сочувствия мятежнику. Однако, поскольку александрийцы не зашли так далеко, как антиохийцы, он без труда их простил. Более того, он сблизился с ними и жил в их городе как гражданин, как философ, а не как император.

После того как он восстановил порядок и спокойствие во всей восточной части империи и готовился вернуться в Италию, он проехал через Афины. Там он посвятил себя в таинства Элевсинской Цереры [Деметры]. Он одарил афинян различными почетными и полезными привилегиями; и поскольку этот город с древнейших времен был матерью искусств и наук, привлекая бесчисленное множество иностранцев, приезжавших сюда за знаниями, он считал, что основание профессорских кафедр в Афинах – это благо для всего человечества, и учредил их с хорошим жалованьем для всех областей изящных наук.

Возвращаясь в Италию, он попал в бурю, но тем не менее благополучно добрался до Бриндизи и тут же надел тогу, или мирную одежду, как и вся его свита. Он никогда не позволял солдатам появляться в военном облачении ни в Риме, ни в Италии. Возвращение Марка Аврелия с триумфом стало великой радостью для столицы. Он вернулся победителем маркоманов и квадов, умиротворителем всего Востока. В честь столь счастливых успехов императорский дом был удостоен новых почестей и титулов. Во время своего путешествия император назначил своего зятя Помпеяна консулом и осыпал своего сына Коммода множеством титулов, приближавших его к верховной власти, на которую он вскоре его и возвел. Народ радовался, видя, как юный принц растет в славе и блеске, как и в годах, но совершенно напрасно; и надо признать, что в поведении Марка Аврелия по отношению к сыну виден скорее снисходительный отец, чем сильная душа, наделенная здравым рассудком.

Коммод с самых ранних лет показал себя таким, каким остался впоследствии: без возвышенных чувств, без мужества, податливый ко всем дурным влияниям, сопротивляющийся всему доброму, что пытались в нем воспитать, с явной склонностью к удовольствиям и яростным отвращением к труду. Если у него и был какой-то талант, то совершенно не подходящий его положению. Он умел точить, танцевать, петь; был актером, гладиатором; но учителя, которыми отец окружил его, чтобы воспитать ум и сердце, и сами уроки мудрости и добродетели, которые он ему давал, не встретили в этом юном принце ни открытости, ни доброй воли. Такова сила характера, говорит историк, или же влияние придворных советников. Страсти проявились в нем рано, и его детство уже омрачилось развратом. В двенадцать лет он показал свою жестокость, приказав бросить в раскаленную печь того, кто недостаточно нагрел ему баню; и его наставнику пришлось сжечь в печи овечью шкуру, запах которой убедил юного принца, что его приказ исполнен.

Нелегко решить, как должен был поступить Марк Аврелий с таким сыном. Юлиан разрешает эту трудность, смело утверждая, что, имея зятя в зрелом возрасте, человека выдающихся достоинств, способного управлять империей, и в чьих руках Коммод был бы в тысячу раз лучше, чем в своих собственных, Марк Аврелий должен был сделать Помпеяна своим преемником. Я не решаюсь полностью принять столь смелое суждение: замечу лишь, что у римлян престолонаследие отнюдь не было закреплено, как у нас, неизменным законом; что при возведении императора всегда сохранялась хотя бы видимость выбора; и что Марк Аврелий не поступил бы против государственного устройства, если бы усыновлением обеспечил себе преемника в ущерб недостойному сыну. Но он был далек от таких мыслей. Он приложил все усилия, чтобы укрепить трон за Коммодом, и сделал для него то, что до тех пор не имело прецедента.

Назначив его Цезарем еще в детстве, введя его, как только ему исполнилось четырнадцать, во все коллегии жрецов и даровав ему в том же году тогу зрелости, он провозгласил его князем молодежи. Эта церемония состоялась 7 июля 926 года от основания Рима, в Паннонской армии, куда Марк Аврелий вызвал сына при первых известиях о мятеже Кассия, желая, без сомнения, показать недоброжелателям преемника, вышедшего из детского возраста и уже способного быть ему опорой. До этого Марк Аврелий лишь следовал примеру Августа и других императоров, и Коммод был еще так молод, что отчаиваться в нем не приходилось.

Отправляясь в Сирию и на Восток, Марк Аврелий взял сына с собой и тогда же или во время путешествия даровал ему трибунскую власть, согласно желанию, выраженному сенатом в приветствиях. Таким образом, Коммод получил этот титул, означавший верховную власть, не достигнув еще пятнадцати лет. Это было новшеством: ни один принц не возвышался так рано.

Марк Аврелий пошел еще дальше. Он приказал провозгласить сына императором вместе с собой по случаю какой-то победы, о которой у нас нет точных сведений; допустил его к триумфу, который отпраздновал, как мы скоро расскажем, 23 декабря 927 года от основания Рима; назначил его консулом на следующий год, получив для него от сената снижение возрастного ценза; и, наконец, чтобы не оставалось различия в титулах между ним и сыном, велел провозгласить его Августом. Это было совершенно беспрецедентно и не поддается оправданию.

Вскоре ему пришлось в этом раскаяться, ибо юный принц, видя себя столь возвеличенным, возомнил себя полным хозяином своих поступков. Он больше не желал терпеть строгих и добродетельных наставников, которых отец приставил к нему, и окружил себя людьми безнравственными, потакавшими его дурным склонностям. Марк Аврелий попытался удалить их; он выдворил их из дворца; но горе Коммода из-за этого было так велико, что он заболел, и слабый отец уступил, вернув к сыну советников разврата и распутства. Юный принц предался тогда всем возможным излишествам: вино, женщины, азартные игры стали его единственными занятиями. Не довольствуясь тем, что наполнял город своими бесчинствами, он превратил сам дворец в место позора. Он играл, по крайней мере тайно, недостойные роли возницы и гладиатора; унижался до самых низких и постыдных занятий; так что казалось, будто он рожден для бесчестья, а не для высокого жребия, уготованного ему судьбой. И Марк Аврелий счел себя вынужденным терпеть то, что сам лишил себя возможности предотвратить.

Чтобы не прерывать изложения поведения этого принца по отношению к сыну, я несколько нарушил хронологический порядок. Теперь мне следует рассказать о том, что сделал Марк Аврелий по возвращении в Рим.

Он триумфовал вместе с Коммодом, как я уже говорил, над маркоманами и другими германскими племенами, которых победил. Это был его второй триумф, и он сопровождался играми, зрелищами и щедротами, превзошедшими все, что делали его предшественники в подобных случаях. Дион свидетельствует, что император, отчитываясь, согласно древнему обычаю, перед собравшимся народом о своих военных подвигах, заметил, что его отсутствие длилось несколько лет. «Восемь!» – воскликнула толпа; и в тот же момент все присутствующие, показывая это число пальцами, дали понять, что требуют столько золотых монет на человека, сколько лет длилось отсутствие императора. «Хорошо, восемь», – ответил Марк Аврелий; и действительно, по его приказу каждому гражданину было выдано по двести денариев, что равнялось восьми золотым монетам. Ни один император прежде не проявлял такой щедрости к народу. К этому же времени Дион относит и прощение всех долгов подданных империи, как я уже упоминал ранее, за период в сорок шесть лет, а также щедрую помощь городу Смирне, сильно пострадавшему от землетрясения.

Кажется, Марк Аврелий, вернувшись с Востока, провел в Риме около двух лет; и это время затишья он употребил на исправление различных злоупотреблений в управлении делами и на дальнейшее укрепление доброго порядка в государстве: но эти заботы были прерваны необходимостью вернуться на Дунай и возобновить войну против маркоманов.

Не знаю, была ли война действительно закончена, когда Марк Аврелий покинул Германию, чтобы отправиться на Восток; вероятнее, что от нее оставались некоторые слабые следы: она имела столько ответвлений, в ней участвовало такое множество народов, что это была настоящая гидра, которая, будучи сокрушена с одной стороны, оживала с другой. Возможно также, что возобновление войны следует приписать честолюбию римлян, которые оставляли германские племена в покое лишь тогда, когда были заняты в других местах, и возвращались к ним, как только у них не оставалось других дел. Нельзя сомневаться в том, что Марк Аврелий намеревался превратить Маркоманию в римскую провинцию.

Какова бы ни была причина, результат несомненен. Пертинакс, сопровождавший Марк Аврелия в Сирию, был затем отправлен на Дунай, чтобы остановить набеги германцев; а два Квинтилия, братья, знаменитые неразрывной дружбой, связывавшей их, и достойные уважения также за свое военное искусство, опыт и храбрость, будучи поставлены вместо Пертинакса или вместе с ним для усмирения этих гордых врагов, не смогли добиться успеха и принудить варваров к покорности. Тогда Марк Аврелий счел свое присутствие необходимым и решил вновь отправиться к Дунаю, взяв с собой сына Коммода, которого в то же время женил на Криспине, дочери консулярия Брутия Презента. Дион отмечает, что он совершил древний обряд объявления войны, метнув в сторону вражеской страны копье, хранившееся для этого в храме Беллоны.

Рассказывают о весьма странном обстоятельстве его отъезда: философы его двора, видя, что он ввязывается в войну, из которой может не вернуться, опасались, что вместе с ним погибнут и глубочайшие тайны философии, которые он знал лучше всех, и потому умоляли его открыть их без утайки; и он, говорят, любезно посвятил три дня ученым наставлениям. Не знаю, как относиться к этому рассказу двух писателей, не слишком заслуживающих доверия; но в сочинении самого Марка Аврелия я нахожу образ мыслей, более подобающий князю. Он хвалит Юния Рустика за то, что тот научил его не увлекаться софистами, не сочинять философских трактатов и не произносить нравоучительных речей. Князь, без сомнения, должен знать правила нравственности и показывать их живой пример в своем поведении; но преподавание их он предоставляет другим.

Марк Аврелий выступил в поход 5 августа 929 года [176 г. н.э.]. Мы мало осведомлены о подробностях его подвигов; знаем только, что дела шли согласно его желаниям. Патерн одержал над варварами великую победу, за которую Марк Аврелий был провозглашен императором в десятый раз. Пертинакс отличился также в Мезии и Дакии. Марк Аврелий уже надеялся вскоре завершить покорение дотоле непобедимых врагов, когда смерть настигла его через два года после отъезда из Рима.

Он заболел в Виндобоне [1] в Паннонии; но болезнь, если верить Диону, не была причиной его смерти, которую следует приписать преступлению его врачей, подкупленных Коммодом. Другие писали, что он умер добровольно и по собственному выбору, не в силах вынести боль и стыд, причиняемые ему бесчинствами и ужасными пороками сына, готового стать вторым Нероном. Я оставляю эти слухи, которые, возможно, не имеют иного основания, кроме сожалений, оставленных после себя Марком Аврелием, и ненависти, заслуженной тиранией Коммода. Похоже, что в армии началась чума, и император пал жертвой этой болезни.

На шестой день болезни, чувствуя слабость и менее скорбя о близкой смерти, чем о бедствиях, которые, как он предвидел, последуют за ней, он сделал последнее усилие, чтобы попытаться направить сына на путь мудрого поведения и добродетельного правления. Он призвал его к своему ложу вместе с друзьями и вернейшими советниками и, приподнявшись на локте, сказал следующее:

«Друзья мои, я нимало не удивляюсь, что вы тронуты видом моего состояния. Люди по природе сострадают страданиям себе подобных, особенно когда они видят их перед глазами. Я могу ожидать от ваших чувств даже большего; и мои чувства к вам дают мне ручательство в вашей ответной дружбе. Для меня настало время пожать плоды благодеяний, которыми я осыпал вас столько лет, а для вас – показать мне свою благодарность. Мой сын нуждается в вас: это вы воспитали его до сих пор. Но вы видите, каким опасностям подвергается его юность и как необходим ему в возрасте, который можно сравнить с волнением моря и бурей, помощь искусных кормчих, которые мудро управляли бы им и удерживали бы неопытность от тысячи рифов и от соблазнов порока. Будьте его наставниками; направляйте его своими советами и дайте ему найти в вас многих отцов вместо одного, которого отнимает у него смерть. Ибо, сын мой, ты должен знать, что никакие богатства не могут наполнить ненасытную пропасть тирании; никакая стража, как бы ни была она многочисленна, не может обеспечить жизнь князя, если он не заботится о любви своих подданных. Лишь те имеют право на долгое и счастливое обладание верховной властью, кто стремится не устрашать жестокостью, но покорять сердца любовью, которую их доброта внушает всем, кто им повинуется. Не на рабов, покоренных необходимостью, можно положиться: а на граждан, привязанных добротой, ведомых долгом, а не лестью, чья верность неколебима, как принципы, на которых она основана. Такие умы никогда не помышляют свергнуть ярмо, если только насилие и гордость князя не внушают им этой мысли. Берегись этого, сын мой; ибо трудно положить предел своим желаниям, когда имеешь безграничную власть для их удовлетворения. Вот, друзья мои, советы, которые вы должны давать этому юному князю. Часто напоминайте ему все, что я сейчас ему изложил. Так вы сделаете его источником вашего счастья и счастья человеческого рода; и вы исполните свой долг перед Марком Аврелием так, что он будет вам должен больше, чем вы ему».

Таковы были советы, столь же мудрые, сколь и бесполезные, данные умирающим Марком Аврелием своему сыну. Он прожил еще только день и ночь и скончался 17 марта 931 года от основания Рима [180 г. н.э.], на пятьдесят девятом году жизни, процарствовав со смерти Тита Антонина девятнадцать лет и несколько дней. Дион рассказывает, что в последний день своей жизни, когда трибун по обычаю пришел спросить у него пароль, он ответил: «Обратитесь к восходящему солнцу: я же отхожу ко сну». Этот ответ, в котором можно усмотреть упрек Коммоду в нетерпении царствовать, согласуется с предполагаемым отравлением, о котором, по словам историка, знал даже умирающий князь. У Капитолина я нахожу и другие слова, приписываемые ему в последние мгновения, но не привожу их здесь, ибо не нахожу в них ничего достойного Марка Аврелия.

От Фаустины, своей супруги, он имел трёх сыновей и нескольких дочерей. Антонин Гемин, близнец Коммода, умер в возрасте четырёх лет, послужив тем самым доказательством тщетности искусства астрологов, предсказавших обоим новорождённым принцам одинаковую продолжительность жизни [2]. Третий сын Марка Аврелия дожил до семи лет и получил титул Цезаря вместе с Коммодом. Опухоль, появившаяся у него возле уха и потребовавшая операции, стала причиной его смерти. Его отец перенёс это горе с твёрдостью и, позволив себе пять дней естественной скорби, вновь вернулся к государственным делам, утешая даже врачей и хирургов, которых неудачный исход операции поверг в глубокую печаль. Таким образом, умирая, Марк Аврелий не имел другого сына, кроме Коммода, – и был бы счастливее, если бы не оставил ни одного.

Среди его дочерей нам хорошо известна лишь Луцилла, сначала выданная замуж за императора Вера, а затем – за Помпеяна. О других мы можем лишь сказать, что их отец, выбирая им мужей, обращал гораздо больше внимания на благородство души, нежели на знатность происхождения, и предпочитал зятьёв не тех, кто мог похвастаться длинной родословной или богатством, но тех, кто выделялся личными достоинствами и добродетелью.

Смерть Марка Аврелия вызвала искренний и всеобщий траур во всей империи. Хотя он строго поддерживал воинскую дисциплину и нисколько не потакал солдатам, они любили его. Сенат, народ, провинции – все его подданные горько оплакивали его; и если сам он был достоин сожаления, то его сын заставлял ещё острее чувствовать утрату, понесённую империей.

Как только весть о его смерти достигла Рима, сенат собрался в траурных одеждах. Сначала лились обильные слёзы, но вскоре восхищение его добродетелью пробудило иные чувства, и все воскликнули, что Марк Аврелий, данный небом земле, теперь возвращён на небо. В день его торжественных похорон, когда тело было доставлено в Рим, вместо плача площадь и Марсово поле огласились хвалебными речами. Сенат и народ, без обычных формальностей декретов, единогласно провозгласили его богом, приветствуя его как божество – не из лести, а по убеждению, которое, хоть и основывалось на заблуждениях идолопоклонства, было не менее искренним. Затем ему были возданы все человеческие и божественные почести: триумфальная арка, золотая статуя в сенате, храм, алтарь, жрецы. Многие его предшественники получали такие же внешние знаки почтения, но Марка Аврелия отличало то, что сердца людей согласовывались со словами, а частная жизнь – с публичными решениями. Капитолин говорит, что того, кто не имел бы в своём доме среди пенатов изображения Марка Аврелия, сочли бы нечестивцем. И этот культ сохранялся: даже спустя более ста лет он был в полной силе, и Диоклетиан гордился тем, что чтил Марка Аврелия как одного из своих главных божеств.

Не то чтобы этот государь был лишён недостатков и не совершал ошибок. Я позаботился отметить их; но его неизменная и непоколебимая доброта в глазах современников и потомков затмила те пятна, которые могли бы умалить уважение к нему. Его имя стало почти синонимом добродетели, и ни один из хороших правителей среди его преемников не избежал стремления брать с него пример. Менее воинственный, чем Траян, менее твёрдый и откровенный, чем Тит Антонин, он превзошёл их в славе – явное доказательство того, что доброта есть вернейший путь, открытый государям для вечного прославления.

Действительно, один Марк Аврелий составил счастье своего времени, которое в остальном было крайне несчастливым. Чума и голод опустошали Италию и провинции. Войны шли непрерывно: сначала с парфянами, затем с маркоманами; восстание Авидия Кассия на Востоке; другие мятежные движения, о которых я упомянул лишь вскользь или не упомянул вовсе, поскольку нам неизвестны их подробности, – в Египте, в земле секванов, в Лузитании и по всей Испании. Среди стольких бед мудрость и доброта императора поддерживали общественное благополучие и были, по замечанию даже язычников, смягчением, ниспосланным провидением против бедствий, угнетавших человеческий род.

Христиане были единственными, кто не испытал мягкости правления Марка Аврелия.

В наших хрониках он числится виновником четвёртого гонения, которое принесло множество мучеников по всей империи. Наиболее известные из них – святой Поликарп в Смирне, святой Иустин в Риме, святой Пофин, святая Бландина и их сподвижники в Лионе.

Если кто-то удивляется, каким образом император, столь доброжелательный по характеру и принципам, мог обращаться с такою бесчеловечной строгостью к самым верным и добродетельным из своих подданных, мы ответим вместе с г-ном де Тиллемоном: во-первых, Марк Аврелий был привержен – до суеверия – идолопоклонству, которое христианство разрушало; во-вторых, философы, имевшие большое влияние на этого государя, были открытыми врагами христиан, которые своим примером, а часто и речами, разоблачали мнимые добродетели этих мнимых последователей мудрости; наконец, Марк Аврелий глубоко уважал законы. А законы империи запрещали христианскую религию, открыто нападавшую на государственную религию.

Тем не менее, верно, что Марк Аврелий не издавал специального эдикта против христиан. Он даже запретил, после чуда, избавившего его от гибели в земле квадов, обвинять их за их веру; но не освободил от смерти, если их привлекали к суду: он оставил в силе эдикты своих предшественников. Кроме того, фанатичное рвение магистратов и неистовство толпы не ждали императорских приказов, чтобы совершать жестокости над людьми, чья святость была им в тягость и укоряла их пороки и нечестие.

Правление Марка Аврелия было правлением философии. Я говорю о нравственной философии, единственной, которую ценили римляне, как я уже не раз отмечал. Явное пристрастие государя к этой науке не могло не найти подражателей среди его подданных: потому его век и породил множество философов, во главе которых должен быть поставлен он сам, он сам – не только как воплотивший в своем поведении совершеннейший образец практической философии, но и как автор превосходного сочинения, которое я уже не раз цитировал и которое, будучи лишено изящества стиля, но соткано из превосходных максим, устанавливает чистейшую мораль, какую только может постичь человеческий разум. Это сочинение написано по-гречески, естественном языке философии.

Среди частных лиц, прославившихся в то же время под именем философов, я в первую очередь отмечаю двух известных врагов христианства: Киника Кресцента, вступившего в спор со святым Иустином и способствовавшего его мученическому венцу; и Эпикурейца Цельса, чьи писания против христианской религии впоследствии были опровергнуты Оригеном.

Секст, прозванный Эмпириком, оставил нам книги пирронического толка, в которых, доводя тонкость рассуждений до крайности, он доказывает, что разум, чрезмерно анализируя свои идеи, заставляет их испаряться; что, не слушая голоса природы и ища принципы того, что само есть принцип, он разрушает основания достоверности; и что, нагромождая трудности на трудности, в конце концов попадает в свои же собственные сети.

О Демонаксе мы знаем лишь благодаря жизнеописанию, составленному Лукианом. Среди множества примечательных изречений, которые автор его биографии ему приписывает, есть одно знаменитое и достойное памяти. Афиняне, среди которых он провел большую часть жизни (хотя родился на острове Кипр), пожелав ввести в своем городе обычай гладиаторских боев, услышали от Демонакса: «Начните тогда с разрушения алтаря, который вы воздвигли Милосердию».

Апулей должен быть причислен к тем философам, которые стремились соединить магию с философией: он был в своем роде малым Аполлонием Тианским. Ему приписывали чудеса и сверхъестественное общение с богами или демонами. В сущности, все это было чистым шарлатанством, с помощью которого он стремился возвеличить свою мудрость и стать предметом восхищения. Он был африканцем, родившимся в Мадавре, в Нумидии, и утверждал, что по матери происходит от Плутарха. Его вычурный стиль явно отдает климатом, под которым он родился.

Не следует причислять к философам, но к их врагам – любезного и остроумного Лукиана, бесспорно лучшего писателя времен, о которых мы говорим, и сравнимого с древними по чистоте языка, ясности стиля, изяществу и прелести легкого пера, рассыпающего грации во всем, к чему прикасается, и умеющего снять с разума его суровый облик, придав ему привлекательную форму, смешивая занимательность с основательностью. Он был бы вполне достоин похвалы, если бы употреблял свой изысканный талант и тонкость ума лишь на разоблачение пороков ложных философов и на высмеивание нелепостей, которые они вещали с важным видом. Но для него не было ничего святого – ни нравов, ни религии. Он наполнил свои сочинения непристойностями, хулил христианство и даже нападал на принципы естественной религии. Будучи закоренелым насмешником, он довольствовался тем, чтобы смеющиеся были на его стороне; умея подмечать смешное, но неспособный установить что-либо серьезное, он был равнодушен к истинному и ложному, честному и постыдному. Его Диалоги мертвых и некоторые другие сочинения могут быть с пользой прочитаны молодежью. В целом, чтение этого автора требует зрелых и уже утвердившихся в добре умов. Он был бичом обманщиков своего времени. По его свидетельству я привел рассказ о жизни и смерти Перегрина. Точно так же я сообщу читателю то, что он рассказывает о плутнях лжепророка Александра, после того как вкратце представлю тех, кто прославился своим умом в правление Марка Аврелия.

Философия не была единственной наукой, процветавшей в это правление: оно породило также писателей других жанров, среди которых самым знаменитым и, без сравнения, достойнейшим был Гален – второй отец медицины, удостоившийся доверия Марка Аврелия и переживший его. Именно он готовил териак, которым император регулярно пользовался и которому приписывал сохранение своего здоровья.

Павсаний оставил нам Описание Эллады, в котором излагает, что в каждой стране и каждом городе есть наиболее примечательного в общественных зданиях, храмах, театрах, стадионах, статуях и картинах. Это драгоценное сокровище для любителей древности.

Авл Геллий – грамматик, от которого нам досталось собрание разнообразных наблюдений, вовсе не заслуживающих пренебрежения. Но это всего лишь грамматик с малым вкусом, без возвышенности, идолопоклонник древних морщин, который, переполненный цитатами из Энния, Катона Цензора и Клавдия Квадригария, ни разу не называет Горация, Тита Ливия или Тацита.

Полиэн Македонский посвятил императорам Марку Аврелию и Луцию Веру, во время их войны с парфянами, сборник военных хитростей.

Ритор Гермоген известен прежде всего печальной катастрофой своего ума. В пятнадцать лет – учитель красноречия, достойный своими речами и уроками привлечь внимание Марка Аврелия, он к двадцати четырем годам все забыл и долго влачил жизнь в безвестности: взрослый муж в детстве, седой ребенок [3].

Мне остаётся, чтобы завершить всё, что относится к царствованию Марка Аврелия, лишь изложить перед читателем, как я и обещал, комедию, которую разыграл знаменитый обманщик Александр. Это был поистине необыкновенный человек в своём роде; и полезно увидеть на известном и хорошо описанном примере, до каких пределов могут доходить, с одной стороны, плутовство, а с другой – легковерие.

Александр родился в Абонотихе, маленьком городке Пафлагонии; и своей проницательностью, самой изощрённой из возможных, он странным образом опровергал климат, давший ему жизнь, – ведь тот обычно порождал лишь грубые, тупые умы, созданные для того, чтобы быть обманутыми. Александр же, напротив, получил от природы все таланты, формирующие великих мошенников, рождённых, чтобы обращать простодушие толпы в свою пользу. В высшей степени он обладал способностью быстро придумывать, смелостью браться за дело, народным красноречием, способным ослепить, и, наконец, утончённым лицемерием, умевшим скрывать порок под самыми обольстительными внешними чертами – так что не было человека, который, впервые увидев его, не ушёл бы от него с убеждением, что имел дело с честнейшим человеком на свете. Добавьте к этому внешние преимущества: высокий рост, благородную осанку, чарующий вид, огненные глаза, звучный голос и всё, что может внушать почтение.

Родившись без состояния, он начал с разврата, или, вернее, с позорного ремесла – служить разврату других. Среди тех, от кого он получал грязные деньги, он встретил земляка, ученика Аполлония Тианского, врача по профессии, но прикрывавшегося этим почётным званием, чтобы заниматься недостойным ремеслом шарлатана и колдуна, знатока тайных знаний, умевшего доставлять своим клиентам успех в любви, мщение врагам, наследства и открытия кладов. Александр жадно впитывал уроки мастера, столь искусного в ремесле, соответствовавшем его склонностям; а учитель, со своей стороны, с удовольствием обучал ученика, в котором видел самые счастливые задатки для того, чтобы стать совершенным плутом.

Когда этот врач умер, Александр, унаследовав его знания, начал применять полученные от него уроки; и, объединившись с достойным товарищем по имени Коккон, они вместе путешествовали по провинции, живя за счёт глупцов и простаков, щедро плативших за их наглую ложь. Среди прочего они завоевали богатую македонянку, уже в летах, но всё ещё желавшую нравиться. Они так её околдовали, что она взяла на себя их содержание, и они последовали за ней из Вифинии, где её встретили, в Македонию и в Пеллу, древнюю столицу македонских царей.

Там они сделали превосходное открытие, соответствовавшее их замыслам. Окрестности Пеллы полны змей невероятных размеров и удивительной кротости; они привыкают к людям, их держат в домах, они спят рядом с детьми; если на них наступят, они терпят; если их сожмут, не сердятся; они ласкаются к женщинам, которые им это позволяют. Несомненно, змея этого вида, найденная в постели Олимпиады, дала повод к легенде о чудесном рождении завоевателя Азии и Индии. Наши два плута купили за несколько монет самую красивую из этих змей, какую смогли выбрать, и на этом приобретении построили систему обмана высшего разряда. Они решили учредить оракул, который мог бы привлекать толпы тех, кого страх и надежда – эти два тирана человеческой жизни – делают жадными до знания будущего и податливыми к обольщению.

Между ними встал лишь вопрос о месте, где разыграть эту комедию. Коккон склонялся к Халкидону, городу с большим наплывом людей, откуда их слава могла распространиться, с одной стороны, во Фракию, а с другой – в Вифинию, Галатию и соседние области. Но Александр справедливо полагал, что для задуманного предприятия им нужна страна, жители которой, будучи грубыми, легко попали бы в ловушку. А он знал, что таковы его земляки-пафлагонцы, народ простодушный и деревенский, который, если бы увидел среди себя даже деревенского шарлатана с скрипачом, слушал бы его в восторге, как божество. Впрочем, он считал, что можно извлечь пользу и из Халкидона, но лишь для того, чтобы дать делу первый толчок; и, отправившись туда с Кокконом, они вместе зарыли в древнем храме Аполлона медные таблички, на которых было написано, что вскоре Эскулап с отцом своим Аполлоном переселятся в Понт и изберут своим местопребыванием Абонотих. Эти таблички были «случайно» найдены людьми, состоявшими в заговоре; и обман возымел такое действие, что абонотихиты немедленно начали закладывать фундамент храма для Эскулапа, который удостоил их своим присутствием. Коккон остался в Халкидоне и вскоре умер.

Что касается Александра, то, видя, что плутовство процветает, он развил своё дело и велел объявить через подложный оракул, что он – потомок героя Персея и сын Подалирия; и его недалёкие сограждане, знавшие его отца и мать – людей тёмных и низкого происхождения, – верили этой великолепной генеалогии. Чтобы явиться в облике, подобающем его высокому достоинству, Александр облачился в пышные одежды: тунику, наполовину белую, наполовину пурпурную, белый плащ и, держа в руке кривой меч – символ своего происхождения от Персея, – с распущенными вьющимися волосами, в таком виде вошёл в Абонотих.

Он не спешил разом разыграть спектакль, ради которого приехал, но подготовлял умы, держа их в восхищении и ожидании, время от времени притворяясь, что впадает в пророческое исступление, во время которого у него изо рта шла пена благодаря траве, которую он заранее жевал и которая обладала свойством производить этот эффект [4]. Между тем он тщательно скрывал своего змея в доме и намеревался приделать ему голову, сделанную из ткани, с человеческим лицом. На передней части этой головы были нарисованы все черты лица в натуральных цветах, и у неё был рот, который открывался, и язык, похожий на змеиный, высовывавшийся наружу с помощью конского волоса, который нужно было лишь ловко дёргать. Когда всё было готово, оставалось только явить Эскулапа, и вот какую хитрость применил обманщик.

Он отправился ночью и спрятал в воде, скопившейся вокруг фундамента строящегося храма, гусиное яйцо, которое заранее опустошил и поместил в него только что вылупившегося змеёныша. Вода, размягчив землю, образовала грязь, которая могла служить яйцу надёжным укрытием. На следующий день после этой операции Александр, обнажённый, лишь с золотой тканью вокруг бёдер, с кривым мечом в руке, с развевающимися на ветру волосами, бросился на площадь, взошёл на алтарь и оттуда, обращаясь к толпе, поздравил город Абонотик [Abonotique] с тем счастьем, которое ему предстояло испытать, – лично и зримо принять бога в своих стенах. Почти все жители Абонотика собрались на площади – женщины, дети, старики – и, казалось, пребывали в восхищённом экстазе; они возносили молитвы, заранее поклоняясь богу, которому предстояло явиться. Мошенник, дабы усилить их восхищение, обратился к ним на незнакомом языке, лишь вкрапляя в свою еврейскую или финикийскую речь имена Аполлона и Эскулапа. Затем он стремительно бросился бежать, и весь народ последовал за ним к фундаменту храма; там, получив кубок, он погрузил его в грязь на том месте, где спрятал яйцо. Вынув его таким образом, он положил на руку, показал толпе и воскликнул, что держит бога. Он разбил яйцо, и все были крайне удивлены, увидев выпавшего оттуда змеиного зародыша, который обвился вокруг пальцев прорицателя. Известно, что Эскулапа почитали в таком облике; никто не слыхал разве историю эпидаврского змея? И народ Абонотика остался убеждён, что теперь у них есть живой и настоящий Эскулап. Возгласы ликования удвоились; каждый просил у него здоровья, богатства, процветания. Александр, всё ещё в экстазе, вновь пустился бежать и унёс нового бога к себе домой.

Он позволил пройти нескольким дням, чтобы молва успела разнести по всей округе весть о только что случившемся чуде. Ему нужно было больше зрителей для последнего акта спектакля. И действительно, в Абонотик хлынули пафлагонцы – стадо овец, как говорит Лукиан [Lucien], в человеческом облике, пустые маски без мозгов. Именно перед этой толпой, столь подходящей для замыслов обманщика, Александр и разыграл завершающую часть своей комедии. Возлежа на ложе в полуосвещённой комнате, одетый как служитель богов, он предстал перед всеми с большим и прекрасным змеем, привезённым из Македонии, который обвился вокруг его шеи, свесив вниз длинный хвост. Голова змея была скрыта под мышкой шарлатана, а вместо неё он показывал сделанное из ткани подобие человеческой головы.

Легко представить, каково было изумление зрителей при виде этого нагромождения чудес. Как можно было поверить, что маленький зародыш за несколько дней превратился в огромного и великолепного змея с человеческой головой, да ещё и столь ручного, что позволял трогать себя всем желающим – ибо Александр предоставлял им такую возможность. Разумеется, пафлагонцы не могли не попасться в столь искусно расставленную ловушку; даже философы едва ли сумели бы избежать этого. И соблазн стал всеобщим, распространившись на все соседние области. Из Галатии, Вифинии, Фракии люди стекались в Абонотик, чтобы своими глазами увидеть столь поразительное чудо. Все эти земли наполнились изображениями и фигурками нового бога, которому прорицатель дал имя Гликон [Glycon]. До сих пор сохранились памятники этого языческого легковерия.

После столь удачных приготовлений не составило труда учредить оракул – конечную цель всей этой затеи, верный способ притягивать деньги. Когда строительство храма было завершено, Александр назначил день, с которого бог начнёт давать ответы вопрошающим; и вот как происходило гадание. Проситель передавал прорицателю запечатанную записку, тот уносил её в святилище, брал время, чтобы «испросить ответ» у бога, а затем возвращал записку в том же запечатанном виде, сопровождая её письменным ответом. У плута были разные способы вскрывать записки незаметно; и доверчивые просители, поражённые тем, что получили ответ, соответствующий их вопросу, приписывали божественному провидению то, что было делом хитрости. Впрочем, эти мнимые прорицания составлялись весьма искусно: двусмысленные фразы, допускавшие разные толкования, если вопрос был сложным; условные обещания, дававшие надежду на успех лишь в том случае, если прорицатель вымолит у бога желаемую милость; рецепты лекарств, которые он узнал от своего первого учителя-врача. Но главным его ресурсом было наглое отрицание, если события опровергали его предсказания. Так, Севериан [Sévérien], римский военачальник, в начале войны с парфянами вопросил новый оракул и, как я уже говорил, был разбит и убит, к великому соблазну, ибо Эскулап обещал ему победу. Тогда Александр вычеркнул из своих записей данный ему ответ и подменил его совершенно противоположным. По случаю войны с маркоманами он велел бросить в Дунай двух львов, уверяя, что за этим последует победа. Приказ был исполнен, но римляне потеряли двадцать тысяч человек, и Аквилея оказалась под угрозой захвата варварами. Обманщик выпутался из ситуации, как некогда дельфийский оракул в случае с Крёзом: он заявил, что бог действительно обещал победу, но не уточнил, кому она достанется – римлянам или маркоманам. И подобные выходки, столь явно разоблачавшие мошенничество, ничуть не вредили плуту. Суеверная доверчивость ослепляла умы.

Чтобы усилить чары, добавив чудесности, он додумался до того, чтобы его бог давал «устные прорицания» – так он их называл. В ту самую тряпичную голову, о которой я говорил, он вставил трубку, ведущую ко рту. Человек, спрятанный сзади, передавал ответ через эту трубку, и он исходил из уст бога. Подобные оракулы были особой милостью, которую оказывали лишь богатым и влиятельным людям.

Успех этих разнообразных уловок был поразительным. Каждый ответ оракула стоил всего одну драхму и треть; а доход за один только месяц составлял семь-восемь сотен тысяч драхм. Так что прорицатель находил в этом незамысловатом промысле средства и на пышное содержание своего храма, и на оплату толкователей, писцов, глашатаев и всех прочих служителей, необходимых для его игры; при этом львиная доля оставалась ему самому.

Он тратил эти деньги так же грязно, как их добывал. Вёл роскошную жизнь, предавался самым постыдным развратам, и часто отцы и мужья были так зачарованы, что даже гордились тем, что их жёны и дети служили утехам прорицателя.

Его слава долетела до Рима; и Рутилиан, один из первых сенаторов, человек впрочем почтенный, но крайне суеверный, попавшись в ловушку, увлек за собой своим авторитетом множество других. Александр получил из Рима бесчисленные запросы, с которыми он ловко и удачно справлялся; и жители столицы оказались такими же простаками, как и пафлагонцы.

Я опускаю многие подробности ради краткости: но Лукиан приводит одну хитрость мошенника, заслуживающую упоминания. Среди запросов, пришедших из Рима, некоторые касались деликатных тем. Любопытные и алчные люди, полагая, что пишут лишь для себя и для бога, давали волю своим желаниям и надеждам. Прорицатель, вскрывавший все письма, когда находил что-то подобное, сохранял их, чтобы держать в своей власти, под страхом разоблачения, того, кто осмелился задать нескромный и опасный вопрос.

В отношении Рутилиана ему не потребовалось подобных предосторожностей, ибо тот сам способствовал обману и стремился быть обманутым. Этот важный сенатор – яркий пример, до какого ослепления может дойти человек в подобных делах.

Как только он услышал об оракуле из Абонотика, будучи преданным всякому суеверию, он едва не оставил пост, который тогда занимал, чтобы умчаться в Пафлагонию. Впрочем, он ограничился тем, что посылал одного гонца за другим, приказывая им доставлять ему точные донесения обо всем. Но он плохо выбирал наблюдателей: это были невежественные и грубые рабы, способные видеть плохо и приукрасить то, что видели. Рутилиан ни на мгновение не усомнился в их словах и, обольщенный ими, в свою очередь обольстил, как я уже сказал, многих других, привлекая к шарлатану толпы почитателей.

Он был настолько ослеплен, что то, что должно было бы раскрыть ему глаза, лишь погружало его во тьму еще глубже. У него был сын, достигший возраста изучения наук, и он спросил Эскулапа, какого наставника ему выбрать. «Гомера и Пифагора», – ответил бог. Вскоре ребенок умер, и Александр не знал, как выпутаться из затруднения, в которое поставило его это печальное событие. Но Рутилиан сам пришел ему на помощь, заявив, что именно таков и был смысл оракула: раз бог не указал в наставники его сыну никого из живых, но назвал Гомера и Пифагора, умерших столетия назад, он ясно дал понять, что ребенок отправится на Елисейские поля, чтобы учиться у них.

Эта глупая слабость ума придала прорицателю смелости, и он понял, что с такой жертвой можно рискнуть всем. Так, когда Рутилиан, веривший в метемпсихоз, пожелал узнать, в каком облике он жил в прежние века и чья душа перешла в его тело, Александр без колебаний ответил: «Сперва ты был сыном Пелея, затем поэтом Менандром, в-третьих – тем, кто ты есть теперь; а после того, как проживешь на земле сто восемьдесят лет, станешь одним из лучей солнца».

Комедия не была бы полной, если бы не завершилась свадьбой. У Александра была дочь, которую он выдавал за ребенка, рожденного от Луны, влюбившейся в него, как некогда в Эндимиона, пока он спал. Рутилиан, которому было шестьдесят лет, задумав жениться вновь, обратился к оракулу, чтобы решить, на ком остановить выбор. Ему было сказано: «Женись на дочери Александра и Луны». Рутилиан повиновался с полной покорностью: он сочетался браком с дочерью Александра и, став зятем Луны, приносил гекатомбы богине-теще, уже считая себя причастным к сонму богов.

Но среди всех этих успехов Александр испытывал и некоторые огорчения. У него было два рода врагов, совершенно различных между собой, но объединившихся, чтобы разоблачить обманщика. Это были христиане и эпикурейцы: одни просвещенные светом откровения, другие наученные своим дерзким учителем отвергать всякую религию, – они в равной мере были страшны мошеннику, чье влияние основывалось на самой нелепой суеверности.

Если они мешали ему и вредили своими речами, он платил им той же монетой. В подражание Элевсинским мистериям он учредил некие мнимые таинства, в начале которых провозглашал: «Христиан – вон!» – а хор отвечал: «Эпикурейцев – вон!» Он часто повторял, что Понт переполнен атеистами и христианами и что этих врагов богов следует побивать камнями. И не раз он сам пытался привести этот совет в исполнение. Если он подозревал, что кто-то пришел в его храм с целью устроить ему ловушку, его ответ был: «На виселицу!» – и тот, против кого был вынесен этот приговор, считал себя счастливцем, если мог избежать ярости присутствующих, бросавшихся на него, как бешеные. Лукиан, попытавшийся сыграть в эту опасную игру, мог сильно в том раскаяться.

Он не раз уличал прорицателя в ошибках и торжествовал, заставляя его попадать впросак. Более того, он тщетно пытался образумить Рутилиана и отговорить его от недостойного союза с дочерью шарлатана. После столь тяжких оскорблений он, однако, осмелился приехать в Абонотик, откуда должен был отплыть в Италию. Правда, его сопровождали два солдата, данных ему в провожатые каппадокийским наместником до самого моря.

Когда Александр узнал, что Лукиан прибыл в город, где он властвовал, он задумал погубить его, но хитростью. Он вежливо пригласил его, и Лукиан, явившись с двумя своими солдатами, застал его окружённым многочисленной свитой. Пророк, по своему обыкновению, подал ему руку для поцелуя, но наш эпикуреец, в порыве дерзости, более подобающей юному школяру, нежели серьёзному мужу, укусил его руку с чрезвычайной силой. Вся свита пришла в ярость, и речь шла уже о том, чтобы задушить нечестивца, оскорбившего пророка. Однако Александр владел собой: он даже успокоил гнев своих приверженцев и сказал им, что они сейчас увидят могущество Гликона, способного превращать в друзей даже тех, кто объявил ему непримиримую войну. Затем он велел всем выйти и, оставшись наедине с Лукианом, сказал ему:

– Я знаю, какие советы ты давал Рутилиану против меня. Зачем ты так поступаешь, когда я могу быть полезен тебе через этого сенатора и улучшить твоё положение его влиянием?

Лукиан понял, как опасно отвергать такие предложения. Поэтому он выразил готовность принять их с радостью, и беседа закончилась взаимными уверениями в дружбе. В знак примирения Александр послал ему дары, а когда узнал, что тот собирается уезжать, предложил ему корабль и гребцов. Лукиан забыл правило, гласящее, что следует остерегаться примирившегося врага. Он принял предложение обманщика и взошёл на корабль.

Когда они вышли в море, он заметил, что кормчий плачет и тихо спорит с матросами. Им овладело беспокойство, но ненадолго. Кормчий подошёл к нему со слезами на глазах и сказал, что, прожив шестьдесят лет без преступления, он не может решиться опозорить свою старость и навлечь гнев богов на себя и свою семью убийством. Затем он объяснился и признался, что получил от Александра приказ бросить Лукиана в море.

– Но я не исполню этого жестокого приказа, – добавил он, – а высажу тебя на берег.

Такова была подлость этого обманщика. Лукиан, счастливый, что избежал смертельной опасности, так и не смог добиться справедливости против врага, слишком хорошо защищённого покровительством Рутилиана.

Божественное правосудие не оставило без наказания даже в этой жизни преступления лжепророка. Он умер, изъеденный червями, от ужасной болезни, которая превратила его ногу, голень и бедро в гниющую плоть.

Обман длился более двадцати лет, поскольку Александр уже давал прорицания в начале правления Марка Аврелия и пережил этого императора. Он закончился вместе со смертью создателя этой лжи, а те, кого он обучил или совратил, но кто не обладал его талантом, тщетно пытались продолжать эту слишком сложную комедию.

Примечания:

[1] Вена в Австрии.

[2] Я не учитываю двух юных принцев, которые, по-видимому, родились у него до того, как он стал императором, и умерли вскоре после рождения. См. г-на де Тиллемона.

[3] ФИЛИСТОР, Соф., II, 17.

[4] Это растение по-латыни называется struthium или radicula. У нас оно известно как валяльная трава.