ХРОНИКА ПРАВЛЕНИЯ МАРКА АВРЕЛИЯ

М. AURELIUS CÆSAR III. – L. AURELIUS COMMODUS II. Год Рима 912. От Р. Х. 161.

Марк Аврелий признан и провозглашен императором.

Он приобщает к власти своего приемного брата Л. Коммода, дает ему имя Вер и обещает ему в жены свою дочь Луциллу.

Консульство двух Августов.

Рождение Коммода, сына Марка Аврелия, 31 августа.

Различные военные действия. Вологе́з, царь парфян, одновременно нападает на Армению и Сирию. Оракул лжепророка Александра уже прославился.

Q. JUNIUS RUSTICUS. – C. VETTIUS AQUILINUS. Год Рима 913. От Р. Х. 162.

Разлив Тибра.

Л. Вер отправляется на войну против парфян.

Трое римских полководцев особенно отличились в этой войне: Авидий Кассий, Марций Вер и Стаций Приск.

Война длилась четыре года. Римляне одержали в ней несколько крупных побед, точные даты которых установить невозможно.

В ходе этой войны состоялся брак Л. Вера с Луциллой.

…LÆLIANUS. – … PASTOR. Год Рима 914. От Р. Х. 163.

M. NONIUS MACRINUS. – … CELSUS. Год Рима 915. От Р. Х. 164.

M. GAVIUS ORFITUS. – L. ARRIUS PUDENS. Год Рима 916. От Р. Х. 165.

Заключение мира с парфянами.

Великая чума, распространившаяся с Востока по всей империи и продолжавшаяся несколько лет. Смерть Перегрина.

…SERVILIUS PUDENS. – L. FUFIDIUS POLLIO. Год Рима 917. От Р. Х. 166.

Триумф Марка Аврелия и Л. Вера.

Оба получают имя Отца отечества. Сыновья Марка Аврелия (у него их было двое) именуются Цезарями.

Начало войны против маркоманов и других германских народов. Оба императора проводят зиму в Аквилее, чтобы быть готовыми к раннему началу кампании в следующем году.

Мученичество святого Поликарпа.

L. AURELIUS VERUS AUGUSTUS. – … QUADRATUS. Год Рима 918. От Р. Х. 167.

Военные действия и переговоры с варварами в этом и следующем году. Мученичество святого Иустина.

…APRONIANUS II. – … PAULUS II. Год Рима 919. От Р. Х. 168.

Q. SOSIUS PRISCUS. – P. CŒLIUS APOLLINARIS. Год Рима 920. От Р. Х. 169.

Л. Вер умирает от апоплексического удара по возвращении из Аквилеи в Рим. Он причислен к сонму богов.

M. CORNELIUS CETHEGUS. – C. ÉRUCIUS CLARUS. Год Рима 921. От Р. Х. 170.

Марк Аврелий покидает Рим, чтобы вернуться в Паннонию, и ведет активную войну против маркоманов.

Перед отъездом он вновь выдает свою дочь Луциллу замуж за Помпеяна, сына простого римского всадника, но человека достойного.

Руф Басе́й, Помпеян и Пертинакс отличились в войне против маркоманов.

L. SEPTIMIUS SEVERUS II. – L. ALFIDIUS HERENNIANUS. Год Рима 922. От Р. Х. 171.

Торжества по случаю десятой годовщины правления Марка Аврелия.

…MAXIMUS. – … ORFITUS. Год Рима 923. От Р. Х. 172.

M. AURELIUS SEVERUS II. – T. CLAUDIUS POMPEIANUS. Год Рима 924. От Р. Х. 173.

…GALLUS. – … FLACCUS. Год Рима 925. От Р. Х. 174.

Марк Аврелий, который со времени своего отъезда [в 921 году] не возвращался в Рим, будучи постоянно занят личным командованием в войне против маркоманов, оказывается заперт со своей армией в землях квадов и подвергается крайней опасности, от которой избавляется благодаря чудесному дождю, ниспосланному по молитвам христиан.

Он запрещает под страхом смерти обвинять христиан, не освобождая их, однако, от казни, если они будут преследоваться перед судом.

…PISO. – … JULIANUS. Год Рима 926. От Р. Х. 175.

Он заключает мир или, по крайней мере, приостанавливает войну с германскими народами из-за восстания Авидия Кассия на Востоке.

Авидий, великий полководец, прославившийся многими подвигами, подавивший восстание буколов в Египте, пока Марк Аврелий воевал с маркоманами, поднимает мятеж и провозглашает себя императором.

Марк Аврелий вызывает к армии своего сына Коммода и 7 июля вручает ему тогу зрелости.

Он готовится выступить против Кассия, но тот убит через три месяца после принятия императорского пурпура. Ни один христианин не участвовал в этом мятеже. Милосердие Марка Аврелия к семье и сообщникам Авидия.

Коммод получает трибунскую власть.

Путешествие Марка Аврелия на Восток.

Смерть Фаустины, которая причислена к лику божеств.

Марк Аврелий берет себе наложницу.

T. VITRASIUS POLLIO II. – FLAVIUS APER II. Год Рима 927. От Р. Х. 176.

Марк Аврелий посещает Сирию и Египет, прибывает в Афины, где посвящается в мистерии Цереры. Привилегии, дарованные им афинянам. Учреждение преподавателей в их городе.

По возвращении в Рим он празднует триумф над маркоманами, квадами и другими германскими народами вместе с сыном Коммодом 23 декабря.

L. AURELIUS COMMODUS CÆSAR. – … QUINTILLUS. Год Рима 928. От Р. Х. 177.

Марк Аврелий объявляет прощение всех долгов фиску и государственной казне за последние сорок шесть лет.

Он уравнивает своего сына с собой, делая его Августом и Отцом отечества.

Мученики Лионские.

Город Смирна, опустошенный землетрясением, восстановлен благодаря щедрости Марка Аврелия.

…GAVIUS ORFITUS. – … JULIANUS RUFUS. Год Рима 929. От Р. Х. 178.

Марк Аврелий, женив Коммода на Криспине, дочерии Бруттия Пракенса, берет его с собой на войну против маркоманов, которая была лишь приостановлена или возобновилась вскоре после того, как император покинул Германию.

Сенатусконсульт Орфитиан.

COMMODUS AUGUSTUS II. – T. ANNIUS AURELIUS VERUS II. Год Рима 930. От Р. Х. 179.

Марк Аврелий принимает титул Императора в десятый и последний раз.

L. FULVIUS BRUTTIUS PRÆSENS II. – SEX. QUINTILLUS CONDIANUS. Год Рима 931. От Р. Х. 180.

Смерть Марка Аврелия на Дунае, в Вене, 17 марта.

Ему воздаются всевозможные божеские и человеческие почести.

[Примечание: Марк Аврелий был избран к империи единолично по выбору Антонина, как я уже не раз отмечал. Сенат поддержал это решение и передал Марку Аврелию все титулы верховной власти, часть которых он уже имел. Нет свидетельств, что Коммод или кто-либо другой оспаривал его права на престол, несмотря на статус приемного сына умершего императора. Марк Аврелий, в беспрецедентном в истории великодушии, пожелал доказать, что верховная власть не является, как принято считать, неделимой, и потребовал, чтобы его брат был приобщен к империи.

Наши источники не сообщают, какое впечатление произвело на сенаторов столь новое и противоречащее интересам самого императора предложение; известно лишь, что оно было принято. Коммод немедленно получил титулы Цезаря и Августа, трибунскую и проконсульскую власть: он был признан и провозглашен императором и уравнен во всем с Марком Аврелием, за исключением лишь звания великого понтифика, которое тот оставил за собой. Марк Аврелий, чтобы еще теснее связать себя с коллегой, выдал за него замуж свою дочь и торжественно обещал ему ее руку; одновременно, как бы усыновляя его, он дал ему имя Вер, которое носил сам: и так мы будем называть отныне того, кого до сих пор именовали Коммодом. Имя Антонина принадлежало им обоим как их приемному отцу. Оба были консулами; и консульство двух Августов стало вехой в летописях. То, что тогда было новым и необычным, впоследствии стало обыденным и перестало удивлять.]

Необходимо отметить, что два Августа не разделили между собой провинции империи, как некогда поступили Октавиан и Антоний. Они управляли ими сообща, подобно тому как два брата в частной жизни распоряжались бы наследством, находящимся в их совместной собственности: однако в союзе, основанном на власти, равновесие не может и не должно быть абсолютным, и Марк Аврелий имел над своим братом превосходство, обусловленное старшинством и личными достоинствами, несмотря на равенство их полномочий.

Это первое действие Марка Аврелия, достигшего верховной власти, служит как бы образцом всего его правления и заранее дает представление о всей его дальнейшей деятельности. В ней мы всегда будем видеть сияние доброты, справедливости, великодушия, но, возможно, не заключенных в должные границы, которые должны регулировать даже проявление добродетелей. Безусловно, нельзя отказать в похвале тому великодушию, которое он проявил, разделив с братом титул, обладатели которого обычно так ревниво стремятся сохранить его исключительно для себя. Но руководилось ли это великодушие благоразумием? Вер не обладал ни одним из качеств, необходимых для того, чтобы стать хорошим и великим правителем. В истории он известен лишь своей склонностью к праздности и чувственным удовольствиям. Он стал – и Марк Аврелий должен был это предвидеть – помехой тому благу, которое его брат мог и хотел совершить в управлении империей; и, проживи он дольше, кто знает, не устал бы он от почтительности и уважения, которые уже начинали его стеснять? Кроме того, оставив брата в частном положении, Марк Аврелий не совершил бы никакой несправедливости: он просто последовал бы примеру и распоряжениям их общего отца. Его доброта повредила его рассудку, и следует признать, что здесь, как и во многих других случаях, она превратилась в подлинную слабость. К любви к добру он примешивал любовь к славе и общественному признанию, что смягчало его характер и разделяло его мысли и сердце. По этой причине, несмотря на все похвалы, которыми он был осыпан, кажется, что характер Антонина – более ясный, твердый и решительный – заслуживает предпочтения.

Из сената, где были приняты и одобрены голосами собрания важные меры, о которых я только что говорил, два императора отправились в лагерь преторианцев. Таким образом, военные получили лишь второстепенную роль, поскольку сенат при этой череде добрых правителей, начиная с Нервы, вернул себе принадлежавшее ему первенство. Речь держал Марк Аврелий как старший и как более одаренный оратор, тогда как Вер, из-за недостатка способностей, которые к тому же притупились в праздности, не мог достойно выступать перед публикой; даже его голос был невнятен, а произношение – плохо артикулировано. Каждому солдату было обещано по двадцать тысяч сестерциев [1] – огромная сумма, но настолько укоренившаяся в обычае, что ни один император никогда не осмеливался от нее отказаться.

Чтобы народ также разделил радость их восшествия на престол, новые императоры увеличили бесплатные раздачи зерна и распространили их на большее число детей обоего пола.

После этих неотложных дел они с помпой отпраздновали похороны своего отца и предшественника. Я уже говорил, что оба произнесли надгробные речи. Вер, хотя и был плохим оратором, не мог уклониться от этой обязанности, но ему легко было воспользоваться чужой помощью.

В первые годы их правления между ними царило полное согласие. Вер действовал скорее как помощник Марка Аврелия, чем как его соправитель, и даже проявлял желание подражать мудрости и сдержанности его поведения [2].

Что касается управления, то оба они взяли за образец Антонина, чья мягкость и доброта не давали повода для сожалений.

Первое время они наслаждались относительным спокойствием, и Марк Аврелий воспользовался этим, чтобы продолжать удовлетворять свое стремление к философии и изящным наукам, украшающим ум. Хотя он и был императором, он не стыдился брать уроки у Секста Херонейского, стоического философа, племянника Плутарха, и посещал школу Гермогена, того самого ритора, который прославился блестящей репутацией в молодости и упадком ума в зрелые годы.

Общая радость усилилась, когда 31 августа первого года правления Марка Аврелия [3] на свет появились два его сына-близнеца. Это событие сочли исключительно счастливым не только само по себе, поскольку рождение двух сыновей-близнецов – редкость, но и потому, что история до того времени знала лишь один случай рождения наследника у правящего императора: Британик был первым примером, Коммод и Антонин-близнец – вторым. И, возможно, нелишне заметить здесь, насколько ненадежны человеческие радости, даже те, что кажутся самыми обоснованными, и как легко они могут быть опровергнуты последующими событиями. Британик так и не стал императором, пав жертвой жестокого брата; Антонин-близнец умер в младенчестве; Коммод достиг верховной власти, но лишь для того, чтобы стать бичом человечества и через несколько лет навлечь на себя заслуженную гибель.

Вскоре яростное наводнение Тибра изменило облик города, заменив ликование жалобами и стонами. Разрушения были ужасны: множество зданий разрушено, скот утонул, запасы испорчены или смыты, что привело к нехватке продовольствия и голоду. Императоры приложили все усилия, чтобы помочь бедствиям, и их сострадательная доброта добавила к реальной помощи душевное участие, которое стало слабым утешением для несчастных.

Примерно в то же время стало известно о различных военных действиях в Германии, Британии и со стороны парфян. Война с хаттами в Германии и с бриттами не представляла особой важности; но парфяне, которые не тревожили римлян со времен Траяна, напали на них с значительными силами и ожесточенной отвагой, нанеся им вначале серьезные потери.

Вологез, царь парфян, готовился к войне, как я уже упоминал, еще во времена Антонина. Мы не знаем – да и нет нужды выяснять – что именно побудило его взяться за оружие: легко предположить, что он желал отомстить за честь своей нации, так жестоко униженной Траяном, а преклонный возраст и миролюбивый характер Антонина, а затем и обстоятельства нового правления показались ему благоприятными возможностями, которые нельзя было упускать.

Армения, всегда бывшая яблоком раздора между двумя империями, дала ему искомый предлог. Римляне присвоили себе право назначать царей этой обширной стране, и в то время там правил Соэм, утвержденный их властью. Вологез, воспользовавшись возникшими там смутами, попытался возродить притязания своих предшественников на этот престол; и можно предположить, что он хотел возвести на него Осроэса, который мог быть его братом или одним из князей его крови.

Услышав о вторжении парфян, Севериан, возможно, наместник Каппадокии, приготовился вступить в Армению, чтобы противостоять их продвижению. Перед отъездом он с простодушием отправился за советом к знаменитому обманщику Александру (о котором мы впоследствии сможем поговорить подробнее) и получил от него предсказание, сулившее ему блистательную победу и триумфальное возвращение. Результат оказался совершенно противоположным: Севериан, расположившись лагерем близ армянского города Элегии, был окружен парфянской армией под командованием Осроэса. В течение трех дней он и его люди терпели ужасы жестокого голода; не желая сдаваться, он был изрублен в куски вместе со всеми приведенными им войсками. Можно предположить, что именно вследствие этой победы парфян свергнутый Соэм бежал в Рим, где стал сенатором и даже консулом.

Между тем Вологез, с другой стороны, вторгся с вооруженной силой в Сирию и обратил в бегство Атидия Корнелиана, наместника этой провинции, так что встревоженные сирийцы уже готовились сменить владыку и подчиниться закону сильнейшего.

Эти события следует отнести к первому году правления Марка Аврелия и Луция Вера.

Столь важная война, первые неудачи в которой заставляли опасаться еще более тяжких последствий, показалась им достойной того, чтобы один из них отправился на место событий и лично возглавил кампанию. Мирные занятия больше соответствовали характеру Марка Аврелия, хотя он умел, когда того требовала необходимость, приспосабливаться к обстоятельствам и достойно представать во главе войск. У Веры же было более крепкое здоровье, способное вынести тяготы похода. Кроме того, поскольку он погряз в роскоши и разврате, Марк Аврелий надеялся, что заботы войны отвлекут его от пороков; или, по крайней мере, для него было утешением не видеть, как его брат и соправитель позорится на его глазах, выставляя свои бесчинства на всеобщее обозрение в столице империи. Поэтому было решено, что Вер отправится на войну с парфянами.

Однако надежды Марка Аврелия жестоко обманулись. Еще до того, как покинуть Италию, Вер показал, каким странным полководцем он окажется и насколько больше его будут занимать удовольствия, нежели дела. Едва избавившись от докучливого присутствия слишком мудрого брата, он предался чревоугодию во всех загородных домах, встречавшихся на его пути, и в результате заболел, задержавшись в Канузии. Марк Аврелий, стремясь исполнить все обязанности, навестил больного брата, принеся торжественные обеты богам о его выздоровлении. Вера исцелился, но не исправился.

Самые тревожные известия, приходившие одна за другой с Востока, не смогли ускорить его неторопливое продвижение. Проведя немалое время, развлекаясь охотой в Апулии, он наконец отплыл, но задержался в Коринфе и Афинах, устраивая музыкальные представления и концерты на море. Он останавливался во всех приморских городах Малой Азии, Ликии и Памфилии, наслаждаясь празднествами и увеселениями, которыми там отмечали его прибытие. Наконец он достиг Антиохии, города наслаждений, и оставался там в течение всех четырех лет войны, ведя жизнь, соответствующую нравам местных жителей и мягкости климата: азартные игры, вино, пиры и всевозможные излишества, включая самые преступные, занимали все его время, а ведение войны он предоставил своим легатам.

Те, однако, оказались весьма искусными, сочетая храбрость с военным мастерством и строгим соблюдением дисциплины. История называет троих главных: Стация Приска, Авидия Кассия (который впоследствии поднял мятеж, и по этой причине мы еще будем говорить о нем подробнее) и Марция Вера, чей характер Дион [4] описывает следующим образом:

«Это был не просто человек, способный побеждать врагов силой оружия, опережать их быстротой действий, обманывать хитростью: к этим качествам, составляющим достоинство полководца, он присоединял таланты искусного переговорщика. Красноречивый и убедительный, щедрый и великолепный, ловко привлекая умы самыми лестными надеждами, он делал свое общество приятным; во всех его поступках и словах царила грация. Никакая враждебность не могла устоять перед его мягкими внушениями: он умел представить в самом выгодном свете все, что способствовало укреплению доверия; так что варвары, видя в нем одновременно грозного воина и обаятельного человека, боялись иметь его врагом и искали его дружбы.»

Три только что названных мною полководца совершили великие деяния; однако дошедшие до нас памятники не сообщают о них подробностей. Не стоит сожалеть об историях, составленных в то же время бездарными и лишенными вкуса писателями, чью мудрую и остроумную критику оставил нам Лукиан. Хотелось бы, чтобы этот тонкий и просвещенный ценитель не ограничился указанием чужих недостатков, а, взявшись за столь прекрасный материал, подал бы нам пример разумно и изящно написанной истории. Но он этого не сделал, и нам остается лишь собирать разрозненные крупицы, к тому же искаженные неумелыми компиляторами.

В этой войне римлянам предстояло защищать Сирию и отстаивать свои права на Армению, изгнав поставленного Вологесом царя. Для достижения обеих целей, по-видимому, были собраны две армии: Авидий Кассий получил командование сирийской, а Стаций Приск и Марций Вер действовали со стороны Армении.

Обе армии добились успеха. Римляне одержали множество крупных и последовательных побед, среди которых самой знаменитой и выдающейся стало полное поражение парфян, нанесенное Кассием близ Евфратской Евроки [Europus] в Сирии.

Будучи деятельным и пылким воином, Кассий не ограничился изгнанием парфян из римской провинции. Воспользовавшись победой, он, несмотря на сопротивление врагов, занимавших противоположный берег, навел мост через Евфрат, вторгся в Месопотамию, пересек ее всю и дошел до Селевкии-на-Тигре, которую разграбил и сжег, хотя первоначально был принят там как друг. Одни обвиняли его за это в вероломстве, другие утверждали, что селевкийцы первыми нарушили соглашение. Он также взял Ктесифон, где разрушил царский дворец Вологеса. Говорят, он дошел даже до Вавилона, расположенного недалеко от двух упомянутых городов.

Обратный путь оказался менее удачным: если парфяне не могли его одолеть, то голод и болезни доставили ему немало страданий. От этих двух бедствий погибло множество солдат, и хотя он привел свои легионы в Сирию победителями, они были значительно ослаблены.

В Армении Стаций Приск взял Артаксату и разместил гарнизон в Кенополисе [Cænépolis]. Марций Вер усмирил последний город, где зрели мятежные настроения. Он захватил сатрапа Тиридата, который, активно участвуя в армянских смутах и убив, как кажется, царя генухов [Hénioques], союзника римлян, был вызван Марцием на ответ за эти злодеяния, но осмелился обнажить против него меч. Победоносные войска проникли даже в Мидию, то есть, вероятно, в соседнюю с Арменией Атропатену.

Вот все, что нам известно в подробностях о подвигах римлян в этой войне, длившейся четыре года. Общий успех превзошел их ожидания: парфяне, должно быть, были полностью изгнаны из Армении, поскольку Марций Вер вернул Соэму [Soème] эту корону.

Наши источники не сообщают, как завершилась война. Весьма вероятно, что между двумя народами был заключен договор, и даже г-н де Тильемон [M. de Tillemont] предполагает, что парфяне уступили римлянам Месопотамию. Мир продлился тридцать лет.

Император Вер [Vérus] не участвовал в войне. Лишь дважды он приближался к берегам Евфрата по настоянию тех, кого Марк Аврелий дал ему в советники. В остальное время он проводил зиму в Лаодикее Сирийской, лето – в Дафне, предместье Антиохии, самом распутном месте на свете, а весну и осень – в самой Антиохии, предаваясь исключительно зрелищам, охоте, всевозможным увеселениям и разврату, в который погружался без всякого стыда, в то время как Марк Аврелий, находившийся в Риме, внимательно следил за ходом войны, отдавал приказы и отправлял припасы. Низкое поведение Вера вызвало презрение у сирийцев, которые, будучи от природы насмешливыми, не щадили его язвительными насмешками и часто осыпали ими прямо в театре.

Хотя он так мало способствовал победе, солдаты трижды провозглашали его императором и присвоили ему титулы Армянского [Armeniaque], Парфянского [Parthique] и Мидийского [Médique]. Эти же титулы были дарованы его соправителю и подтверждены для обоих сенатом. Однако Марк Аврелий, не стремившийся к славе, на которую не считал себя вправе претендовать, принял их лишь из уважения к брату и как знак единства с ним, употреблял их умеренно и полностью перестал ими пользоваться после смерти Вера.

Во время Парфянской войны состоялся брак Вера с Луциллой [Lucilie], дочерью Марка Аврелия. Точный год церемонии нам неизвестен. В начале войны принцессе должно было быть пятнадцать лет.

Похоже, ее отец намеревался лично отвезти ее к супругу. Вероятно, Марк Аврелий надеялся, что его присутствие образумит Вера и заставит его устыдиться своего распутства. Он действительно сопровождал дочь до Брундизия, но, узнав, что его подозревают в желании присвоить славу победы над парфянами – а он чрезмерно дорожил репутацией и, вопреки твердости своей добродетели, был даже робок в этом вопросе, – изменил решение и вернулся в Рим, поручив дочь своей сестре Аннии Корнифиции [Annia Cornificia] в сопровождении Цивики [Civica], дяди Вера. Луциллу, впрочем, окружала огромная свита, и она путешествовала с подобающей ее рангу пышностью. Но Марк Аврелий, зная, сколь обременительны такие проезды для провинций и их правителей, написал проконсулам, запретив им устраивать какие-либо приемы в честь его дочери.

Вер встретил ее в Эфесе, весьма довольный щепетильностью, удержавшей Марка Аврелия в Италии, и радуясь, что при нем не будет столь строгого свидетеля его позорного поведения.

Когда война была окончена, он [Луций Вер] раздал нескольким союзным с империей князьям владения, а провинциальные управления – сенаторам, которые его сопровождали; и, уладив все дела на Востоке, он с сожалением покинул прелестные сирийские земли, чтобы вернуться в Рим к Марку Аврелию. Уезжая, он взял с собой в качестве трофеев победы – не плененных царей, как это делали древние римские полководцы, – а комедиантов, шутов и всю труппу служителей изнеженности, рожденных ее питать и умножать.

Сенат присудил триумф обоим императорам. Тогда же они получили имя «отцов отечества» – титул, уже не раз тщетно предлагавшийся Марку Аврелию, который никогда не соглашался принять его в отсутствие брата. Вер потребовал, чтобы сыновьям Марка Аврелия было дано имя Цезарей. Единодушие между ними было полным, по крайней мере внешне, и оно стало главным украшением триумфа, который они отпраздновали вместе, стоя на одной колеснице, окруженные всеми детьми Марка Аврелия обоего пола, большинство из которых были еще малы. Г-н де Тиллемон относит дату этого триумфа к 166 году от Рождества Христова, который мы считаем девятьсот семнадцатым годом от основания Рима.

Победа над парфянами не принесла римлянам столько пользы, сколько бедствий навлекли ее последствия – чума, которую она за собой повлекла. Происхождение этой чумы описывают по-разному, с примесью вымысла. Но несомненно, что римляне подхватили ее во вражеской стране; и когда Вер вернулся в Рим, она следовала за ним повсюду и распространилась по всем провинциям, через которые он проезжал. Она проникла с ним в столицу, а оттуда распространилась даже в Галлию и до самого Рейна; она поражала народы и армии, города и деревни. В Италии земли оставались невозделанными из-за нехватки людей, которые могли бы их обрабатывать. В Риме мертвые тела приходилось увозить на телегах и тачках; и правительство было вынуждено оплачивать погребения из-за множества умерших и безучастия их родственников, часто зараженных той же болезнью. Не только простой народ гиб тысячами – болезнь унесла множество знатных лиц, и Марк Аврелий воздвиг статуи наиболее выдающимся из них.

Не нужно говорить, что отеческое сердце этого принца было глубоко тронуто ужасным бедствием, опустошавшим его империю, и он не щадил ни забот, ни расходов, чтобы облегчить его. Изнеженность Вера, все более развращавшаяся привычкой к наслаждениям и явной склонностью к пустякам, не дает оснований полагать, что он достаточно сочувствовал народным страданиям, чтобы скорбеть о них или искать от них лекарства.

Его пороки сильно усилились во время пребывания на Востоке: он нашел там все, что могло усилить его склонность к удовольствиям; а уважение к брату, единственная узда, способная его сдерживать, значительно ослабло. Привыкнув за почти пять лет к независимости, Вер по возвращении в Рим не захотел снова подчиняться: он начал распоряжаться многими вещами без совета Марка Аврелия и, вместо того чтобы слушать его и советоваться с ним, доверился жалким вольноотпущенникам, которые изучали его склонности, чтобы льстить им. Комедианты, фокусники, музыканты, которых он, как я уже сказал, привез из Сирии, стали его обычной компанией, и каждый день, поужинав с братом, он возвращался домой, чтобы вознаградить себя за скромную и серьезную трапезу пиром разврата, где его сотрапезниками были лишь люди праздности, а прислуживали за столом отбросы и позор города, чума нравов. С этими недостойными обществами он часто проводил ночи до тех пор, пока не сваливался от усталости, так что его приходилось уносить на руках в спальню и укладывать в постель.

Капитолин сохранил для нас подробности одного из этих пиров, расточительность на котором была безмерной. Веру было мало того, чтобы подавать самое изысканное и редкое в винах и яствах; за столом сидело двенадцать человек, и каждому из гостей он подарил юного виночерпия, который им прислуживал, метрдотеля вместе с полным сервизом, живых животных – как четвероногих, так и птиц, чье мясо подавалось на стол. Все сосуды, из которых пили, были драгоценны и по материалу, и по украшениям – золото, серебро, хрусталь, драгоценные камни. Их меняли каждый раз, когда пили, и каждый раз сосуд отдавали тому, кто им пользовался. Он дарил гостям венки из цветов, не соответствующих сезону, с золотыми подвесками, золотые сосуды, наполненные самыми изысканными духами; а чтобы доставить их домой, он подарил им еще и повозки, сверкающие серебром, с упряжью мулов и погонщиком. Расходы на этот пир оценивались в шесть миллионов сестерциев, или семьсот пятьдесят тысяч ливров. Когда Марк Аврелий узнал об этом, он воздохнул о таком безумном расточительстве. Это было все, что он мог сделать после опрометчивого шага – возвышения Вера до равной с собой власти.

Лишив себя права отобрать ее или властно осудить его, он пытался наставлять его и давать уроки своим примером. Вер построил себе загородный дом на Клодиевой дороге в Этрурии и там предавался привычным излишествам со своими вольноотпущенниками и достойными его друзьями. Он пригласил брата приехать посмотреть: Марк Аврелий не отказался и провел там пять дней, занимаясь императорскими делами, проводя советы, верша правосудие. Но у Вера не было глаз, чтобы увидеть красоту добродетельного поведения и позор своего. Его развлечения и развратные пиршества не прерывались ни на миг; и Марк Аврелий вернулся в Рим, питая меньше надежд, чем когда-либо, исправить его.

Верус научился в Сирии также проводить ночи за игрой. В иных случаях он подражал недостойным развлечениям Нерона; переодетый, с головой, скрытой под капюшоном, который закрывал часть его лица, он бродил по ночным улицам Рима, заходил в таверны и в места разврата, затевал там ссоры с ничтожными людьми, которых там встречал; и часто возвращался во дворец со следами ударов, полученных в этих непристойных стычках.

Он страстно любил зрелища гонок колесниц и был ярым сторонником «зеленой» партии. Он проявлял столь открытое и пристрастное внимание к цветам этой ливреи, что часто, сидя на играх в цирке рядом с Марком Аврелием, навлекал на себя упреки и оскорбления со стороны «синих», их противников. Соревнуясь в экстравагантности с Калигулой, он безрассудно привязался к лошади, которую назвал Птицей. Он кормил ее изюмом и фисташками; приказывал приводить ее во дворец, покрытую пурпурной попоной; желал, чтобы ее резвость в беге вознаграждалась мерами золотых монет и почестями; и даже назвал именем этой лошади огромный сосуд для питья, который использовал во время своих кутежей.

Верусу не хватало для полноты пороков лишь жестокости; впрочем, неизвестно, не было ли у него природной склонности к ней, которая просто не могла развиться и проявиться из-за препятствия, каким была доброта Марка Аврелия. Основанием для такого подозрения может служить то, что Верус любил гладиаторские бои: он доходил до того, что сам принимал в них участие в качестве бойца, по крайней мере во время своего пребывания в Сирии; и часто предавался этому бесчеловечному развлечению после своих пиршеств. Тот, кто находил удовольствие в пролитии низкой крови, мог бы, будь он полностью свободен в своих действиях, привыкнуть проливать и кровь благороднейшую.

Отведем взор от этих отвратительных картин и займемся мыслями, более приятными для благородных душ, изображая добродетели Марка Аврелия. Это был один из тех от природы добродетельных характеров, который никогда не знал смятения страстей. Замечают, что с самого детства ни печаль, ни радость не нарушали всегда ровного спокойствия его лица.

Величие не произвело в нем никакой перемены. Усыновленный Антонином, ставший Цезарем, облеченный трибунской властью, он неизменно оставался тем же. Покорный своему отцу, приветливый со всеми, простой и скромный в своих поступках, он даже знаки своего достоинства принимал лишь в торжественных случаях, когда появлялся на публике вместе с императором. В остальном же, живя и одеваясь как частное лицо, он ходил слушать философов в их школах; навещал своих больных друзей; и утром принимал их почтение без пышности, без великолепия, в той самой комнате, где спал.

Достигнув верховной власти, он правил так, что никто не мог не применить к нему знаменитых слов Платона [5], которыми возвещается народам и государствам совершенное счастье, когда у них будут философы царями, или когда их цари станут философами.

Он проявлял к сенату почтительность, превосходившую все, что делали его предшественники. Он добросовестно исполнял обязанности сенатора, не пропуская ни одного заседания, когда находился в Риме, и часто возвращался с поля битвы специально для этого. Он оставался там до самого конца и никогда не уходил, пока консул не распускал собрание обычной формулой. Далекий от того, чтобы опасаться власти сената, он возвышал ее во всем и сам ей подчинялся. Отправляясь на войну против маркоманов, о которой я скоро расскажу, он испросил у сената разрешения взять из государственной казны необходимые ему суммы. «Ибо, – говорил он [6], – все принадлежит сенату и народу; мы не имеем ничего, что не получили бы от вас: даже дворец, в котором мы обитаем, – ваше достояние». Он часто отказывался от рассмотрения дел, которые должен был решать сам, и передавал их на суд сената. Он охотно делился осуществлением власти не только с действующими магистратами, но и с бывшими преторами и консулярами, которым раздавал управления и важные должности, намеренно умножая их число, восстанавливая упраздненные и создавая новые – не только ради блага службы, но и чтобы дать место большему числу сенаторов. Во всех делах, как в военных, так и в мирных, он всегда советовался с лучшими умами этого почтенного собрания и часто говорил [7]: «Справедливее, чтобы я следовал мнению столь многих знаменитых друзей, чем требовал, чтобы они одни склонялись перед моей волей». Неспособный к ревнивым подозрениям, он даже разрешал первым гражданам устраивать свои дома по образцу императорского и иметь таких же служителей, как у него.

Он заботился о поддержании блеска сената, допуская в него лишь испытанных и хорошо ему известных людей. Честь даже отдельных членов этого собрания была ему дорога. Если случалось, что сенатор оказывался замешан в уголовном деле, он тайно изучал его, прежде чем дать ему огласку; а когда доходило до суда, требовал, чтобы обвиняемый судился только своими равными и чтобы сенатор никогда не представал перед судом римского всадника.

Мудрейшие из его предшественников подали ему в этом пример; и он следовал им также в том, что своими щедротами помогал сенаторам, которые без своей вины не имели достаточного состояния для поддержания своего достоинства.

Народ пользовался правами свободы при правлении Марка Аврелия. Этот государь стеснял граждан лишь для того, чтобы удержать их от дурных поступков, и даже тогда действовал мягко. Он охотнее прибегал к увещаниям, чем к угрозам, к наградам, чем к наказаниям. Хотя сам он был чужд пороков, он твердо убеждался в необходимости терпимости к порокам других, пока те не доходили до крайних пределов; и часто повторял он мудрое изречение [8]: «Мы не можем сделать людей такими, какими хотели бы их видеть; надо принимать их такими, каковы они есть, и извлекать из них все возможное добро». Эта умеренность принесла ему успех, и, если верить Капитолину, он имел удовольствие видеть, как дурные люди исправлялись под его влиянием, а хорошие становились еще добродетельнее. Это общее утверждение, конечно, нуждается в ограничениях, но оно дает нам понять, что пример и мудрое правление добродетельного государя возвысили добродетель в его царствование. Он запретил совместные бани для обоих полов; полезными постановлениями он обуздал распущенность нравов, развращение молодежи, беспорядочность женщин. Он был удачливее в исправлении города и государства, чем собственного дома, опозоренного развратной Фаустиной.

Он очень заботился о том, чтобы не обременять народ, и первым средством для этого была разумная экономия в государственных финансах, которых он избегал истощать необдуманными раздачами. В этом он проявил такую твердость, что после большой победы над маркоманами отказал победившим солдатам в требуемой ими награде. «Все, что вам дадут сверх положенного, – сказал он им [9], – придется выжать из крови ваших отцов и родственников». В крайней нужде, вместо того чтобы обложить провинции новыми налогами, он предпочел продать мебель и драгоценности своего дворца. Он выставил на продажу статуи и дорогие картины, украшавшие его покои, золотую и серебряную посуду, драгоценные камни, собранные Адрианом с большими затратами, и даже гардероб императрицы и золотые и шелковые ткани, которые она носила. Эта распродажа длилась два месяца и доставила Марку Аврелию средства для покрытия военных расходов. После победы он объявил, что выкупит все, что был вынужден продать, и вернет деньги тем, кто пожелает их получить. Но в этом он предоставил полную свободу, никоим образом не притесняя ни тех, кто возвращал купленное, ни тех, кто оставлял его у себя. Едва ли нужно говорить, что государь, столь исполненный доброты, не допускал, чтобы с народа требовали больше установленного, и строго наказывал взяточников. Он даже прощал долги казне и государственному казначейству в тех случаях, когда нужда в деньгах была острой, но взыскание казалось ему слишком обременительным. Дион упоминает о такой мере, предпринятой Марком Аврелием и распространявшейся на срок в сорок шесть лет, как раз когда возобновление войны с маркоманами требовало от него больших расходов.

Бедствия народов и городов всегда находили в нем готового помощника. Во время голода он бесплатно раздавал по всей Италии привозной хлеб, большие запасы которого собрал в Риме. Он восстановил Смирну, Эфес, Никомедию, разрушенные землетрясениями, и Карфаген, опустошенный пожаром.

Даже удовольствия и зрелища, которые он считал необходимыми для толпы, не казались ему недостойными его забот. Он понимал всю их пустоту, и когда присутствовал на них, вместо того чтобы предаваться праздному развлечению, занимался полезными делами: читал, делал пометки на письмах, принимал просителей. Но его равнодушие и презрение к играм не мешали ему угождать вкусу народа, который их жаждал. Он устраивал их с великолепием, и на одном празднестве выставил сто львов, которые были убиты стрелами. Даже находясь вдали от Рима, он не хотел, чтобы его отсутствие лишало народ развлечений, и поручал самым богатым сенаторам нести расходы, согласно обычаю, всегда соблюдавшемуся в республике. Он счел нужным опровергнуть делами слухи, распространившиеся по поводу отправления гладиаторов, которых он взял на войну с маркоманами. Говорили, что он намерен отменить публичные зрелища и принудить всех к суровой жизни философов. Это побудило его проявить еще большую снисходительность в этом вопросе, и он даже допустил излишество, разрешив представления пантомим, столь вредных для добрых нравов и запрещенных некоторыми из его предшественников, которые, впрочем, не так уважали добродетель, как он. Лишь в расходах на игры он ввел некоторую умеренность, ограничив жалованье актеров пятью золотыми [10] и запретив давать им больше десяти.

Из всего сказанного видно, что доброта была основой характера Марка Аврелия. Он так любил эту добродетель, что обожествил ее и построил ей храм на Капитолии. Он проявлял ее даже к преступникам, и для наказания преступлений обычно довольствовался более мягкими мерами, чем те, что предписывались законами. Претор, заслуживший своим дурным поведением лишение должности, сохранил у Марка Аврелия свой титул и был лишен только исполнения обязанностей, переданных его коллеге. Он терпеливо сносил дерзкую свободу тех, кто не боялся проявлять к нему неуважение. Человек с очень дурной репутацией, опозоривший себя позорным ремеслом гладиатора, явился просить должность. Марк Аврелий посоветовал ему сначала исправить дурное впечатление, которое он произвел на публику. «Я в таком же положении, как и многие другие, – нагло ответил проситель. – Я видел, как преторами становились мои товарищи по фехтованию». Этот ответ был упреком самому государю, но он ответил на него лишь мягкостью.

Всегда склонный прощать обиды, нанесенные ему лично, ничто не могло поколебать его великодушную доброту – ни тяжесть преступлений, ни страх, что безнаказанность породит новые. Он позволил сохранить не только жизнь, но и состояние, и положение даже тем, кто был виновен в явном мятеже и поднимал оружие против него и его сына; а если некоторые и были казнены, то не по его приказу.

Римская политика всегда обращалась с иностранными правителями сурово, но Марк Аврелий не желал отступать от своей снисходительности и в их отношении. Он ограничился лишь ссылкой в Британию сатрапа Тиридата, который, как я уже говорил, спровоцировал волнения в Армении; и мы увидим, что он проявил такую же мягкость по отношению к Ариогезу, царю квадов.

Пролитие крови, даже самых ничтожных людей, внушало ему ужас. Он смягчил жестокость гладиаторских боев, заменив мечи и острые оружия на рапиры, чтобы сражающиеся, подобно атлетам, не подвергали свою жизнь опасности. Когда ребенок, танцевавший на канате, разбился насмерть при падении, Марк Аврелий распорядился, чтобы впредь под канатами, на которых упражнялись акробаты, стелили матрасы, и эта мера сохранилась. Ко времени Диоклетиана еще существовал обычай натягивать сети под канатоходцами.

Льва, приученного пожирать людей, выставили на потеху народу, чье неразумное любопытство заглушает все человеческие чувства. Марк Аврелий отказался смотреть на это зрелище и не пожелал даровать свободу укротителю льва, несмотря на горячие требования толпы. Он заставил их замолчать, приказав глашатаю провозгласить от его имени, что этот человек не совершил ничего, заслуживающего награды. В этом случае он погрешил избытком доброты.

Доброта Марка Аврелия, как я уже отмечал, не всегда соблюдала должные границы, и он не сумел удержаться на той разумной середине, которая, избегая жестокости, не впадает в слабость. Он был чрезмерно снисходителен ко всем, кто его окружал. Я уже указывал на серьезную ошибку, которую он допустил по этой причине, разделив власть со своим братом. Его мягкость в отношении жены и сына также дает нам повод повторить это наблюдение.

Ничто не было ему так дорого, как философия, но эта похвальная любовь из-за его уступчивости стала причиной многих несправедливостей. Поскольку было известно, что философия – верный путь к милости императора, многие занимались ею не для совершенствования ума и сердца, а ради карьеры. Они надевали маску философа, не имея соответствующих убеждений, а доброта Марка Аврелия делалась жертвой их лицемерия. Они наживали богатства, получали должности, злоупотребляли властью, причиняя вред как частным лицам, так и государству.

Снисходительность Марка Аврелия к преступникам заходила слишком далеко. Вот один пример.

Шарлатан на Марсовом поле, взобравшись на дерево, вещал собравшейся толпе, что огонь падет с неба и наступит конец света, когда он сам превратится в аиста. В назначенный день он спустился с дерева и выпустил аиста, спрятанного у него за пазухой. Но его замысел не ограничивался этим грубым обманом: он преследовал опасную и преступную цель. Сообщники злоумышленника должны были поджечь город в разных местах и воспользоваться хаосом для грабежа. Однако мошенника схватили до исполнения плана и привели к императору, которому он во всем сознался. Такое преступление, несомненно, не заслуживало никакого снисхождения, но Марк Аврелий его простил.

Подобным преувеличением добродетели этот государь дал повод усомниться в его искренности и прямоте. Многие считали, что в его чрезмерной мягкости была доля притворства, что тщеславие играло здесь большую роль, чем истинные чувства сердца, которые, будучи подлинными, проявляются просто, без напыщенности. Дион опровергает это обвинение, указывая на неизменную последовательность поведения Марка Аврелия, который в течение стольких лет – сначала при Антонине, а затем за двадцать лет своего правления – ни разу не изменил себе.

Надо признать, что это доказательство весьма убедительно, и было бы явной несправедливостью сомневаться в том, что сердце Марка Аврелия было склонно к доброте. Но разве боязнь осуждения и страсть к похвалам не примешивались к чувствам его прекрасной души и суждениям очищенного разума? Трудно в этом увериться; и в дальнейшем изложении его истории мы встретим примеры, настолько преувеличенные, что в их искренности сложно поверить.

Государь, столь жаждавший славы добродетельного, конечно, не мог пренебрегать справедливостью, которая есть строгий долг. Права казны всегда давали злонамеренным людям повод устраивать неприятности мирным гражданам и возбуждать против них ненавистные тяжбы. Марк Аврелий предупредил это злоупотребление. Он не только отвергал доносы, направленные на увеличение его доходов и способные привести к выгодным для него конфискациям, но и восстановил древние указы против лжедоносчиков, предписывающие их наказание.

Вообще он строго следил за отправлением правосудия и сам тщательно его осуществлял. Он резко осуждал поспешность в судебных решениях и заставил претора заново рассмотреть уголовное дело, которое было решено наскоро, выслушав обвиняемых еще раз. Сам он иногда тратил одиннадцать-двенадцать дней на изучение и обсуждение важного процесса, не жалея ни времени, ни сил, когда речь шла об установлении истины.

«Ибо он был чрезвычайно трудолюбив, – добавляет историк [11], – и подходил ко всем делам с должной мерой. Он не говорил, не писал, не делал ничего, что не было бы тщательно обдумано; и порой то, что другим казалось малозначительным, занимало его целыми днями». Он считал, что государь никогда не должен принимать решения легкомысленно, поскольку небрежность в малом подрывает доверие к его действиям даже в важных вопросах.

Его любовь к труду и стремление ускорить судебные разбирательства, затягивание которых так изнурительно и разорительно для граждан, побудили его сократить чрезмерное количество нерабочих дней в судах. Он увеличил число заседаний в году до двухсот тридцати. В наше время год далеко не так заполнен.

Марк Аврелий издал несколько указов, в которых проявились его справедливость и заботливое внимание к общественному благу.

Суровость древнего римского права была такова, что только родственники по отцовской линии наследовали друг другу; таким образом, матери не наследовали своим детям, а дети – своим матерям. Тит Антонин начал смягчать эту жестокость и сенатусконсультом [12], изданным при его власти, даровал несчастным матерям, которые, вопреки естественному порядку, видели смерть своих детей раньше своей, слабое и печальное утешение – быть по крайней мере их наследницами. Марк Аврелий дополнил это постановление необходимым добавлением, призвав детей к наследованию после матери. Впоследствии это смягчение было расширено христианскими императорами.

Поскольку одной из важнейших задач общественного управления является опека над несовершеннолетними, Марк Аврелий сделал этот вид дел особым ведомством одного из преторов, тогда как ранее обычай и закон возлагали эту обязанность на консулов, которые, будучи заняты множеством других забот, не могли уделять ей должного внимания.

Он обратил свой взор и на вопросы гражданского состояния, всегда чрезвычайно важные, особенно среди народов, признающих наибольшее возможное различие между людьми – различие между свободой и рабством. Чтобы каждый гражданин мог легко доказать свое состояние, если оно оспаривалось, Марк Аврелий восстановил древнее постановление Сервия Туллия [13], отмененное из-за неупотребления. Он повелел, чтобы имя каждого свободнорожденного ребенка, появившегося на свет в Риме, в течение тридцати дней после рождения вносилось в архив казны при храме Сатурна; а для той же цели в провинциях были учреждены публичные реестры и хранилища. Как видно, это учреждение стало прообразом порядка, соблюдаемого у нас в отношении крещальных записей, который в последние годы был усовершеннован мудрым указом.

Марк Аврелий распространил на всех сенаторов обязанность, которую Траян наложил лишь на тех, кто стремился к должностям: иметь значительную часть своего состояния вложенной в земли Италии. Эта мера становилась все более необходимой из-за легкости, с которой он даровал право гражданства городам и народам, а следовательно, открывал доступ в сенат множеству лиц иностранного происхождения; так что существовала опасность, что Италия, бывшая центром и главой империи, превратится в простую провинцию для большинства членов первого сословия государства.

Таковы главные указы, изданные властью Марка Аврелия: в них следует отметить не только мудрость самих законов, но и осторожное стремление избегать ненужных нововведений, опираться на уже установленные основы и предпочитать восстановление древнего права тщеславной славе введения нового.

В этой деятельности император опирался на знания самых ученых юристов, среди которых история называет Цервидия Сцеволу, знаменитого учителя еще более прославленного ученика – великого Папиниана.

После этого обзора правления Марка Аврелия остается добавить несколько слов о его частной жизни. Нет нужды упоминать его воздержанность, умеренность и отвращение ко всяким излишествам. Достаточно заметить, что его жизнь всегда была серьезной, всегда занятой обязанностями высшего сана. Обычно он ел один, и ему ставили это в упрек. Но на то были две причины: с одной стороны, он хотел беречь время и не тратить на долгие трапезы часы, которые считал лучше употребленными на работу; с другой – он желал оставить своим друзьям полную свободу и не стеснять их необходимостью присутствовать за его столом.

Возвращаюсь к хронологии событий, начиная с Маркоманской войны, но прежде упомяну о смерти философа Перегрина – события странного, единичного, дата которого соответствует этому месту повествования.

Мы знаем Перегрина главным образом по сочинению, которое Лукиан написал по поводу его смерти, свидетелем которой он был; и это сочинение необходимо для того, чтобы составить верное представление об этом ложном философе, который своей дерзкой лицемерной наглостью обманывал даже людей, стоявших выше толпы, так что Авл Геллий, его современник, упоминает о нем с большим почтением. Тем не менее, это был плут, умевший прикрывать философской мантией, тогда уважаемой, самые ужасные преступления и пороки; а наименьшим из его недостатков была безумная тщеславность и нелепая жажда славы, которой он в конце концов принес в жертву даже свою жизнь.

Перегрин, уроженец Пария, города близ Лампсака на берегу Геллеспонта, вел в молодости крайне распутную жизнь и даже навлек на себя из-за дурного поведения неприятности, из которых выпутался весьма недостойно, с большим позором и при помощи денег. Эти первые преступления привели его к отцеубийству. Ему казалось, что его отец живет слишком долго, и, нетерпеливо желая вступить в наследство, он задушил его. Шум, поднятый среди его сограждан этим гнусным поступком, вынудил Перегрина бежать. Он скитался по разным странам и, попав в Палестину, принял там христианство как средство спасения в бедственном положении, в котором оказался. Ибо я не могу поверить, что он сделал это искренне или что его обращение было честным. Мне кажется гораздо более вероятным, что человек, запятнанный преступлениями до и после исповедания христианства, лишь временно надел маску, а христиане – люди простые, чуждые хитрости, исполненные искренности и чистосердечия – были обмануты законченным лицемером.

Он так очаровал их, что они возвели его в священный сан: став священником или даже епископом, он был арестован по этому поводу и заключен в тюрьму во время гонений при Траяне или, что более вероятно, при Адриане. Лукиан, заклятый враг христиан, здесь, против своего желания, воздает славное свидетельство их милосердию и усердию к тем, кто страдал за дело их божественного Учителя. Они почитали Перегрина как исповедника Иисуса Христа и не упускали ничего, чтобы вызволить его из оков. Не сумев добиться этого, они доставляли ему все возможные облегчения. Каждое утро у дверей тюрьмы, говорит Лукиан, можно было видеть старух, вдов и детей-сирот. Их начальники (то есть, по-видимому, священники и диаконы) подкупали тюремщиков и, входя в темницу, проводили ночи со своим собратом, принося туда еду и сопровождая трапезы благочестивыми беседами и чтениями. Перегрин содержался в Сирии, и из многих городов Малой Азии приходили к нему депутации христиан с подаяниями. «Ибо невозможно поверить, – продолжает тот же писатель, – с каким рвением и усердием христиане действуют в таких случаях. Они научились от своего Учителя считать всех братьями; и, отрешившись от жизни, утешаясь мыслью о блаженном бессмертии, они расточают свое имущество, считая, что пользование им принадлежит всем сообща».

Перегринус был готов принять смерть из-за суетной славы, если верить Лукиану: и в этом нет ничего невозможного, поскольку тот же мотив впоследствии, как мы увидим, бросил его в пламя. Но Бог не позволил, чтобы лицемер удостоился в глазах людей священного венца мученика. Наместник Сирии, любивший философию и словесность, счел нужным проявить снисхождение к человеку, выдававшему себя за философа; или же он презирал его настолько, что не счел достойным даже зрелища казни. Поэтому он отпустил его и даровал свободу.

Перегринус еще некоторое время играл роль христианина, сочетая её, по сообщению Лукиана (что в этой части кажется малоправдоподобным), с атрибутами киника – плащом, сумою и посохом. Но в конце концов, уличённый в нарушении христианских обрядов – то есть разоблачённый христианами как обманщик, слишком долго их дурачивший, – он был изгнан из их общества и тем лишён подаяний, доставлявших ему до того обильное пропитание.

Тогда он оказался в крайней нужде, ибо ранее отказался от отцовского наследства, оценённого в тридцать талантов [14], в пользу своих сограждан, дабы замять обвинения в отцеубийстве, в котором был виновен. Лишившись христианской милостыни, он попытался оспорить это дарение, но не смог добиться отмены добровольного акта. Вновь он предпочёл покинуть отечество, где был слишком опозорен, и, удалившись в Египет, всецело предался кинической бесстыдности, сделав основой своего существования восхищение глупцов, принимавших его дерзость за свободомыслие, а наглость – за добродетель. Вероятно, тогда же он принял прозвище Протей, которым весьма гордился и которое ему прекрасно подходило после всех превратностей жизни, менявшей столько обличий.

Утвердившись в кинической распущенности, он возжелал явить свои таланты на величайшей сцене мира и прибыл в Рим. Там он лаял на всех, особенно на императора, чьё милосердие и кротость (речь, видимо, о Тите Антонине) сулили ему безнаказанность. Он не ошибся: император презрел наглость Перегринуса и даже отчасти почтил имя философа, которым тот прикрывался. Однако префект города, человек благоразумный, счёл нужным предотвратить последствия бесчинств, находивших почитателей, и изгнал опасного киника из Рима. Эта немилость лишь прибавила славы Перегринусу, и его сторонники воспользовались случаем превознести его как благородного философа, изгнанного за свою свободу.

Он отправился в Грецию, где продолжил прославляться поношением всего. Знаменитый литератор, занимавший высокое положение среди греков (это описание, вероятно, указывает на Герода Аттика), на свои средства провёл воду в Олимпию, где её не хватало. Это великолепное и полезное деяние, которое все восхваляли, стало предметом нападок Перегринуса. Он утверждал, что снабжать город, собиравший всю Грецию, столь необходимым, как вода, – значит изнеживать греков, тогда как следовало закалять их, приучая терпеть жажду. Сам же он, однако, жажды не терпел и пил ту самую воду, чьё употребление считал пагубным для других. На сей раз его филиппики не удались. Разгневанная толпа едва не побила его камнями, и он избежал смерти, лишь укрывшись в храме Олимпийского Зевса. На следующих Олимпийских играх он пропел палинодию, публично восхвалив того, кому Греция была обязана водопроводом в Олимпии.

Это происшествие запятнало его славу, которая, впрочем, основанная на безумных хвастовствах, не могла быть долговечной. Он с горечью видел, как остывает восхищение им, и не знал, как вновь разжечь его, исчерпав все уловки, подсказанные его безмерным тщеславием. Наконец, он придумал нечто, что никому бы не пришло в голову: во время Олимпийских игр 161 года от Р. Х. он торжественно объявил, что на следующих играх, перед лицом всей Греции, бросится в пламя костра. Как видно, он брал срок. От одних игр до других проходило четыре года, и за это время старик, каковым он тогда был, мог надеяться, что более лёгкая смерть избавит его от исполнения обещания. Если он тешил себя этой мыслью, то ошибся. Его жизненный путь продлился до Олимпийских игр 165 года, и пришлось исполнять обязательство, ибо безумное тщеславие, заставившее его дать его, не позволило отступить. И вот он явился на игры и с помпой, способной ослепить толпу, начал готовить своё представление.

Из рассказа Лукиана, бывшего очевидцем событий, мы узнаём, что ученик Перегринуса по имени Теаген обратился к толпе с речью, восхваляя своего Протея и его решение умереть в огне, подобно Гераклу. Он ставил его выше Диогена, Антисфена, основателя кинической школы, Сократа; сравнивал его с Зевсом. «Два величайших чуда вселенной, – говорил он, – это Олимпийский Зевс и Протей. Но первый – творение Фидия, а второй – самой природы. Увы! Сей достойный предмет нашего почитания ныне перейдёт от смертных к богам, вознесённый пламенем, которое станет его колесницей, и оставит нас сиротами». Произнося это, он так размахивал руками, что вспотел, лил слёзы, хватал себя за волосы, словно желая вырвать их, но осторожно, чтобы не дернуть слишком сильно. Киники, сопровождавшие его, положили конец комедии, уведя оратора и стараясь его утешить.

Не без необходимости Перегрин Тай [примечание 1] приводил в действие все эти пружины. Многие догадывались об истинном мотиве его отчаянного решения и обвиняли его в тщеславии. Было известно, что он вовсе не отличался храбростью и что смерть, лишенная помпы и блеска, не раз пугала его. Лукиан сообщает, что, пересекая с ним Эгейское море на одном корабле, он видел, как тот, при первых признаках бури, забыл всю свою философию и начал причитать вместе с женщинами. За несколько дней до смерти у него случился приступ лихорадки, вызванный, вероятно, невоздержанностью. Врач, которого он вызвал, застал его катающимся по земле, кричащим, что он не может вынести жара, пожирающего его, и умоляющим дать ему холодной воды, чтобы освежиться. Прописав ему то, что считал нужным, врач заметил, что, поскольку он так страстно желает умереть, лихорадка – это для него удача, ибо она приведет его в могилу без помощи костра или огня. «Большая разница, – ответил Перегрин. – Смерть в постели не будет столь же славной».

Подобные черты выдавали его. Кроме того, всю его жизнь была описана и изображена в самых ярких красках человеком, который хорошо его знал и который, как только Теаген закончил свою речь, поспешил возразить ему и, не дав собравшимся разойтись, нарисовал портрет Перегрина, не способный вызвать к нему восхищение. Действительно, многие из присутствующих остались убеждены, что этот лжефилософ был совершенно прав, желая погибнуть в огне, который является казнью, предназначенной нечестивцам и отцеубийцам.

Однако Перегрин ничуть не смутился и, рассчитывая на глупость толпы, льстил себя надеждой, что необычность его смерти принесет ему те аплодисменты, которых он добивался в качестве награды. Кроме того, он уже не был полностью волен отказаться от своего намерения: киники, которые, не принося такой же жертвы, как их предводитель, претендовали на часть его славы, подталкивали его вперед и не позволили бы ему повернуть назад.

Поэтому он держался стойко и думал только о том, как придать блеск и помпезность исполнению своих обязательств. Последние дни своей жизни он посвятил составлению для всех главных городов мира посланий, наставлений и своего рода политических и нравственных завещаний, которые он отправил с некоторыми из своих учеников, велев им называть себя гонцами из царства мертвых.

Приближаясь к роковому дню, он предстал перед собранием в Олимпии и в речи изложил мотивы принятого им решения. Изобразив себя в лучшем свете, восхваляя опасности, которым он подвергался, и страдания, которые он перенес ради продвижения философии, он заключил тем, что хочет увенчать свою золотую жизнь достойным концом; что, прожив, как Геракл, он намерен умереть, как Геракл, и, подобно ему, исчезнуть в воздухе. «Я хочу, – добавил он, – своим примером научить людей, как следует презирать смерть. Так что если у Геракла был лишь один свидетель его смерти – Филоктет, то свидетелями моей должны стать все люди».

Лукиан с большой долей вероятности предполагает, что план Перегрина заключался в том, чтобы стяжать славу добровольной смерти, не доводя дело до исполнения. Он надеялся, что его восхитительная стойкость вдохновит всех слушателей силой удержать его и помешать его замыслу. Действительно, нашлись несколько простаков, которые, проливая слезы, кричали ему: «Останьтесь для счастья Греции!» Но другие, более решительные и менее склонные к обольщению, выкрикивали совсем иное: «Пусть исполнит то, что обещал». Перегрин был потрясен: бледность, уже прежде заметная на его лице, усилилась; он весь дрожал и, не в силах закончить речь, решил удалиться. Огромная толпа проводила его – зрелище, льстившее его тщеславию. Он вновь обрел присутствие духа и самоуверенность и с удовольствием смотрел на толпу, следовавшую за ним, не задумываясь о том, что преступников, которых ведут на казнь, сопровождают еще лучше.

Когда слава игр угасла, Перегрин объявил, что совершит свой замысел следующей ночью. Костёр был приготовлен заранее: в вырытой шестифутовой яме сложили груду самого сухого и легко воспламеняемого дерева, обложенную хворостом и лозой. Перегрин дождался восхода луны, желая, чтобы этот светило осветило столь прекрасное зрелище и стало его свидетелем. Затем он выступил в сопровождении своих верных киников, неся в руке факел – как он сам, так и вся его свита. Подойдя к костру, Перегрин остановился напротив, а его спутники подожгли его со всех сторон. Когда пламя мгновенно взметнулось вверх, Перегрин сбросил плащ, котомку и свой посох – соперник палицы Геракла – и предстал в грязной рубахе. Он взял ладан из рук одного из своих служителей и, повернувшись к югу (ибо это было частью церемонии), бросил ладан в огонь. Затем он произнес несколько слов: «Гении моего отца и матери, примите меня благосклонно». Все удивились, что он призывает гения отца, которому сам же и лишил жизни. Возможно, он хотел тем самым опровергнуть слухи, ходившие на этот счет. Как бы то ни было, после этого краткого обращения он прыгнул в середину пламени и мгновенно скрылся из виду.

Лукиан, присутствовавший при этом, нашел в этой трагикомической сцене прекрасный повод для упражнения своего таланта к насмешке, и его злые шутки так разозлили киников, что они готовы были наброситься на него с палками. Он удалился и по дороге встретил множество любопытных, которые опоздали и пришли, когда всё уже свершилось. Устав от их расспросов, он отомстил им, украсив свой рассказ выдуманными чудесами, вроде коршуна, вылетевшего из пламени. Его слушали с жадностью, и он с удовольствием наблюдал, как его ложь обретала жизнь. Немного позже он встретил почтенного старца с бородой, который с энтузиазмом рассказывал собравшейся толпе, что видел, как коршун взмыл в небо с костра.

Такова была кончина безумного Перегрина, человека, который, по словам Лукиана, никогда не ставил себе целью истину, всегда сообразовывая свои поступки и слова с тщеславием и аплодисментами толпы; одержимый слепой манией до такой степени, что бросился в пламя, чтобы добиться похвал, которых сам же лишил себя тем самым поступком, который должен был их заслужить.

Примечания:

[1] Две тысячи пятьсот ливров.

[2] КАПИТОЛИН, «Марк Аврелий», 8 и «Вер», 4.

[3] ЛАМПРИДИЙ, «Жизнь Коммода», 1.

[4] ДИОН КАССИЙ у СУДЫ, «Мартиос».

[5] ПЛАТОН, «Государство», V.

[6] ДИОН КАССИЙ, LXXI, 33.

[7] КАПИТОЛИН, 22.

[8] ДИОН КАССИЙ, LXXI, 34.

[9] ДИОН КАССИЙ, LXXI, 3.

[10] Пять золотых монет эквивалентны ста двадцати пяти денариям, или шестидесяти двум ливрам и десяти су. Десять таких монет составляют сто двадцать пять ливров.

[11] ДИОН КАССИЙ, LXXI, 6.

[12] Этот сенатусконсульт в праве называется Тертуллианским – по имени Тертулла, который был консулом в момент его принятия. Текст «Институций» приписывает его Адриану, либо по ошибке, либо отождествляя Тита Антонина с именем его приемного отца. Я не буду подробно останавливаться на положениях этого постановления, равно как и на сенатусконсульте Орфитиана, изданном при Марке Аврелии. Эти вопросы относятся к компетенции юристов.

[13] См. «Римскую историю», т. I, стр. 282.

[14] Девяносто тысяч ливров.